Проклятье Драко Малфоя

Наступившая после оглушительного рёва тишина была максимально неестественной. Она ощущалась не как мирная обволакивающая пустота, когда лес затихает перед рассветом, оставляя после себя чувство внутреннего равновесия и покоя. Нет, это было давление, которое не прекращало бить набатом по вискам, цепляясь за всё её сознание, буквально вырывая из внутренних размышлений в оглушительную реальность. Создавалось ощущение, будто вода затекает в уши плотной ватной массой, стирая привычные звуки ночного леса. Уже не было слышно шелеста травы или встревоженных криков птиц. Мир вокруг буквально замер, затаил дыхание, ожидая чего-то пугающего. Того, что должно было случиться, но никак не случалось. Даже воздух, казалось, перестал двигаться, застыв в каком-то первобытном древнем ожидании. И эта неподвижность была страшнее любого шторма посреди неспокойного моря. Она была неестественной, неправильной. В этой оглушительной паузе мир казался декорацией, лишённой красок. Вокруг, словно оседающая пыль после взрыва, застыло само время, прижимая к холодной земле и заставляя ловить каждый шорох. Привычные законы логики, за которые так хотелось зацепиться, сейчас рассыпались, оставляя лишь пульсирующий страх, который невозможно было унять простым усилием воли. Стоя на холодной каменистой земле, Гермиона всё не решалась открыть глаза, зажмурив их с такой силой, будто произойдёт настоящий апокалипсис, если те откроются хотя бы на миллиметр. Она старалась дышать медленнее и равномернее, оттянуть неизбежность хотя бы на какое-то время, чтобы дать себе рассрочку от надвигающейся бури. Её глаза вмиг отяжелели, словно к ним привязали огромного веса гирю, и, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по всему телу от макушки до кончиков онемевших пальцев, которые всё ещё судорожно сжимали палочку, — древко в руке казалось сейчас единственной ниточкой, связывающей её с реальностью, и от того, как оно нагрелось в ладони, отзываясь на страх и напряжение, Гермиона ощутила отчаянное желание жить. Воздух вокруг больше не был плотным, тягучим, почти осязаемым, как минуту назад, — он снова стал обычным, влажным, пахнущим хвоей и прелой листвой. И это возвращение к нормальности почему-то пугало сильнее, чем магия, которая только что едва не разорвала её на множество маленьких частичек. Казалось, что сейчас идеальное время сделать этот роковой шаг вперёд и наконец отпустить сидящий на плечах камень тревожности. Сделав глубокий судорожный вдох, Грейнджер почувствовала, как лёгкие обжигает холодом. Она буквально не могла надышаться, наконец-то почувствовав привычную и такую желанную волну кислорода, нахлынувшую на неё огромной волной, поэтому начала жадно глотать воздух, делая один за другим рваные вдохи. Сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми толчками в висках, и, ощущая из-за этого неприятную тошноту, она считала каждый удар, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Где-то в груди неистово болело, будто она проглотила какой-то огромный комок. Ей было важно понять и показать это самой себе — она жива. Дракон не убил её. Не сжёг, не растерзал и не обратил в пепел одним движением когтистой лапы или выдохом пламени. Она так и продолжала стоять на холодной земле. Продолжала дышать вечерним воздухом, чувствуя, как острые камешки впиваются в подошву обуви. И это простое, такое банальное ощущение вдруг показалось ей самым важным и ценным из того, что она испытала за последнее время. Еле подняв руки, она почувствовала, как сильно потяжелели собственные конечности. В данный момент она не понимала: это стресс или её изнеможённое физическое состояние. Как только прохладные пальцы коснулись век, она со всей силы нажала на них так, чтобы под тонким слоем кожи буквально замерцали белые пятна. Гермиона пыталась настроить себя на то, что всё будет хорошо, что она откроет глаза и мир не перевернётся и не развалится на две части. Но воспоминания о последних нескольких секундах перед тем, как она зажмурилась, не давали покоя, отчего холод, разливающийся по венам, буквально вырывал её из пугающих воспоминаний. Она была храброй, никогда не боялась идти вперёд, но, когда перед тобой стоит гигантский зверь, все мысли о героизме убегают куда-то под ближайшее дерево, желая слиться с ним, превратившись в единое целое. Но всё-таки, невероятно медленно открыв глаза, она попыталась проморгаться, хотя и возникало отвратительное ощущение, будто в них насыпали толстый слой сухого песка. Они болели от сильного напряжения, и Гермиона чувствовала себя так, словно не стояла на поляне, зажмурив глаза, а провела несколько часов, плача в подушку в собственной спальне. В её теле возникла невероятная усталость, которая навалилась огромной волной и совсем не помогала справиться с этим оцепенением. Поэтому всё, что Грейнджер сейчас видела, была пугающая темнота, пока на том самом месте, где совсем недавно стоял гигантский монстр, не обнаружился силуэт. Сглотнув, она невольно начала всматриваться в скупые очертания, мысленно пытаясь дорисовать неточный образ. Но чем больше глаза привыкали к сумеркам, тем лучше она видела происходящее вокруг. Сгорбленный, неестественно неподвижный, он смутно вырисовывался на фоне серых камней, почти сливаясь с ними в темноте. Кто-то еле стоял на ногах, опустив голову, опираясь руками на собственные колени, и тяжело, прерывисто дышал. В каждом контуре фигуры, смутно вырисовывавшейся в сумерках, сквозило такое запредельное истощение, будто само превращение выпило все жизненные соки. Борьба с гравитацией выглядела почти жалкой в своей немой безнадёжности, а воздух вокруг всё ещё дрожал, пропитанный остаточным электричеством, которое кололо кожу тысячами мелких иголок. Было физически больно смотреть на эту ломаную линию плеч, лишённую всякой защиты. Было видно, как каждый вдох давался ему с трудом, будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым и густым, чтобы наполнять лёгкие. Плечи ходили ходуном, спина, казалось, вот-вот сломается под тяжестью невидимого груза, и в этой позе было что-то до боли знакомое, до ужаса узнаваемое. Создавалось ощущение, что она знает волшебника, который сейчас находился напротив. Но это был бред и не могло иметь ничего общего с реальностью, в которой она сейчас оказалась. Его пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань мантии чуть выше колен, дрожали так сильно, что, казалось, он вот-вот порвёт плотный материал. Костяшки на руках были обветренные и испачканные сажей. Они белели в лунном свете, словно голые кости. Эта поза — сгорбленная, вымученная — выдавала в нём человека, который только что прошёл через мясорубку превращения и теперь из последних сил цеплялся за собственные ноги, чтобы не рухнуть на камни, не разодрав колени. Замерев, Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с порывом ветра, гуляющим по окружающей их местности. Тяжело и рвано вздохнув, она прошлась взглядом по человеку, стоящему перед ней и еле держащему себя на ногах. Всё ещё онемевшие пальцы сильнее сжали древко палочки — сделали это так сильно, что костяшки вмиг побелели, — и очень медленно сделала шаг вперёд. Колени дрожали, ноги плохо слушались, но она заставила себя выпрямиться и ступить вперёд ещё раз, прямо туда, где уже угадывался силуэт. Даже в такой темноте его волосы казались слишком светлыми, они падали на вытянутое лицо, буквально нависая над глазами. Спутанные пряди, казалось, лежали клочьями и находились в ужасном беспорядке. И было в этом что-то неправильное, ведь обладатель этих самых волос обычно держал всё под контролем и выглядел чертовски аккуратно и привлекательно. Его широкие плечи были наклонены вперёд, будто под тяжестью невидимого груза, и эта сутулость, казалось, ясно показывала, насколько он устал. Поза была сломленной и настолько непохожей на ту хищную, напряжённую грацию, которую совсем недавно показывал дракон. И оттого у неё сжалось сердце. Одежда, в которой она видела его сотни раз в министерских коридорах, была пыльная, и с такого расстояния казалась изодранной. Но, шаг за шагом подходя ближе, Гермиона понимала, что ей совершенно не кажется. Мантия, в которой он находился, была до боли знакомой, и странное ощущение отдавалось где-то в районе грудной клетки. Одеяние невыразимца. Палочка в её руке дрогнула и опустилась. Резко придя в себя, она взметнула её снова. Колени дрожали так сильно, что стоять было почти невозможно. Гермионе пришлось сжать зубы, чтобы рука с палочкой не опустилась. Каждая тень в темноте теперь казалась новым монстром, а тишина — ловушкой. Страх перемешивался с шоком, выбивая из головы все мысли и оставляя только сильную пульсацию в висках. — Малфой? — голос прозвучал хрипло, он был чужим и отдавал испуганным шёпотом, который ветер тут же унёс куда-то в темноту. — Драко? Фигура перед ней вздрогнула. Очень медленно, вымеряя каждое движение, словно оно причиняло невероятную боль, человек поднял голову, и Гермиона наконец увидела его лицо. Синева под глазами казалась почти чёрной, резко контрастируя с восковой бледностью щёк. Его взгляд был прикован прямо к ней, но в нём не было фокуса, хоть это и не мешало смотреть на неё так, словно она была единственным светлым пятном в нахлынувшей на него темноте. Дыхание вырывалось из груди с отзвуком неприятного свиста, оно было тяжёлым и влажным, словно разливалось по лёгким тягучим сиропом. На виске пульсировала тонкая вена, подчёркивая, какой ценой ему даётся каждый удар сердца. Даже в этом скудном свете он казался высеченной из камня статуей. Идеальные черты лица будто совсем не были тронуты его состоянием. Он выглядел неестественно, почти прозрачным, с синевой под глазами, которая казалась не тенью, а глубокими, затянутыми воронками, уходящими куда-то внутрь, в самую суть измождённого, измученного лица. Его губы были плотно сжаты и нервно подрагивали, словно он с трудом сдерживал эмоции и то, что рвалось наружу. Мужские скулы заострились настолько, что лицо казалось болезненно худым, обтянутым тонкой, почти прозрачной кожей, а глаза смотрели на неё с выражением, которого она никогда прежде не видела. В них не было ни привычной усмешки, ни высокомерного превосходства, ни даже той холодной, отстранённой вежливости, которой он отгораживался от всего окружающего его мира. В них была только боль. Открытая, ничем не защищённая. И казалось, что совсем не та, которую можно спрятать под маской, — эта боль была той, которую уже не было сил скрывать. Пошатываясь, Драко упирался руками о колени, пытаясь поймать хоть какое-то подобие равновесия. Было видно, что эта расслабленная поза давалась ему с трудом. Пальцы дрожали так сильно, что костяшки белели. Плечи ходили ходуном от прерывистого, тяжёлого дыхания, и каждое движение, казалось, требовало от него нечеловеческих усилий. Драко был похож на человека, который только что выдержал пытку, — обессиленный, опустошённый, едва живой. И в то же время он смотрел на неё с невероятным желанием жить в глазах. И, глядя на него, Гермиона вдруг осознанно поняла: дракон исчез, и ровно на его месте появился Малфой. И между этими двумя событиями не было ни секунды, чтобы кто-то другой мог появиться около пещеры. Не было ни вспышки аппарации, ни хлопка, ни искажения воздуха, ни малейшего признака чужого присутствия. Только красный свет, магическая буря, вибрации, пронизывающие всё вокруг, — и тишина. И наступившая в этой пустоте, которую заполнило ощущение беспомощности. Там, где только что возвышалась чешуйчатая гора, воздух всё ещё шёл рябью, как над раскалённым асфальтом. Клочья густого сизого дыма, пахнущего палёной шерстью и чем-то металлическим, медленно таяли, оседая пеплом на плечи Драко. Он выглядел чужеродно в этой дымовой завесе — слишком бледный, слишком человечный для того ужаса, который только что здесь царил. Но он был здесь. Всё это время. Это был именно он… — Грейнджер, — его голос сорвался, превратившись в хриплый, едва различимый шёпот, и она увидела, как его горло дрогнуло, будто он с трудом проглатывает что-то острое, колючее, что застревает в глотке и не даёт говорить. Дрогнув, она отступила в сторону, как будто ей только что дали пощёчину, и, сильнее раскрыв глаза, затаила дыхание. Палочка в её руке взметнулась вверх, нацелившись прямо в него, и только сейчас Гермиона, почувствовав холодное, надёжное древко в ладони, поняла, как сильно дрожит. Дрожит так, что кончик палочки описывает в воздухе неровные, судорожные круги, и если бы она сейчас попыталась произнести заклинание, то, скорее всего, промахнулась бы даже с такого расстояния. Но она не могла опустить руку и просто так стоять и смотреть на Малфоя, который продолжал стоять посреди поляны, на том самом месте, где только что был дракон, и смотрел на неё глазами, полными боли и отчаяния. Потому что, если она опустит палочку, если перестанет защищаться и позволит себе поверить в то, что видели её глаза, то весь её мир рухнет. И дело не в том, что именно он оказался тем самым существом, которое весь Аврорат искал так долго. Тут было важно совсем другое, и Гермиона пока не была готова признать то, что не догадалась. — Стой, — выдавила она, и голос, вопреки ожиданиям, прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя. — Не двигайся. Не… Запнувшись, Гермиона замерла, потому что не знала: верить ли своим глазам и тому, что она чувствует? Она не видела, как дракон испарился, представ перед ней Малфоем, но сложить два плюс два было самым лёгким и очевидным в этой ситуации. — Грейнджер, — повторил он, и в его голосе на этот раз проскользнуло что-то похожее на мольбу. Что-то такое, чего она никогда раньше не слышала в его интонациях — ни в школе, ни после войны, когда они сталкивались в министерских коридорах, ни в архиве, ни в её собственной квартире, когда он приходил к ней некоторое время назад и сбежал, будто испугавшись её вопроса про дракона. — Пожалуйста, дай мне… — Заткнись! — выкрикнула она, голос сорвался на визг, которого Гермиона сама от себя не ожидала. — Просто… заткнись и не двигайся. Я… мне нужно подумать. Она должна была подумать. Должна была взять себя в руки, отбросить эмоции, проанализировать факты, выстроить логическую цепочку, сделать выводы — как делала всегда. То, что умела делать лучше всего. Но в голове было пусто. Абсолютно, оглушительно, и в этой пустоте билась только одна липкая, нелепая, невозможная мысль: дракон — это Малфой. Дракон, которого она искала, которого изучала, о котором строила теории, спорила с Гарри, ссорилась с Гарри, спорила с самим Малфоем. Плакала в пустой квартире над обгоревшим плюшевым медведем. Это был он. Всё это время. Воспоминания нахлынули внезапно, захлестнули с головой, не давая дышать. Та первая ночь на озере — серебристая чешуя, переливающаяся в лунном свете, огромные крылья, разрезающие ночное небо, ледяные глаза, в которых отражались звёзды. Она стояла тогда за кустами, затаив дыхание, а теперь, глядя на Драко, стоящего перед ней, вдруг с ошеломляющей ясностью поняла: он был там. Он видел её. Он знал, что она наблюдает. Он… — Ты знал, — прошептала она, и голос её дрогнул. — В ту ночь на озере. Ты знал, что я там? Ты… — Нет, я… — Сглотнув, он посмотрел на неё, внимательно изучая каждую эмоцию на бледном лице. — Я знал, что там будут авроры, но то, что там была ты, узнал только на собрании. Опустив голову ещё ниже, так что его и так растрёпанные и запутавшиеся волосы упали ещё ниже, застилая глаза, он тихо, будто пытаясь скрыть свои чувства, вдохнул. Слова ударили больнее, чем любое заклинание. Она стояла, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от его сероватого, с глубокими тенями под глазами лица. Впервые за долгое время, за все их годы знакомства, на нём не было привычной усмешки, и она не слышала ни одного язвительного, направленного в её адрес слова. Только усталость и боль, а ещё небольшая толика надежды, отражающаяся в его глазах и проникающая глубоко в её душу, буквально выворачивая её наизнанку. — Это был ты, — повторила она, и на этот раз в её голосе не было вопроса. Только принятие того, что ещё минуту назад казалось невозможным. — В ту ночь на озере это был ты. Ты летел. Ты приземлился в воду. Ты… — Да, — подняв голову и смотря на неё, он будто пытался одним взглядом передать всё, что у него в душе, лишь бы не произносить этого вслух. — Это был я. Почувствовав, как земля уходит из-под ног, Гермиона невольно прикрыла глаза. Весь мир, который она так тщательно выстраивала по кирпичикам в ходе расследования, окончательно рухнул. Она смотрела на него, и перед глазами вспыхивали картинки из той ночи: огромные крылья, шум воды и этот пугающий, величественный силуэт дракона. Осознание того, что за мощью того зверя скрывался этот измученный, бледный человек, вызывало почти физическую боль в груди. Дышать стало трудно, словно воздух вокруг вдруг стал слишком разреженным. — Чёрт… как такое вообще возможно… Ты… кто ты? Тяжело дыша, она смотрела прямо на него, пытаясь сдержать эмоции. Ведь иначе, если Гермиона сейчас сорвётся окончательно, она не сможет спокойно поговорить с ним, обсудив всю эту ситуацию. Видя, как меняется его лицо, она попыталась ровно дышать, не отводя взгляд. — Понятия не имею. — Казалось, он впервые произносит это вслух. — Я, блядь, не имею ни малейшего понятия, что я такое, Грейнджер. Слова повисли в холодном воздухе, смешиваясь с паром от его рваного дыхания. Между ними всё ещё чувствовался странный жар, исходящий от земли — там, где всего минуту назад камни буквально плавились под весом дракона. В этой пустоте даже обычные звуки леса казались лишними. Гермиона всматривалась в его лицо, пытаясь найти в этих знакомых чертах хоть каплю прежней гордости, но видела только пугающую, почти прозрачную честность. В этом признании было столько голого, ничем не прикрытого отчаяния, что на мгновение стало трудно дышать. Перед глазами стоял не враг и не высокомерный аристократ, а загнанный зверь, запертый в собственном теле, как в клетке. Голос, надтреснутый и лишённый привычного лоска, звучал эхом из глубокого колодца, в который приходилось падать долго и мучительно, без всякой надежды достичь дна. Они продолжали смотреть друг на друга, практически не шевелясь, буквально впиваясь взглядами. Оба тяжело и размеренно дышали. Но отличия всё-таки были — у Гермионы сложилось ощущение, что она была напугана намного меньше, чем Малфой, и он чертовски уверенно это скрывал. — Чешуя? — Честно, Гермиона не собиралась поднимать эту тему, но за всё время расследования у неё скопилось слишком много вопросов, и просто так закрыть их, отбросив на задний план, она не могла. — Она твоя или мне её подбросили? Приподняв брови, он завис на долю секунды и потом, будто что-то вспомнив, начал закатывать рукав мантии. Было видно, что каждое движение давалось ему через силу, и было чертовски сложно преодолеть себя, чтобы открыть ей что-то ещё. Но, возможно, Гермиона и так знает слишком много? Как только графитовая ткань оказалась в зоне локтя, Грейнджер увидела небольшую рану, похожую на пятно. То ли ожог, то ли ушиб. С того расстояния, с которого она смотрела, было сложно разобрать, что именно она видит. — Видимо, моя. — Выдохнув, он внимательным взглядом осмотрел рану и провёл по ней указательным пальцем, еле касаясь кожи. — Увидел после превращения и не мог понять, что это, но, судя по всему, чешую терять мне нежелательно. С его стороны донёсся небольшой, но явно выразительный смех, от чего Гермиона невольно дёрнулась. И во всей этой ситуации он ещё пытался шутить? Сумасшедший. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Драко стоял, всё ещё прижимая пальцы к ране на руке, и в этом жесте было столько непривычной для него беспомощности, что Гермионе захотелось отвернуться. Лунный свет подчёркивал рваные края ткани его мантии и то, как сильно дрожали его плечи от ночного холода. Казалось, сама мысль о том, что его тело буквально рассыпается на части, лишая его человеческого облика, была для него страшнее, чем преследование авроров. — Не смешно. — Мне тоже. Я вообще-то красавчик и уродом становиться не планирую. Хватает одного скелета в шкафу. Облизав пересохшие губы, Гермиона внимательно посмотрела на его руку и сделала небольшой шаг вперёд. Еле заметный. — А шкура у Стоунхенджа? — Голос окреп, в нём появились новые нотки — страх будто начал отходить на задний план, пропуская на своё место любопытство и интерес. — Ты подкинул её, чтобы отвести подозрения? Молча рассматривая рану, он медленно перевёл на неё взгляд измученных серых глаз. В них отражалось то, что она точно не ожидала увидеть: стыд. — Я пытался защитить себя, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным, будто он выдыхал последние силы. — Ты начала копать слишком быстро, и я не знал, могу ли тебе доверять. Не понимал, что ты сделаешь, когда узнаешь… — А что я должна сделать, Малфой? — перебила она, чувствуя, как гнев, смешиваясь с облегчением, с нелепой, неуместной благодарностью за то, что, пройдя столько испытаний, упавших на его плечи, он жив. — Ты сжигаешь деревни, заставляешь исчезать людей. Ты… После брошенных ею эмоциональных слов взгляд Малфоя будто остекленел. И, явно переживая за произошедшее, он невольно повёл плечами, чуть дёрнувшись, рассматривая серьёзный взгляд напротив. — Я не сжигал деревню! — Его голос окреп, стал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась усталость. — Огонь вырвался случайно. Я не контролировал его… — Сглотнув, он откинул голову назад, смотря куда-то вверх, прямо в звёздное небо. — Это было первое превращение, мне было охуеть как страшно, Грейнджер. Я ничего не контролировал и испугался. И когда понял, что под моим огнём живые люди, захотел, чтобы они оказались в безопасности. — Сглотнув, он снова впился в неё взглядом. — Потом от Поттера я узнал, что они исчезли. — Исчезли? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Куда? — Понятия не имею. — Покачав головой, он явно старался скрыть отчаяние в голосе, но оно всё равно прослеживалось и сжимало её сердце. — Я не знаю, Грейнджер. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, почему это происходит. Я ничего не знаю об этом. О том, кем я становлюсь. Замолчав, он положил ладони на лицо и начал агрессивно растирать глаза, будто пытался перенести туда всё, что скопилось за последнее время. В повисшей между ними тишине было слышно только его прерывистое дыхание и бешеное биение её собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ветер стих, деревья замерли, и даже звёзды, казалось, перестали мерцать, глядя на них с холодным, равнодушным любопытством. Гермиона смотрела на него. На бледного, измученного, едва стоящего на ногах Драко, который только что был драконом — огромным, прекрасным, невозможным существом, способным одним взмахом крыла поднять бурю, одним выдохом испепелить всё вокруг. И не могла понять, что чувствует. Страх? Да, он всё ещё был — этот липкий, холодный, въевшийся в кровь за те секунды, когда она смотрела в глаза чудовища и ждала смерти. Гнев? Тоже был — глухой, тяжёлый, который ложился на его ложь и молчание, на то, что он позволил ей мучиться, искать ответы, когда знал всё с самого начала. Но было то, что заставило её опустить палочку и сделать ещё один, уже более уверенный шаг вперёд. И что-то внутри шептало: он не чудовище. Никогда им не был. — Почему ты показал мне? — спросила она, и её голос на этот раз прозвучал тихо, почти спокойно. Он молчал, и Гермиона видела, как его горло дрогнуло. И как он сглотнул, будто пытался проглотить что-то острое, колючее, что застревало где-то глубоко в глотке, не давало говорить. Видела, как его пальцы, всё ещё вцепившиеся в землю, побелели от напряжения. И как он борется с собой, с тем, что разрывает его изнутри. И что он так долго скрывал? Прятал и, возможно, даже отрицал. — Я понял, что могу тебе доверять. — Наконец слова вырвались из него, и голос его был таким тихим, что она едва расслышала произносимые Малфоем слова. — Ты единственная, кто вопреки всему воспринимает дракона не просто как монстра. Ты пытаешься помочь. Слова ударили больнее, чем любое заклинание. Она стояла, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. Чувствуя, как внутри что-то переворачивается, ломается, перестраивается, принимая новую, непривычную форму, Гермиона ощутила, как начало щипать глаза. Она поняла: он боялся. Но не того, что она расскажет Гарри или что его посадят в Азкабан. Он боялся, что после раскрытия всей правды на него будут смотреть как на монстра. — Я не считаю тебя монстром, — слова вырвались прежде, чем она успела подумать и всё взвесить, проанализировать, понять, насколько они правдивы. Но, произнеся их, Гермиона поняла: это правда. С самого начала была правдой, просто она не хотела её признавать. Он издал тихий, надломленный звук, похожий на выдох облегчения, и на мгновение замер. Напряжение, которое до этого сковывало его плечи, начало медленно уходить. Было страшно осознавать, как легко одна её короткая фраза пробила его защиту и вытащила наружу всё, что он так долго прятал под маской безразличия. Подняв голову, она увидела, как в его глазах наконец появилось что-то живое. Не надежда — до неё ещё было далеко, — скорее удивление, неверие. Вопрос, который он не решался задать. — Люди, — вернулась она к тому, что мучило её больше всего и не давало покоя с того самого момента, как она увидела пепелище. — Те, кто жил в деревне. Ты сказал, они исчезли. Они… они живы? Покачав головой и снова ссутулившись, будто подчёркивая своим движением, сколько бессилия он испытывает, от чего у неё невольно сжалось сердце. — Не знаю. Я не знаю, куда они делись. Я просто… — он запнулся, и она увидела, как его лицо исказилось гримасой боли. — Я просто хотел, чтобы они были в безопасности. Чтобы они не пострадали из-за меня. И они исчезли. Все. Просто в моменте. Я уже сказал, Грейнджер: я не знаю, как это работает. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, почему это происходит. Я не знаю, как это остановить. Я ничего совершенно не знаю. Голос сорвался, и она вдруг заметила, как он дрожит, всё тело трясло, заставляя зубы стучать, а пальцы, уже сложенные в кулаки, побледнели от напряжения. Он был на грани нервного срыва, ещё немного — и просто рухнет, потеряет сознание, может, и ещё чего хуже. Ей вдруг стало всё равно на ложь, и на тайны, и на то, что он водил её за нос, давая не те книги, смотрел с этим своим непроницаемым выражением, когда она мучилась над загадкой, ответ на которую узнал с самого начала. Сейчас, глядя на него бледного, измученного, едва державшего равновесие, она чувствовала только одно: он нуждался в помощи, и она могла её дать. Не потому, что он заслужил это, а потому, что если она сейчас отвернётся или уйдёт, оставив его здесь одного в темноте с этой болью и страхом, окутывающим всё вокруг, будто завеса отчаяния, она никогда себе это не простит. Убрав палочку, она сделала финальный шаг вперёд, наконец сокращая между ними то небольшое расстояние. — Пошли, помогу тебе аппарировать домой. Ты сейчас не в том состоянии. Подняв голову, рассматривая стоящую напротив Грейнджер, он даже не заметил, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, недоверие. Но она прекрасно это видела, и хоть и было сложно считать эту эмоцию, она протянула руку. Не поколебавшись ни секунды, она протянула руку ему навстречу, и, поколебавшись буквально секунду, Драко взял её в ответ. Когда она сократила расстояние, сцепив их пальцы, холод, исходящий от него, стал почти осязаемым. Его ледяные загрубевшие руки коснулись её ладони, и Гермиона невольно вздрогнула. Ладонь Малфоя была тяжёлой, лишённой привычной аристократической лёгкости, но в этом прикосновении было столько отчаянной искренности, что у неё невольно перехватило дыхание. — Я… — начал он, но она перебила: — Потом. Сначала выберемся отсюда. А потом ты мне всё расскажешь. Без утайки. Договорились? Кивнув, показывая, что не собирается ничего скрывать, Малфой крепче ухватился за неё, и в его глазах наконец появилось что-то похожее на облегчение человека, который нёс непосильный груз в одиночку и вдруг понял, что больше не один.

***

Холод от мокрого пальто медленно пробирался под свитер, но у Гермионы не было сил даже на то, чтобы расстегнуть пуговицы. Она просто сидела в темноте собственной гостиной, обхватив себя руками и чувствуя, как внутри всё ещё дрожит какая-то натянутая до предела струна. За окном Лондон расплывался в каплях дождя, огни фонарей дрожали, превращая реальность в зыбкую, неустойчивую картинку. Этот монотонный, ритмичный стук по стеклу постепенно вытеснял из ушей эхо драконьего рёва, возвращая её к жизни, от которой она так отвыкла за последние несколько недель. Дракон — это Малфой. Малфой — это дракон. Человек, которого она знала почти половину своей жизни, которого ненавидела и презирала, с которым работала бок о бок и который пил чай на этой самой кухне, в этой самой гостиной, сидя на этом самом диване, — всё это время нёс в себе этот разрывающий плоть кошмар. Она помнила, как его пальцы, испачканные сажей, судорожно вцепились в её ладонь перед аппарацией. В этом жесте не было ничего от того высокомерного аристократа, к которому она привыкла. Только голый человеческий страх и тихая, отчаянная благодарность. Поймав себя на том, что она до сих пор сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, Гермиона заставила себя разжать пальцы и в тусклом свете уличного фонаря увидела на собственных ладонях едва заметные серые разводы. Сажа с его рук. Этот след казался ей клеймом, напоминающим о том, что случившееся в лесу не было дурным сном или каким-нибудь видением, всё это было по-настоящему. Внутри, в самой глубине, что-то менялось: страх перетекал в понимание, а гнев — в принятие. Недоверие становилось чем-то таким, чему она пока не могла подобрать точного названия. Но это заставляло её сердце биться чаще, когда она вспоминала его бледное лицо на поляне. Малфой боялся, и этот страх был таким сильным. Смотря на него, вспоминая происходящее, она начинала понимать его липкий страх и боязнь сравнения с монстром. Эта его уязвимость, стыд и попытка защитить себя от правды даже ценой собственного одиночества — всё это становилось самым человечным, что она когда-либо видела в своей жизни. Самым настоящим. Поднявшись, она прошла в сторону кухни и поставила чайник. Ожидая, пока закипит вода, рассматривала бурлящие и поднимающиеся со дна пузырьки. Её прежняя уверенность в том, что мир делится на чёрное и белое, на свои и чужие, окончательно рассыпалась в пух и прах. Дракон всё стёр, буквально оставляя после себя то самое пепелище, как в небольшой деревушке недалеко от Хогсмита. Он буквально перемешал все смыслы. Сидя в темноте кухни и сжимая в ладонях горячую кружку чая, Гермиона чувствовала странную, щемящую благодарность за то, что он не дал ей узнать правду слишком рано, когда она ещё не была к этому готова. И за то, что доверился сегодня, не зная, предаст ли она его тайну, пойдёт ли в Министерство, расскажет ли Гарри. Или же сохранит её глубоко в себе, не давая никому приблизиться к разгадке. «Я не предам». Эта мысль пришла в её голову неожиданно, но с абсолютной ясностью. Она не расскажет Гарри. Точно. Ни сейчас, никогда. Потому что это не её тайна, и она не имеет никакого права распространяться о том, что принадлежит другому человеку. Потому что, глядя на его бледное, измученное лицо и сутулую спину, стоящего практически на коленях в темноте, она вдруг поняла одну простую вещь: он не был её врагом. Малфой был таким же человеком, как и она. Потерянным и напуганным, пытающимся выжить в мире, который не давал ему ни единого шанса. Допив чай, Гермиона вернулась в гостиную и достала из сумки свой излюбленный блокнот. Вспомнив, что совершенно забыла убрать чешую обратно в свёрток, она забрала её с собой. И серебристая, холодная, невозможная поверхность отражалась в свете небольшой свечи, стоящей на журнальном столике, привлекая к себе всё её внимание. Это была его чешуя. Гермиона провела кончиком пальцев по гладкой поверхности, будто заново её изучая. Теперь она казалась не уликой, а частью самого Малфоя, которую он потерял и так отчаянно боялся. Серебристая пластинка, зажатая в пальцах, казалась теперь не просто магическим артефактом, а осязаемой частью чужой боли. Каждая грань, холодная и твёрдая, напоминала об аде, через который приходилось проходить в одиночку каждую ночь, пока весь остальной мир спал в тепле. Осознание доверенной тайны жгло кожу сильнее, чем любой ожог от настоящего пламени, превращая случайную находку в невидимую клятву. Сон не шёл, и мысли крутились вокруг его слов: «Я боялся, что ты посмотришь на меня как на монстра». Они не вылетали из её головы, не давали абстрагироваться, переведя себя в совершенно другое русло. — Ты не монстр, — прошептала она в пустоту спальни. — И никогда им не был. Утром, когда серый свет пробился сквозь занавески, Гермиона ощутила странную ясность. Приподнявшись на локтях, она встала с кровати и прошла в сторону ванной комнаты. Приняв душ, оделась и стала ждать, когда придёт время идти в Министерство, когда она снова сможет увидеть Малфоя, чтобы поговорить с ним без масок и без утайки. Всё происходило как в тумане, на полном автопилоте. Тело двигалось само по себе, пока мысли были всё ещё там, в лесу. Отражение в зеркале пугало: бледная кожа и огромные зрачки, в которых до сих пор стоял этот магический шторм. Холодная вода не помогала прийти в себя, только заставляла пальцы неметь, напоминая о том, какими ледяными были его руки. Чашка кофе так и осталась нетронутой на столе — в горле стоял ком, и она просто не смогла бы проглотить ни глотка. Время близилось к девяти тридцати. Облегчённо выдохнув, она накинула на себя излюбленное пальто, которое, к сожалению, не успело высохнуть после вчерашних приключений, но почему-то она решила не пользоваться магией, а идти именно так, наспех его запоясав. Лондон жил своей обычной суетливой жизнью: мимо проезжали шумные машины, из кофеен пахло свежей выпечкой, а люди спешили по делам. Этот контраст с тем ужасом, что случился ночью, казался ненормальным. Шаги по мокрому асфальту отдавались в голове гулким эхом. Сумка на плече ощущалась невыносимо тяжёлой, будто внутри были не записи, а все секреты Малфоя сразу. Обычная толпа вокруг только усиливала чувство одиночества и желание поскорее скрыться в тихом архиве. Оказавшись в атриуме Министерства, она сразу направилась в архив и увидела его стоящего около огромной входной деревянной двери. Он был бледный и подтянутый — если так можно было выразиться, но почему-то это первое слово, которое пришло ей в голову. В идеально сидящей мантии он снова выглядел тем самым холодным невыразимцем, и только тёмные круги под глазами выдавали, что ночь для него не была лёгкой. Но в его взгляде появилась новая, непривычная открытость, от которой у неё перехватило дыхание. — Ты готова? — спросил он, и в его голосе было больше спокойствия и собранности, чем за последнее время. — Да, — перехватив поудобнее сумку, она сделала несколько решительных шагов вперёд. — Но сначала нам нужно поговорить. — Знаю, — кивнул он, взглянул на неё более уверенно, снова возвращая то самое привычное расслабленное состояние. — Иди в свой кабинет. Встретимся после смены в архиве. Развернувшись, он шагнул в распахнутую деревянную дверь, оставляя её совершенно одну около подножия огромного старого пыльного архива. Видя, как его спина удаляется, а силуэт становится всё мельче, она почувствовала облегчение, которого так долго не хватало её внутреннему состоянию. В голове вертелась мысль, что теперь это дело они будут раскрывать вместе. В коридорах, залитых ровным магическим светом, всё снова выглядело привычно и безопасно, но в воздухе теперь вибрировала общая тайна — тяжёлая и странно связывающая. Каждый случайный взгляд, брошенный мимоходом, становился немым вопросом о верности и принятии. Решимость защитить то, что было увидено в лесу, крепла с каждой секундой, не оставляя места для сомнений или отступления назад.