Паутина лжи

В последующие дни Сейя начал замечать странную закономерность. Стоило ему подойти к Минако и Ятену в самолете, где они тихо о чём-то шептались, или застать их в углу холла отеля за серьёзным, сосредоточенным разговором, как они резко замолкали. Не просто прерывали фразу, а именно обрывали её на полуслове, и на их лицах появлялось виновато-озабоченное выражение. Особенно у Минако. Она тут же начинала неестественно улыбаться, её взгляд метался, не находя точки опоры. Сейя всё понимал. Они говорили об Усаги. Минако, вероятно, получала от неё редкие весточки — короткие сообщения, ответы на свои восторженные рассказы о туре, в которых естественно не было ни слова о нём. И она делилась этими крохами с Ятеном. Они обсуждали, как там Усаги, как она справляется, стараясь делать это втихаря, чтобы не ранить его. Их молчание было громче любого разговора. Оно кричало о том, что Усаги всё ещё существует в их мире, но стала запретной темой в его присутствии. Каждый такой оборванный разговор был маленьким уколом. Не от злого умысла, а от самой чуткой, но самой болезненной заботы. Они пытались защитить его, построив стену из недомолвок. Сейя ненавидел эту стену. Но ещё больше он ненавидел жалость. Поэтому он выработал свою тактику. Однажды, когда ребята выступали в Вене, они завтракали в уютной, но шумной кофейне, куда они забежали перед звукочеком. Сейя подошёл к столику Минако и Ятена. Ятен явно рассказывал, наклонившись к Минако, что-то секретное, и она уже было открыла рот, чтобы ответить, как увидела Сейю. Слова застряли у неё в горле. Ятен откинулся на спинку стула, приняв вид человека, просто созерцающего венский штрудель. — О, тут место занято совещанием высших умов? — весёлым, чуть преувеличенно беззаботным тоном спросил Сейя, опускаясь на свободный стул. — Обсуждаете, как лучше разнести следующую гримёрку? Или планируете государственный переворот? Я слышал, в Австрии сейчас нестабильно. Минако заморгала. — Нет-нет! Просто… обсуждали график на завтра. Там сложный переезд… — А, график! — Сейя щёлкнул пальцами, его синие глаза сияли искусственной живостью. — Бесконечная сага о том, успеем ли мы долететь до Барселоны до того, как Ятенвыпьет все запасы энергетиков в радиусе ста километров от аэропорта. Знакомая тема. Ятен хмыкнул, но в его взгляде промелькнуло что-то вроде понимания и… лёгкого уважения. — Энергетики — это стратегический запас. А вот кто съедает весь шоколад из мини-баров еще до заселения в номер, даже не делясь… — Это называется «налог на шумовое загрязнение», — парировал Сейя с той самой дерзкой улыбкой, которая сводила с ума фанаток. — Вы всю ночь бурно выясняете отношения у меня за стенкой, а я компенсирую ущерб психике калориями. Всё честно. Он повернулся к Минако, продолжая спектакль. — Кстати, о Барселоне. Ты же любишь Гауди? Мы должны тебя как-то особо там развлечь. Может, устроим экскурсию «В поисках вменяемого завтрака с видом на Саграду Фамилию»? Ятен будет нашим циничным гидом. Он говорил быстро, при этом активно жестикулируя, перескакивая с темы на тему, сыпля шутками и планами. Он изображал человека, которого абсолютно ничего не гнетёт, который полностью погружён в водоворот тура, в его веселье и суету. Он смеялся чуть громче, чем нужно, жестикулировал чуть шире. Он создавал вокруг себя такой плотный кокон беззаботности, что Минако постепенно расслабилась, её виноватая скованность растворилась, и она даже втянулась в обсуждение мифического «гастрономического тура по Испании от Трёх Звезд». Сейя ловил её настоящий смех, видел, как Ятен, отбросив настороженность, вставляет свои колкости, и чувствовал острую, солёную горечь у себя на языке. Он играл свою роль безупречно. Он показывал им, что он «в порядке». Что он «забыл». Что хрупкие новости о жизни Усаги, которые они так берегли, ему больше не нужны и не интересны. Когда он, наконец, поднялся под предлогом, что нужно позвонить промоутеру, и отошёл, он услышал, как Минако выдыхает. — Фух, кажется, он ничего не заметил. И тихий, сдавленный ответ Ятена: — Да уж. Совсем ничего. Сейя улыбнулся про себя — горькой, кривой улыбкой, которую никто не видел. Он заметил. Он всё заметил. Но предпочёл сделать вид, что нет. Потому что иногда самая большая любезность, которую ты можешь сделать для тех, кто тебя любит, — это позволить им думать, что их защита сработала. Даже если эта защита заключается в том, чтобы молчать о единственном человеке, о котором ты думаешь каждую секунду этой безумной, яркой, одинокой поездки. Он шёл по венской улице, и его смех, ещё секунду назад звучавший так естественно, застрял комом в горле. Он был актёром в своём собственном шоу, и спектакль под названием «Я в порядке» должен был длиться ещё долгие четыре месяца. Через несколько дней ребята очутились уже в Берлине. Ночь в Берлине была прохладной и звёздной. Сейя, уже несколько часов ворочавшийся в кровати под грузом бессонницы, наконец сдался. Он накинул на плечи куртку и вышел на маленький балкон своего номера на пятом этаже. Воздух был свеж, почти колюч, и тишина большого спящего города действовала успокаивающе. Он опёрся на перила, глядя на тёмный силуэт телебашни, и просто пытался не думать. Именно в этой тишине до него донеслись приглушённые голоса. Соседний балкон, отделённый от него лишь узкой бетонной перегородкой, тоже был занят. Там, в тени, стояли Минако и Ятен. Они говорили шёпотом, уверенные, что их никто не слышит, что ветер уносит их слова прочь, что Сейя давно спит. Вначала Сейя хотел отступить внутрь и вернуться в свою комнату, но что-то в напряжённом тоне Минакозаставило его замереть. Он стал невольным пленником этого ночного откровения. — …она позвонила сегодня днём, — тихо, с дрожью в голосе говорила Минако. — Когда ты был на звукочеке. Я… я даже не знаю, как тебе это сказать. — Говори уже — послышался ворчливый, но настороженный голос Ятена. — Она что, выиграла в лотерею? Нашла ещё одного гитариста? — Замолчи, это не смешно. Она… Усаги выходит замуж. Через неделю. Воздух словно вырвали с балкона. Даже Сейя, стоявший невидимкой в тени, почувствовал, как у него подкосились ноги. Он схватился за холодные перила. — Что? — Ятен выдавил это слово после долгой паузы. — Твоя подружка… недолго музыка играла. Прошло всего два месяца, а она уже под венец собралась. Нашла кого потеплее, пока Сейя тут по миру катается, работает на истощение, лишь бы забыть ее? — Ятен, не надо так! — в голосе Минако прозвучали слёзы. — Ты её не знаешь! Она не такая! Но… — её голос сорвался, — …но я и сама не понимаю. Это слишком быстро. Неестественно быстро. Она говорит о нём… ровно. Без огня. Как о решении. Как о… как о сделке. — Значит, «не такая», но тем не менее замуж выходит за какого-то придурка всего два месяца после расставания с любовью всей ее жизни, — язвительно констатировал Ятен. — Логично. Очень на неё похоже. — Ты ничего не понимаешь! — прошептала Минако, но в её протесте не было убеждённости. Была та же растерянность. — Я… я сказала ей, что не смогу приехать. У нас тур. График... — И слава богу, — резко сказал Ятен. — И не смогла бы. Смотреть на эту фарсовую свадьбу? Да ну её. — Ты прав. Не смогла бы, — призналась Минако так тихо, что Сейя едва расслышал. — Мне… мне больно даже представить, что будет с Сейей, если он… — она не закончила, будто боялась сглазить. Наступило тяжёлое молчание, нарушаемое только далёким гулом машин. — Но это ещё не всё, — голос Минако прозвучал ещё тише, проникновеннее, полный неподдельного ужаса. — Самое страшное… то, о чём Сейя не должен знать никогда. Ятен… Усаги ждёт ребёнка. От этого… от своего жениха. Поэтому они и решили поторопиться со свадьбой. Эти слова повисли в ночном воздухе, как приговор. Сейя услышал, как у Ятена перехватило дыхание, как он выругался сквозь зубы — коротко, беззвучно, но с такой концентрированной яростью и болью, что её почувствовал даже Сейя по ту сторону стены. Сейя стоял, вжавшись спиной в холодную стену балкона. Звёзды над Берлином плыли в его глазах, расплываясь в слепящие, болезненные пятна. Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме оглушительного, всесокрушающего гула в ушах, в котором билось только одно: ребёнок. Усаги ждёт ребёнка. Не его. Чужого. И выходит замуж. Все его актёрские усилия, весь этот спектакль «я в порядке», вся боль, которую он носил в себе, как занозу, — всё это в одно мгновение потеряло смысл. Теперь была только эта новая, невообразимая реальность, обрушившаяся на него из ночной тьмы с соседнего балкона. Он медленно сполз по стене на пол балкона, зажав голову руками, пытаясь заглушить тот внутренний вопль, который не мог вырваться наружу, потому что он дал слово самому себе — никто не должен знать, что он слышит. Никто не должен видеть, как эти слова разорвали его на части. Слова Минако вонзились в него не как нож, а как ледяной шквал, выбивающий воздух из лёгких.  «Усаги ждёт ребёнка».  Они звучали в голове оглушительным, бесконечным эхом, заглушая всё: шум города, шепот с соседнего балкона, даже стук собственного сердца, который вдруг сорвался с ритма и забился в горле частой, беспорядочной дробью. Сначала он просто перестал дышать. Грудь сжалась в тугой, невыносимый спазм. Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл. В ушах зазвенело, нарастая до пронзительного визга. Звёзды на тёмном небе поплыли, расплылись, замелькали белыми искрами перед глазами. Он почувствовал, как пол балкона уходит из-под ног, а холодные перила, за которые он ещё держался, стали скользкими и неуловимыми. Это была не просто боль. Это был всепоглощающий ужас, превращающийся в физическую пытку. Его тело, измученное месяцами подавленных эмоций и бессонницы, взбунтовалось. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. В висках пульсировала адская боль. Головокружение накатило волной и неожиданно весь его мир опрокинулся. Он услышал, как из его собственного горла вырвался странный, сдавленный звук — не крик, а хриплый предсмертный хрип. И в следующий миг тёмные, густые волны накрыли его с головой. Он потерял опору, его тело обмякло и с глухим стуком рухнуло на холодный бетонный пол балкона. На соседнем балконе Минако и Ятен замерли, услышав этот странный стук и хрип — Что это? — прошептала Минако, бледнея. Ятен уже повернулся, его острый слух уловил неестественность звука. Он подошёл к краю балкона и резко заглянул за перегородку. В слабом свете, падающем из соседней комнаты, он увидел тёмную, неподвижную фигуру на полу. — Чёрт! — выругался Ятен, и в его голосе впервые зазвучала чистая, неподдельная паника. — Сейя! Он рванулся обратно в комнату. Минако, с лицом, искажённым ужасом, бросилась за ним. Они выскочили в коридор и подбежали к двери номера Сейи. Ятен стал колотить в неё кулаком. — Коу! Сейя! Открой, чёрт побери! Ответа не было. Только тишина, более страшная, чем любой шум. — Он без сознания! Я видел! — крикнул Ятен Минако. — Беги на ресепшен! Скорее! Минако, не помня себя, понеслась по коридору, сбивая с ног декоративный столик. У стойки администратора её истеричный вид и бессвязные крики о «соседе», «балконе» и «без сознания» заставили ночного портье моментально схватить мастер-карту. Через минуту, которая показалась вечностью, дверь номера Сейи с щелчком отперлась. Ятен ворвался внутрь первым, отшвырнув в сторону портье. Комната была пуста. Кровать не помята. И тогда Ятенувидел распахнутую дверь на балкон и ту самую, неподвижную тень на полу. — Нет… — выдохнула Минако, застывая на пороге. Ятен, не раздумывая, бросился к балкону. Он опустился на колени рядом с Сейей. Тот лежал на боку, лицо было мертвенно-бледным, губы с синеватым оттенком. Глаза закрыты. Грудь почти не поднималась. — Сейя! — Ятен хлопнул его по щеке, стараясь не грубо, но резко. Никакой реакции. Его собственные руки дрожали. Он приложил пальцы к шее — пульс был слабый. — Дышит, но еле-еле, — сквозь зубы процедил он, оборачиваясь к Минако и портье, который уже набирал номер скорой помощи на телефоне. — Скорее! Минако стояла, прижав ладони ко рту, и невидящим взглядом смотря на Сейю, которого она только что предала своим шёпотом, и на Ятена, чьё лицо, всегда такое колючее и насмешливое, сейчас было искажено беспомощным страхом. Всё, чего они так боялись, всё, что хотели скрыть, обрушилось на них с чудовищной, неумолимой силой. И последствия их тайны сейчас лежало на холодном полу в виде их друга, до которого они не успели донестись, которого не смогли уберечь от правды, ставшей для него смертельным ударом. Гул сирены скорой помощи, нараставший в ночи за окном, звучал как похоронный марш по их общему прошлому и по всем их попыткам построить хрупкое настоящее. Время утратило всякий смысл. Оно растягивалось в мучительном ожидании у дверей номера и сжималось в адские секунды, когда врачи скорой помощи, ворвавшись на балкон, быстро, почти молча, оценили состояние Сейи. — Пульс нитевидный, давление падает, — отчеканил один из них, накладывая электроды на грудь Сейи. На портативном мониторе забегали неровные, пугающие зигзаги. — Инфаркт, — коротко бросил второй, уже готовя шприц. — Молодой, но сердце… Видимо, сильно перенервничал. Срочно в отделение. Слово «инфаркт» повисло в воздухе ледяным приговором. Минако вскрикнула, схватившись за Ятена. Тот стоял бледный, сжав кулаки так, что костяшки побелели, его глаза были прикованы к неподвижному лицу Сейи, которое казалось теперь восковым и чужим. Пока медики на носилках бережно, но быстро переносили Сейю в лифт и затем в ожидавшую машину скорой помощи, в холле отеля появилась Рей. Видимо, разбуженная суматохой. Увидев носилки и бледное лицо Сейи под кислородной маской, она замерла. Её обычно бесстрастные черты исказил чистый, животный ужас. Без слов, на автомате, она вскочила в машину скорой вместе с врачами. Дверь захлопнулась, и автомобиль с воем сирены рванул в ночь. В опустевшем холле воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Минако. Ятенстоял, уставившись в пол, его тело было напряжено, словно тетива лука. — В машине, — хрипло произнёс он наконец. — Они в машине… его реанимируют. Именно в этот момент появился Тайки. Разбуженный шумом, он был уже одет, его лицо было спокойным, но глаза, острые и внимательные, мгновенно оценили ситуацию — Где Сейя? — спросил он ровным тоном — Инфаркт. Увезли. Рей с ним, — выдохнул Ятен, не в силах произнести больше. Тайки кивнул, будто получил сухую сводку, но в его сжатых челюстях было видно напряжение. — Хорошо. Мы едем в больницу. Вы, — он посмотрел на Минако и Ятена, — в таком состоянии никуда не годитесь по отдельности. Поедем вместе. Я поведу машину. Его спокойствие, его решимость были как якорь в этом хаосе. Минако беспомощно кивнула. Ятен, после секундного внутреннего сопротивления, молча последовал за ним. Никто не спорил. Тайки в такие моменты был их капитаном, и его приказы не обсуждались. Поездка в больницу была путешествием в кошмар. Берлинская ночь мелькала за окнами автомобиля, нанятого Тайки, но они её не видели. Минако тихо плакала, глядя в одну точку. Ятен сидел, сжавшись, его взгляд был пустым и направленным внутрь себя, в тот вихрь вины и ужаса, который бушевал у него в груди. Тайки молча смотрел на дорогу, его пальцы крепко сжимали руль. В приёмном покое больницы их уже ждала Рей. Она стояла у стойки, её идеальная причёска была слегка растрёпана, на щеках блестели следы слёз. Увидев их, она сделала шаг навстречу. — Его… его увезли в реанимацию, — её голос дрожал, выдавая шок. — В машине… ему было очень плохо. Они делали какие-то уколы, массаж сердца… — она замолчала, сглотнув ком в горле. — Сейчас врачи с ним. Нам сказали ждать. Только ждать. Эти слова — «только ждать» — прозвучали самым страшным приговором. Они означали полную беспомощность. Их сила, их музыка, их планы — всё это оказалось прахом перед лицом того, что где-то за этими стенами сердце Сейи, разбитое не болезнью, а болью, могло просто остановиться. Они опустились на жёсткие пластиковые кресла в пустом, ярко освещённом холле. Четверо людей, связанных музыкой, амбициями, дружбой и сложной паутиной чувств, теперь были объединены лишь одним — леденящим душу страхом ожидания и тихим, отчаянным шепотом в голове у каждого: «Держись, Сейя. Держись, ради всего святого. Не уходи». А за окном начинал бледнеть берлинский рассвет, равнодушный к их маленькой, разбитой человеческой драме. Минуты в больничном холле превращались в часы, растягиваясь в бесконечную пытку ожидания. Яркий, безжалостный свет неоновых ламп выхватывал бледные, измождённые лица. Каждый тихий звук — шаг медсестры, гудок телефона у стойки — заставлял их вздрагивать и вжиматься в кресла. Нервы были натянуты до предела. Рей, которая за это время успела привести себя в относительный порядок, но чьи глаза всё ещё выдавали шок, беспокойно переводила взгляд с закрытых дверей реанимации на своих спутников. — Что все-таки случилось? — наконец не выдержала она, обращаясь в пустоту, но глядя на Тайки. — Он же был в порядке вечером. Не жаловался на сердце. Что это было? Тайки, сидевший с закрытыми глазами, но не спавший, медленно открыл их. — Не знаю, — ответил он честно. Его ровный голос звучал устало.  Рей перевела взгляд на Минако и Ятена. Они сидели рядом, но между ними была пропасть молчания. Минакосжимала и разжимала руки, уставившись в линолеум пола. Ятен сидел сгорбившись, его лицо было скрыто падающими на лоб пепельными прядями, но напряжение исходило от него почти осязаемыми волнами. — Вы что-то знаете, — не вопросом, а констатациейфакта сказала Рей, и в её голосе прозвучала лёгкая, но явная обвинительная нотка. — Вы с ним больше общались. Он что-то говорил? Минако резко подняла на неё глаза, в них мелькнула паника, но она тут же опустила взгляд и покачала головой. Ятен не пошевелился, но его плечи напряглись ещё сильнее. Обстановка стала невыносимой. Давление вины, страха и непроговорённой тайны висело в воздухе густым, удушающим смогом. Внезапно Ятен резко вскочил с кресла, которое с грохотом отъехало назад. Он, не глядя на остальных, быстрыми, рваными шагами направился к выходу из холла, к стеклянным дверям, ведущим в пустой больничный дворик. — Ятен! — испуганно позвала Минако и бросилась за ним. – Прошу тебя, успокойся! Парень вышел на прохладный ночной воздух, но это не принесло облегчения. Он прошёлся, потом резко развернулся, увидев подбегающую Минако. Его лицо, освещённое тусклым уличным фонарём, было искажено такой яростью и болью, что она отшатнулась. — Успокоиться?! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный презрения. — Как, скажи на милость, мне успокоиться, когда он там, а она… она жива-здорова и готовится к своей дурацкой свадьбе?! — Ятен, тише… — НЕТ! — он крикнул, и это был крик загнанного зверя. — Это всё она! Все эта… эта истеричка с её выдуманными трагедиями! Сама придумала, что его отец убийца! Сама накрутила себя, хотя НЕТ НИКАКИХ ЭТИХ ЧЕРТОВЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ! А даже если и есть — Сейя-то тут при чём?! Он что, лично ее родителей заказал?! НЕТ! Он от своего отца сбежал через полмира! А она… она сделала вид, что ничего не знает, отыграла в лучших традициях несчастной жертвы, а потом просто взяла и вышвырнула его, как надоевшую игрушку! А теперь, чтобы добить, — его голос дрогнул от невыносимой горечи, — теперь она плодится от какого-то… первого встречного и шлёпает под венец! Если с ним… если с Сейей что-то случится там, за этими дверями, — он ткнул пальцем в сторону больницы, и его глаза горели мрачным, безумным огнём, — я найду её. И я прикончу её своими собственными руками. Клянусь. Минако стояла, обняв себя, и слёзы текли по её лицу. Она хотела возразить, хотела крикнуть, что он не прав, что Усаги страдает не меньше. Но слова застряли в горле. Потому что в этой яростной, искажённой боли Ятена была своя, страшная правда. Усаги, с её тихим решением, с её стремлением защитить и себя, и Сейю, в итоге нанесла удар такой сокрушительной силы, последствия которого они наблюдали сейчас. И доля этой правды, эта мысль о возможной несправедливости, леденила и её собственную душу. — Я не знаю… — прошептала она, сдаваясь. — Я не знаю, кто прав. Но сейчас… сейчас нам нужно быть здесь. Для него. Ятен резко выдохнул, провёл дрожащей рукой по лицу. Его ярость не утихла, она просто ушла внутрь, превратившись в тяжёлый, холодный камень в груди. Он ничего не ответил. Просто повернулся и снова уставился в темноту, его спина, напряжённая и одинокая, была красноречивее любых слов. Они стояли так вдвоём в пустом дворике — два человека, раздавленные грузом тайны, вины и страха за того, кто был для них обоих, для каждого по-своему, самым важным человеком в этом чужом ночном городе.