Проклятье Драко Малфоя

Ветер был повсюду. Он завывал в ушах и трепал её распутанные волосы; пальто было распахнуто нараспашку, и струи воздуха, забираясь под одежду, ошпаривали кожу ледяным паром. Вцепившись в чешую так, что костяшки побелели, Гермиона чувствовала, как её тело и дыхание подчиняются этому бешеному, неистовому ритму. Она не знала, сколько они летели. Сколько прошло времени с того момента, как Малфой в обличии дракона вырвался из пещеры, устремившись в бескрайние просторы страны — всё потеряло смысл, растворившись в шуме крыльев и свисте ветра, в равномерном мощном биении его сердца, которое она чувствовала сквозь чешую и плоть. Дракон летел ровно и уверенно. Она ощущала, как его мышцы то напрягаются, то расслабляются в такт движениям крыльев, и как воздух обтекает его огромное тело, создавая за спиной невидимый мощный поток, который подхватывал её, буквально прижимая собственной грудью к нему и не давая сорваться. Чешуя под её ладонями была соткана из парадоксов: ледяная снаружи, гладкая и твёрдая, как отполированный обсидиан, она едва заметно вибрировала от колоссальной, пугающей магии, бушующей внутри этого тела. Каждый удар драконьего сердца отзывался в теле Гермионы глухим толчком, стирая границу между её собственным страхом и чужой первобытной силой. Воздух вокруг них пах палёной землёй и приближающейся грозой — диким, хищным запахом абсолютной свободы, который намертво въедался в поры её кожи и путался в волосах, окончательно вытесняя из мыслей стерильные, правильные ароматы министерских кабинетов. Прижавшись щекой к его шее, она чувствовала, как под холодной переливающейся чешуёй пульсирует живое горячее тепло, и оно, казалось, было единственным, что удерживало её в реальности, не давая раствориться в бесконечной темноте. Где-то далеко внизу мелькали огни деревень и одинокие фермы, потерявшиеся среди холмов. Шотландия внизу расстилалась под ними огромным чернильным океаном, по которому были небрежно разбросаны редкие янтарные капли чужих жизней. Чёрные хребты гор казались спинами других, спящих вечным сном чудовищ, а нити рек тускло поблёскивали под луной, словно серебряные жилы в разрезе скалы. Весь этот огромный, привычный мир отсюда, из поднебесья, казался пугающе хрупким и ненастоящим. Осознание того, что они летят выше птиц и выше облаков, принесло с собой странное, почти греховное чувство отрешённости: всё, что осталось на земле — законы, суды, Министерство, обязательства, — сжалось до размеров ничтожных песчинок. Гермиона смотрела на них, провожая взглядом и думая о том, что там, внизу, люди живут своей обычной жизнью. Совершенно не понимая, не осознавая и не зная, что над ними в ночном небе летит дикий зверь. И что она, Гермиона Грейнджер, которая всегда была воплощением порядка, правил и закона, сидит на его спине, крепко схватившись. Она совершенно не знала, куда они летят, полностью доверившись этому безумию, не понимая, что её ждёт завтра и сможет ли она когда-нибудь вернуть всё назад. Но, несмотря на это, она бы ни за что не изменила своё решение. Странное дело — она не боялась. Не было ни страха, ни сомнений от того, что сейчас происходило, и это несмотря на тот липкий ужас, который сковал её некоторое время назад на озере, когда она впервые увидела дракона. Сейчас внутри поселилось странное, непривычное спокойствие, смешанное с толикой усталости и облегчением. Это чувство нельзя было назвать каким-то одним словом, но Гермиона знала точно: оно заставляло её сердце биться в такт с его сердцем, а дыхание — сливаться с ним воедино. Перед глазами всё ещё было его лицо в тот момент, когда он ворвался в пещеру, а в ушах до сих пор звучал крик, полный такой невыносимой боли, что её собственное сердце до сих пор сжималось в тисках. Было тяжело вспоминать, как некогда лучший друг остался стоять на поляне маленькой фигурой среди тёмных скал, провожая взглядом её силуэт, улетающий в пустоту. Он не мог ничего поделать, не мог её остановить или хоть как-то повлиять на принятое решение. Всё, что происходило сейчас, стало следствием каждого их действия или, наоборот, каждого рокового бездействия. Вспоминая направленный на неё тяжёлый взгляд ярко-зелёных глаз, она ощущала разливающееся по коже предательство. Именно она предала его — самого близкого человека, друга и брата, который на протяжении многих лет всегда был рядом, поддерживая даже в самых нелепых ситуациях. Она будто наступила ему на грудь и просто стояла, пока он смотрел на неё, задыхаясь. Гарри, наверное, так и не понял, как это могло случиться, но всё произошло именно так: Гермиона выбрала дракона. Существо, которое считали чудовищем, которое сожгло деревню и заставило страдать множество людей. Несмотря на то, что за этой личиной скрывался Малфой, всё случившееся между ней и Гарри казалось сейчас неправильным. Она боролась против него, и от осознания этого становилось тошно. На самом деле дракон не был чудовищем, и она это знала. Хотелось кричать во весь голос, чтобы достучаться до близких людей и получить ту самую поддержку, которой сейчас не хватало, так не хватало. Но этот крик застревал в горле, ведь она понимала: для них её слова — лишь бред или безумие. Она видела перед собой изломанную человеческую судьбу, а остальные — только угрозу, которую нужно уничтожить. И эта невозможность разделить свою правду с кем-то ещё, кроме самого Драко, делала её одиночество почти осязаемым, мучительно тяжёлым, как тот самый свинец, что застыл в её сердце. Самым непонятным было то, что она и сама не знала, почему всё это делает. Конечно, основой всему послужила работа над сложным делом, загадка, которую ей предстояло разгадать, но сейчас, зная большую часть из произошедшего, Гермиона могла просто отступить назад, не погружаясь глубже во всё это. Она не раз это всё обдумывала и не единожды пыталась остановить себя, пыталась заземлиться, но всё равно возвращалась к безоговорочному, капитулирующему действию, вспоминая, как именно Малфой просил её помощи. Если бы она попала в какую-то передрягу и рядом не оказалось близких людей, Гермиона осознала, что хотела бы видеть хоть кого-то, кто мог бы, даже если не помочь решить проблему, то хотя бы просто находиться рядом в тяжёлый для неё час. И, возможно, этим человеком для Драко сейчас является именно она. Поднимать тему о том, что случилось с его друзьями и где они находятся, она попросту не могла. Это означало какое-то неправильное копание в чужой личной жизни, а Грейнджер была совершенно не таким человеком, кто лезет туда, куда её не просят. Возможно, именно поэтому она осталась и, странное дело, чувствовала себя прекрасно, когда летела над ночной Шотландией, вцепившись в него. Она ощущала, что сделала правильный выбор не потому, что так велел закон или требовал долг. Нет, всё потому, что её сердце — самое ненадёжное и иррациональное — подсказывало ей, что она поступает верно. Пока она летела, сидя на его спине, Гермиона думала о Драко. О том, как он изменился за последние дни, или, может, не было никаких перемен? Этот человек просто показал себя таким, каким был на самом деле: испуганным, потерянным, отчаявшимся. Она вспоминала его в школе — высокомерного, чертовски язвительного, с этим вечным выражением превосходства на бледном аристократичном лице, — и думала, сколько же боли и страха скрывалось за той маской. Столько лет он носил её, не снимая и не позволяя никому увидеть, что внутри, но ей он открылся просто потому, что она оказалась рядом в момент его отчаяния. Вспоминая юного мальчишку в Выручай-комнате, когда он плакал из-за вспыхнувшего Адского пламени, и сопоставляя его с тем, кто был рядом с ней последние дни, Грейнджер понимала, насколько это разные люди, но в то же время — один и тот же человек. Сколько бы раз она ни видела его после войны, он всегда оставался замкнутым, молчаливым и сторонился всех, кто пытался подойти хотя бы на пару шагов. Просто продолжал прятаться в пыльных архивах и в той тишине, которую ему давала работа невыразимца. Сейчас она понимала, сколько же сил нужно, чтобы не сломаться в такой тяжёлой обстановке. Продолжать жить, каждый день просыпаться, зная, что внутри тебя живёт невероятное чудовище, которое может вырваться в любой момент и разрушить всё, что имело для тебя хоть какую-то ценность. Странные ощущения заставили немного приподнять голову выше: дракон начал снижаться, и она почувствовала это по изменению ветра и тому, как напряглись мышцы под её руками. Внизу из темноты начали проступать очертания холмов, деревьев, и вдруг в просвете между облаками высветилось огромное мрачное здание, стоящее на отшибе, окружённое лишь старым запущенным парком внутри высокого забора. Она сразу его узнала, хоть и прошло слишком много лет с тех пор, когда она в последний и единственный раз была здесь. В совершенно других обстоятельствах: испуганная, загнанная, сжимающая палочку так, что костяшки белели, и смотрящая на стены этого дома, которые замыкались вокруг неё, как кольцо. Воспоминание ударило с такой силой, что она невольно напрягла предплечья. Малфой-мэнор. Когда-то надменный, безупречный и слепящий своей жестокой роскошью, сейчас дворец выглядел как поверженный, ослепший титан. Белый мрамор стен потемнел от безжалостной шотландской сырости и покрылся уродливой сеткой грязных потёков, похожих на слёзы. Дикий плющ, некогда аккуратно подстриженный эльфами, теперь агрессивно душил парадные колонны, добравшись до разбитых, зияющих темнотой стёкол верхних этажей. Родовое гнездо чистокровных магов больше не выглядело неприступной цитаделью превосходства — при свете луны оно казалось заброшенным склепом, который магия и время медленно стирали с лица земли. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — бешено, испуганно. Она почувствовала, как пальцы, вцепившиеся в чешую, онемели, и как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным ветром. Нахлынувшие воспоминания захлестнули с головой, не давая дышать; она чувствовала запах, который невозможно забыть, и собственный липкий страх, въевшийся в одежду и волосы. Гермиона слышала звуки собственного крика, который пыталась сдержать, но не могла, шаги по каменному полу, от которых в своё время стыла кровь, голос Беллатрисы Лестрейндж — визгливый, режущий уши, как нож. Она чувствовала боль, которая не проходила, а жила до сих пор где-то внутри неё — в каждом воспоминании, в каждом кошмаре, которые она носит с собой прямо под кожей, и которую не смогли стереть даже годы долгой терапии. Зажмурившись, она чувствовала, как из самой глубины поднимается то, что она так долго прятала внутри и с чем боролась на протяжении нескольких лет, закапывая глубоко в себе: липкая, холодная, всепоглощающая паника, от которой подкашиваются ноги, а воздух превращается в ледяную непроницаемую стену. Она не могла быть здесь, не могла вернуться в это место после всего, что случилось. Этот дом стал для неё символом боли, страха и унижения, и она поклялась себе, что больше никогда не переступит его порог. Но Драко продолжал снижаться. Она чувствовала, как его тело дрожит мелкой, едва уловимой дрожью, не имеющей ничего общего с усталостью — будто его самого слишком давно не было в этом месте. Гермиона помнила, как в министерском архиве он вскользь упоминал, что именно здесь нашёл дневники отца, хотя тогда она не давала этим мыслям засесть в голову, сразу отметая их в сторону: в тот момент были вещи куда серьёзнее, чем информация о его родовом поместье. Но сейчас, чувствуя, как его тело дрожит под её руками, она вдруг поняла, что ему тоже страшно. Может быть, даже намного тяжелее, чем ей, потому что он был здесь не случайно. Ведь это был его дом, и если та боль, которую чувствовала она, была физической, то боль Малфоя была другой. Это было ощущение, которое испытывает человек, смотрящий, как рушится его мир, а он ничего не может с этим поделать. Через некоторое время они приземлились на широкой лужайке перед главным входом. Трава была невыносимо высокой и неухоженной, отчего Гермиона, сползая со спины дракона, чувствовала, как стебли хлещут по ногам, а земля, ужасно мягкая и влажная, проваливалась под небольшими каблуками её ботинок. Ноги дрожали, и, сделав несколько шагов вперёд, она невольно опустилась на колени, чувствуя, как холодная трава пропитывает тонкую ткань её брюк, а земля въедается в кожу. Она смотрела на дракона — огромного, серебристого в лунном свете; он замер на месте, тяжело и хрипло дыша, заполняя собой всё пространство вокруг. В этом мертвенном сиянии он казался ещё больше и опаснее, и Гермиона просто застыла рядом, не в силах подняться, ожидая, что будет дальше. Превращение началось не сразу. Сначала по его телу пробежала крупная, судорожная дрожь, сотрясающая каждую мышцу огромного мощного туловища. Серебристая чешуя начала менять цвет на мертвенно-бледный, она будто втягивалась, исчезала, обнажая человеческую кожу. Крылья сложились, буквально сминаясь внутрь, и хруст, вырывающийся из них, проникал в само её сознание, отзываясь тупой болью в костях. Гермиона не могла отвести глаз; она продолжала стоять на коленях в сырой траве, всматриваясь в темноту, пытаясь различить в этом хаосе очертания человека. Это было невероятно сложно и страшно — видеть, как магия буквально переламывает плоть, возвращая ей прежнюю форму. Серебряные искры магии с шипением гасли на обнажающейся человеческой коже, оставляя после себя быстро исчезающие багровые разводы, похожие на термические ожоги. Огромные кожистые крылья втягивались в человеческие лопатки с глухим, влажным звуком разрываемых и тут же насильно срастающихся сухожилий, заставляя Драко глухо хрипеть от боли. Его хребет изгибался под неестественными углами, пока магия вправляла суставы обратно, уменьшая пропорции тела до человеческих. Это было завораживающее и одновременно отталкивающее зрелище — торжество первобытной, болезненной трансформации, которая требовала от мага платы за каждую секунду, проведённую в обличии зверя. Когда всё закончилось, Драко сидел на коленях ровно в той же траве, в которой находилась она. Его голова была опущена, а дыхание оставалось тяжёлым и прерывистым. Он был бледным, чертовски бледным — даже в лунном свете он казался призраком. Гермиона видела, как его плечи ходят ходуном, а пальцы, вцепившиеся в сырую землю, дрожат от неконтролируемого спазма. Накинутая поверх мантия, в которую он перевоплотился вместе с телом, была такой же изорванной, как тогда в пещере, когда он впервые предстал перед ней в этом обличье. Он выглядел абсолютно измождённым, словно само возвращение в человеческую форму лишило его последних сил, и сейчас он просто пытался осознать, что снова находится здесь, у порога своего личного ада. — Малфой… — она подползла к нему на коленях и, видя, как его голова поднимается, обратила внимание на серые глаза, пропитанные невероятной усталостью, отчего у неё перехватило дыхание. Медленно, с трудом сфокусировав на ней взгляд, Малфой буквально вглядывался в её лицо, изучая каждую черточку. Его зрачки были расширены, отражая холодное сияние луны, и в этом затянувшемся молчании он, казалось, искал ответ на какой-то свой внутренний вопрос. Сейчас он походил на человека, который привык, что на него смотрят с осуждением, но вместо привычного взгляда он встретил странную, наполняющую надеждой теплоту. — Здесь, — сказал он. Голос был глухим, почти безжизненным. — Я привёз тебя сюда. Чувствуя, как холодная мокрая трава пропитала ткань, она продолжала разглядывать его измученное лицо и чувствовала, как внутри, в самой глубине, что-то ломается, перестраиваясь и принимая новую, непривычную реальность. Для них обоих реальность. — Тут нас никто не будет искать, — продолжил он, на этот раз более спокойным, почти ровным голосом. — Это надёжное место. — Надёжное? — усмехнувшись, Гермиона попыталась скрыть сквозившую в ней горечь. — Я не думаю, что это место можно называть надёжным. — Я говорю, что здесь нас никто не будет искать, — перебил он, и на этот раз говорил решительно. — Это всё, что в данный момент имеет значение. — Ты ранен, — сказала она, и только сейчас Малфой, кажется, заметил кровь на своей руке, которая сочилась сквозь мантию. — Что это? Когда это произошло? — Неважно, — он попытался подняться на ноги, которые с трудом его слушались, но снова опустился на колени, тяжело дыша. — Это скоро пройдёт. — Малфой! — она взяла его за плечи, чувствуя, как они дрожат. Под её пальцами сквозь тонкую ткань мантии ощущался неконтролируемый тремор — тот самый нервный озноб, когда адреналин отпускает тело, оставляя лишь сосущую пустоту и дрожь. — Ты ранен. Скажи мне, чем я могу тебе помочь? Подняв на неё глаза, он немного приподнял брови, совершенно не в состоянии скрыть тех эмоций, которые вызвала в нём эта простая, брошенная Грейнджер фраза. — В кармане… — выдохнул он. — В кармане зелье. Запустив руку в карман его мантии, она почувствовала, как пальцы касаются чего-то холодного и стеклянного. Гермиона достала маленький тёмный флакон, запечатанный воском. Откупорив его, в нос тут же ударил резкий, концентрированный аромат горькой полыни, толчёного когтя грифона и бадьяна. Гермиона, чей аналитический ум сработал автоматически, мгновенно распознала состав: это было тяжёлое, редкое зелье, предназначенное для экстренного восстановления разорванных магических каналов и внутреннего исцеления тканей после критического истощения. Жидкость внутри флакона мерцала густым, почти осязаемым фиолетовым цветом, лениво переливаясь в лунном свете, словно жидкий аметист, и оставляя на стеклянных стенках плотный маслянистый след. Она поднесла тонкое горлышко к его губам и, не спрашивая разрешения, вылила содержимое, ощущая, как он сразу сглатывает зелье с невероятным усилием. В какой-то момент силы окончательно иссякли, и он больше не мог держать спину, тяжело опустив голову ей на колени. Продолжая сидеть на траве, Гермиона рассматривала его бледное, осунувшееся лицо, которое медленно обретало нормальный цвет. Зелье действовало довольно быстро, но всё же не так стремительно, как хотелось бы в этой ситуации. Казалось, его состояние было слишком тяжёлым, и внутри всё сжималось от молитвы о том, чтобы магия сработала как можно скорее. — Нужно встать, — наконец сказал он. Сказал это так, будто не произошло ничего страшного или опасного. Малфой аккуратно, медленно приподнялся, опираясь на одну руку, и, поднявшись на ноги, молча протянул ей здоровую ладонь. Он помог ей подняться, и Гермиона, стряхивая с колен налипшую влажную траву, невольно поёжилась от пронизывающего ночного холода. — Здесь никого нет, — тихо проговорила она, изучая тёмные, словно слепые глазницы окон. Дом казался не просто пустым, а вымершим, и тишина, стоявшая здесь, была неестественно плотной, давящей на барабанные перепонки. — После войны мать уехала во Францию, а отец умер в Азкабане, — ответил он, и в его голосе проскользнула странная, горькая отстранённость. — Дом очень долгое время стоял пустой. Да и после конфискации, знаешь, было не до того, чтобы как-то его содержать. Рассматривая перед собой высокие кованые ворота, Гермиона будто знала, что невидимый купол должен окружать такое древнее поместье. Она чувствовала кожей его тяжёлую защитную магию. — А защитные чары? — Я кровный владелец. Если захочу пройти внутрь, никакое Министерство меня не остановит, — он сделал шаг к дверям, и лёгкая, уже забытая улыбка снова коснулась его губ. Это простое движение вызвало внутри Гермионы невероятную тёплую волну — как будто он наконец-то начал оживать. Она никогда не думала, что такой простой и ранее раздражающий жест вызовет столько тёплых ощущений. — Значит, мы можем войти? Рассматривая её, Малфой сделал уверенный шаг вперёд и снова протянул ей руку, на этот раз приглашая следовать за собой. — Пойдёмте, — он кивнул головой в сторону главного входа. Ощутив, как Грейнджер позволяет ему вести её в эту неопределённость, Малфой на мгновение замер. Возможно, между ними ещё ничего не потеряно, и этот небольшой шаткий мост, возникший между ними, действительно может устоять. Внутри было темно, холодно и пыльно. Гермиона шла по коридору, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустых огромных комнатах, замечая, как тени, отбрасываемые лунным светом, пляшут на стенах, принимая причудливые формы. Она старалась не смотреть по сторонам, чтобы не вспоминать о прошлом. Шла только вперёд, прямо к лестнице, туда, куда вёл её Малфой. Им нужно было подняться наверх, чтобы найти более или менее подходящие для жизни помещения. Но, к сожалению, воспоминания были сильнее. Они накатывали волнами, захлёстывали, не давая полноценно дышать. Стоило только закрыть глаза, как реальность подменялась тем кошмаром из седьмого курса: вот её, едва живую от страха, волокут по этому самому коридору к ярко освещённому фойе. Она снова чувствовала грубую хватку на своих плечах и слышала торжествующий, безумный смех Беллатрисы, эхом разлетающийся под сводами. Гермиона видела, как её толкают в центр зала, прямо на холодный пол, и над ней склоняется лицо с горящими фанатизмом глазами. «Откуда у тебя этот меч, грязнокровка?!» — визгливый голос резал слух, а следом приходила вспышка невыносимой, выжигающей всё внутри боли от «Круциатуса». Пытки казались бесконечными, а пол — пропитанным её собственным отчаянием, пока нож Беллатрисы медленно выводил клеймо на её руке. Зажмурившись, едва не вскрикнув, она сильнее сжала пальцы Малфоя, только сейчас осознав, что всё это время они шли по Мэнору, крепко сцепившись руками. От внезапного осознания и испуга Гермиона резко отстранилась, разрывая контакт, и тут же сжала ладони в кулаки. В ту же секунду она почувствовала, как ей остро, почти физически не хватает того тепла, которое давало его прикосновение, но снова потянуться к нему теперь казалось чем-то немыслимым и странным. Повернув голову в его сторону, она заметила, как в серых усталых глазах проявилось глубокое понимание. Малфой же, к её удивлению, будто бы и не обращал внимания на её резкий жест. Для него всё это выглядело совершенно естественно, будто ничего предосудительного не произошло, и это спокойствие помогло немного прийти в себя, продолжая двигаться дальше. Если она всё ещё была в рассудке, то обнаружила в его взгляде отголоски той же боли; вероятно, она была не единственной, кто прямо сейчас заново проживал тот роковой момент. — Я знаю, — проговорил он так тихо, что голос прозвучал невероятно мягко и нежно в гнетущем волнении, которое растекалось между ними. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, но это в прошлом, и тебе не стоит переживать. Её тут больше нет. Мы сейчас совершенно одни в этом огромном пустом доме. — Ты был ребёнком, Малфой, — перебила Гермиона, не дав ему договорить, её голос прозвучал на удивление твёрже, чем планировала. — Ты был так же напуган, как и я. Тебе не стоит сейчас винить себя за то, что сделала твоя больная тётка. С тех пор прошло много времени, и ты должен понять: ты не мог ничего сделать. Никто из нас тогда не мог ничего сделать. Рассматривая её в полном неверии, он немного приподнял брови. Грейнджер заметила, как его глаза начали наполняться чем-то живым, отгоняя в сторону опустошённость и усталость, сохранившуюся после превращения. Это было облегчение человека, который всю жизнь носил в себе огромный груз вины за то, что не мог изменить, и вдруг услышал, что его прощают. — Нам нужно двигаться дальше, — добавила она, стараясь вернуть их к реальности. — Времени остаётся не так много, Гарри с аврорами скоро начнут нас искать. Кивнув в сторону массивных дверей, до которых они как раз добрались, Малфой потянулся вперёд и открыл их почти театральным жестом, словно пытаясь разрядить обстановку, и пропустил её внутрь. Оказавшись в огромной библиотеке, масштабов которой она раньше никогда не видела — если, конечно, не брать в расчёт архив невыразимцев, — Гермиона невольно ахнула, не в состоянии скрыть своего удивления. Даже в темноте, при свете луны, пробивающемся сквозь высокие стрельчатые окна, она видела, как стеллажи уходят высоко к потолку. Множество тяжёлых фолиантов сливались воедино, превращаясь в сплошную тёмную полосу — так много их здесь было. Массивные кресла, расположенные у потухшего камина, так и манили забраться в них с ногами, укутавшись в тёплый плед, чтобы изучать какой-нибудь неизвестный ранее труд. Пройдя вперёд, Драко убрал руку во внутренний карман мантии и, достав свою волшебную палочку, зажёг камин. Тот, заискрившись, издал сухой, потрескивающий звук, который бывает, когда дерево не тревожили слишком долго. Но через мгновение пламя вспыхнуло, и комната ожила. Тёплые оранжевые языки огня жадно лизнули сухие поленья, отбрасывая длинные, гротескные тени на бесконечные ряды старинных книг. Золотистый свет выхватил из темноты высокие спинки резных кресел, обтянутых некогда роскошной, но теперь потёртой изумрудной кожей, тяжёлые дубовые столы и гигантский ковёр, узор на котором почти полностью скрылся под многолетним слоем пыли. Огромная библиотека словно сделала первый за долгие годы глубокий выдох, согреваясь после затяжной зимы упадка. Огонь разогнал зловещие тени углов, превращая пугающий зал в единственное безопасное убежище во всём этом мёртвом доме. Золотистый свет залил стены, заиграв на корешках книг и полированных поверхностях столов. Обратив внимание на бледное измученное лицо Малфоя, который так и остался стоять на месте, глядя на огонь, Гермиона поняла, что он не видит ничего вокруг. Казалось, прямо сейчас на него смотрят призраки прошлого, и в глубине души она понимала, что так оно и есть. Посмотрев по сторонам, она вдруг осознала одну очевидную мысль: если отбросить всё, что произошло между ними раньше, она была бы неимоверно счастлива оказаться в таком месте. Книги здесь хранились веками, и каждое издание было целой вселенной, в которой можно потеряться навсегда, забыв о времени. Гермиона всегда мечтала попасть в такую библиотеку, но сейчас, стоя здесь, она видела: всё происходит совсем не так, как она себе представляла. Совсем не так, как бы ей хотелось. — Садись, — проговорил он, и, повернув голову, Гермиона проследила за его жестом: Малфой указывал на одно из глубоких кресел у камина. — Тебе нужно отдохнуть. Сам он опустился на соседнее сиденье и тут же откинулся на высокую спинку, молниеносно прикрыв глаза ладонями и яростно растирая их, словно пытаясь стереть усталость или видения прошлого. Не сопротивляясь, Грейнджер заняла предложенное место, помедлив лишь секунду. Они продолжали оставаться в тишине, но на этот раз она не была тяжёлой или неловкой — скорее тёплой и почти уютной, если бы это слово не звучало так странно в гнетущей атмосфере поместья. Разрывая тишину, Гермиона негромко прокашлялась. Рассматривая отрешённое лицо Малфоя, она всё же решилась задать волнующий её вопрос: — Как ты понял, что можешь войти внутрь, если поместье изъято Министерством и на него наложено заклятие? Как ты узнал, что стоит тебе переступить порог, и авроры тут же не явятся за тобой в ту же секунду? — Это единственная вещь, которую отец успел мне рассказать ещё во время захвата нашего дома, — фыркнул он, сощурившись, будто воскрешая в памяти момент, когда Люциус открыл ему один из многочисленных секретов древнего здания. — Но, к сожалению, это было всё, что он успел доверить мне перед тем, как его арестовали. Перед тем, как он сдох в тюремной камере. Открыв глаза, он выдохнул, прислушиваясь к мерному треску в камине. Отчасти этот звук успокаивал, но в большей степени — нервировал. Хотелось заткнуть его и наконец окунуться в тишину, но в то же время казалось: если единственный источник света погаснет, они снова провалятся в бездну прошлого. А допускать этого было нельзя. Наблюдая за ней, Малфой заметил, как веки Грейнджер тяжелеют, а дыхание становится ровным. Уже засыпая, она продолжала изучать взглядом поленья, почти не шевелясь в глубоком кресле. Драко же думал о том, что будет завтра. Им нужно было действовать, нельзя было останавливаться. Возвращаться в Министерство сейчас опасно: скорее всего, его отсутствие на работе уже выглядело подозрительно. Он понимал: даже если сама Гермиона ещё не до конца осознала, что именно он скрывается под личиной дракона, то Поттер точно об этом догадается. То, что всё это выглядит странно, Гарри отметит наверняка. Откинув голову назад, он закрыл глаза, тоже постепенно проваливаясь в сон и совершенно не понимая, сколько времени прошло с их прихода. Под утихающий треск камина комната погружалась в полумрак. Малфой не зажигал свет, позволяя обоим наконец забыться. Он просто смотрел на тени, пляшущие на стенах, и слушал её ровное дыхание. Где-то в глубине поместья раздался едва уловимый звук — от ветра хлопнула форточка. На долю секунды он напрягся, но тут же заставил себя расслабиться, понимая: это просто старое пустое здание играет с ним в свои игры, напоминая, кто здесь всё-таки хозяин. На мгновение он хотел встать и проверить, крепко ли она спит, но, заметив, как Гермиона плотнее сжала ладони во сне, а её веки слегка дрогнули, понял — если он сейчас потревожит её дремоту, она вряд ли снова сможет уснуть. Его мысли окончательно запутались, превращаясь в неразличимый гул, и он почти провалился в долгожданное забытье. Однако в самый последний момент, уже на грани сна, Малфой приоткрыл глаза. С трудом повернув голову, он снова посмотрел на Гермиону, чей силуэт едва угадывался в гаснущих отсветах камина. — Спасибо, — едва слышно, одними губами прошептал он в пустоту засыпающей библиотеки. Тишина поглотила его признание, и через мгновение его дыхание выровнялось, становясь таким же глубоким и спокойным, как у неё. Старое поместье наконец-то замерло, оберегая сон двух уставших людей, которые в эту ночь нашли друг в друге единственное спасение.

***

Утро пришло неожиданно. Серый, холодный свет неохотно пробивался сквозь высокие окна, обнажая то, что скрывала благосклонная ночная тьма. Гермиона открыла глаза и тут же почувствовала, как сильно затекла её шея и спина. Ноги стали ватными, а тело казалось чужим. Она проспала всю ночь в неудобной позе, откинув голову на жёсткую спинку одеревеневшего кресла, и теперь каждое мимолётное движение отзывалось тупой болью. При свете дня библиотека Малфоев выглядела иначе. Ночное очарование тайны сменилось суровой реальностью: на полированных поверхностях столов лежал толстый слой серой пыли, а в воздухе застыли мириады пылинок, танцующих в бледных солнечных лучах. Огромные стеллажи, которые ночью казались бесконечными тенями, теперь предстали во всём своём монументальном величии, но корешки многих книг выцвели, а тяжёлые бархатные портьеры на окнах выглядели побитыми молью. Это было кладбище знаний — величественное и заброшенное. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь вековую грязь на стеклах, безжалостно обнажали разрушительную работу времени. На некогда безупречном паркете виднелись тёмные пятна от протечек крыши, а углы высоких стеллажей затянула плотная, серая паутина, похожая на обрывки старого савана. Воздух в комнате был застоявшимся, тяжёлым, насквозь пропитанным запахом истлевшей бумаги, высохшей кожи и заброшенности. Величественная история рода Малфоев, со всеми её секретами и гордостью, теперь казалась просто грудой забытого хлама, погребённого под слоем безразличной пыли. Оглядевшись по сторонам, она внезапно осознала: Малфоя рядом нет. Вскочив, Гермиона совсем не обратила внимания на колючую боль в затёкших мышцах. Сердце тут же пустилось вскачь, колотясь где-то в самом горле, а липкая, холодная паника начала подниматься из глубины души, удушая и лишая воли. Соседнее кресло было пустым, и лишь едва заметная вмятина на обивке говорила о том, что совсем недавно он ещё был здесь. Эта деталь немного отрезвила её, но страх остаться одной в этом проклятом доме был сильнее. Комната словно сжималась вокруг неё, а тишина, прерываемая лишь её собственным прерывистым дыханием, стала удушающей. Гермионе показалось, что стены Мэнора, впитавшие в себя десятилетия тёмной магии и чужих страданий, наблюдают за ней из каждого тёмного угла, безмолвно насмехаясь над её беспомощностью. Распахнутые двери библиотеки вели в бесконечные анфилады пустых, безжизненных коридоров, и мысль о том, что Драко мог бросить её здесь или — что ещё хуже — снова потерять контроль и исчезнуть, сковала её грудь невидимым железным обручем. — Малфой? — позвала она, и её голос в тишине библиотеки прозвучал слишком громко. — Драко! Ответа не последовало. В гнетущей тишине её собственный крик казался чужим. Гермиона замерла, вглядываясь в глубокие тени между стеллажами, и её воображение тут же начало рисовать страшные картины, но стоило ей сделать шаг к выходу, как в дверном проёме показался силуэт. Гермиона, резко обернувшись, застыла: Драко стоял в дверях, держа в руках две кружки с дымящимся чаем, и смотрел на неё с выражением, в котором смешивалось удивление и лёгкое, едва уловимое смущение. — Неужели я отсутствовал так долго, что ты успела по мне соскучиться? — проговорил он, приподняв бровь. Рассматривая его так, будто он сморозил несусветную глупость, Гермиона облегчённо выдохнула, сделав внушительный шаг вперёд в его сторону. Она всё ещё не до конца верила, что он здесь. — Я подумал, что ты захочешь чаю, — добавил он, подходя ближе. — Спасибо, — наконец проговорила она, забирая кружку. На долю секунды их пальцы соприкоснулись, когда оба одновременно ухватились за фарфор. Сделав первый глоток, она почувствовала, как горячая жидкость разливается по телу, проникая глубоко внутрь, оживляя и наконец-то окончательно пробуждая её. Они стояли друг напротив друга в огромной пыльной библиотеке, где утреннее солнце золотило воздух и оттеняло чересчур бледные волосы Малфоя мягкими живыми нотками. Глядя на него сейчас, Гермиона вдруг ясно поняла: именно здесь он был на своём месте. Магия крови, почувствовавшая приход хозяина, наполняла пространство. Казалось, стены Мэнора не просто давали ему уверенность, а буквально подпитывали его силами, которые почти до капли выжгло недавнее превращение в дракона. Здесь он восстанавливался намного быстрее, обретая былую стать. Было почти физически ощутимо, как родовая магия дома, спавшая долгие годы, теперь тонкими невидимыми ручьями стекается к своему единственному выжившему хозяину. Осанка Малфоя, ещё ночью казавшаяся изломанной и хрупкой, вновь обрела прежнюю аристократическую жёсткость, а в серых глазах, из которых ушла мертвенная пустота, снова зажёгся холодный, расчётливый блеск истинного невыразимца. Древний замок, когда-то созданный для защиты своей крови, признал его, и это безмолвное покровительство стен возвращало Драко ту уверенность, которую у него так долго пытался отобрать весь остальной мир. — Нам нужно начинать, — произнёс Драко, не сводя с неё глаз. — Библиотека огромна. Если здесь есть то, что мы ищем, мы проведём в этом месте явно не один день. Именно тут, среди стеллажей, я когда-то нашёл дневник отца, в котором впервые упоминалось проклятие. В прошлый раз я обнаружил лишь один том, но уверен: Люциус не ограничился короткими записями. Нам стоит прочесать ту же секцию, где хранились его личные бумаги. Возможно, там спрятаны и другие дневники. Медленно кивнув, Гермиона согласилась с озвученным им планом. — Хорошо. Давай приступим, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Успокоившись, они начали допивать свой чай в молчании, разделяя на двоих этот последний момент спокойствия. В библиотеке было тихо, лишь солнечные лучи медленно ползли по пыльному полу, но это было затишье перед бурей. Оба понимали: как только они найдут необходимые бумаги, обратного пути уже не будет. Старое поместье, казалось, само затаило дыхание, наблюдая за ними — двумя союзниками поневоле, стоящими на пороге тайны, способной изменить всё.