Паутина лжи

Глава 32.

Вид его неподвижной, напряжённой спины, сжатых кулаков и той тихой, сокрушительной ярости, которая исходила от него, разорвал что-то внутри Минако. Она не думала, не анализировала. Она просто подошла и обняла его сзади, прижавшись лицом к его лопаточной кости, чувствуя, как всё его тело вздрагивает от сдерживаемых спазмов. — Всё будет хорошо, — прошептала она в его куртку, не веря своим же словам, но отчаянно нуждаясь в них. — Он сильный. Он выдержит. Ятен сначала застыл, потом его тело медленно расслабилось под её прикосновением. Он не обернулся, не ответил. Но его рука поднялась и накрыла её ладонь, прижатую к его груди. И тогда она почувствовала, как по её пальцам скатывается что-то тёплое и влажное. Она осторожно высвободила руку и обошла его, чтобы посмотреть в лицо. В тусклом свете фонаря она увидела то, чего никогда не видела раньше и, возможно, никогда больше не увидит. По его щеке, оставляя блестящий след на запылённой коже, медленно катилась слеза. Потом ещё одна. Он не рыдал. Он просто стоял, и слёзы текли сами по себе, будто пробиваясь сквозь толщу льда и цинизма, который он выстраивал годами. В его глазах не было больше злости. Была только ужасная боль. Сердце Минако разрывалось на части от противоречивых чувств. Она любила Усаги — свою лучшую подругу, солнечный свет её жизни, человека, который знал её со всеми тараканами. Она любила Ятена — этого колючего, ранимого, яростного и бесконечно преданного человека, который сейчас плакал у неё на глазах. И она любила Сейю — своего лучшего друга, брата, того, кто всегда верил в неё, даже когда она сама в себе сомневалась. И теперь эти три любви столкнулись в смертельной схватке, и ей, похоже, придётся выбирать. Выбирать, чью сторону принять, чью боль разделить, чью правду считать истинной. Мысль об этом выборе была невыносима. И в этот момент из стеклянных дверей вышла Рей. Её шаги были быстрыми, лицо — бледным, но на нём уже не было паники. Оно было сосредоточенным и… осторожно-облегчённым. Она увидела их — Минако, обнимающую Ятена, его лицо, повёрнутое в тень. Рей на секунду замедлила шаг, но потом подошла ближе. — Врачи вышли, — сказала она тихо, но чётко. — Кризис миновал. Его реанимировали. Сейчас он в стабильном состоянии, под наблюдением. Больше ничего не угрожает его жизни. Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на них тихим, сокрушительным ливнем облегчения. Ятен резко выпрямился, смахнув рукавом по лицу. Он посмотрел на Рею, как будто проверяя, не ослышался ли. — Он… он будет жить? — хрипло спросила Минако, её голос дрожал. — Да, — твёрдо сказала Рей. — Сказали, молодое сердце, сильное. Выкарабкается. Ему нужен покой и время. И тогда то, что сдерживалось годами у Ятена и месяцами страха у Минако, вырвалось наружу. Они не сговаривались. Ятен просто издал странный, сдавленный звук, что-то среднее между смехом и рыданием, и потянул Минако к себе, крепко прижав её голову к своему плечу. А она обхватила его за талию и разрыдалась — громко, безутешно, но теперь это были слёзы не ужаса, а всепоглощающего, ослепительного счастья и сброшенного груза. Они плакали вместе, стоя посреди пустого больничного дворика — два колючих, сложных человека, нашедших в этой ночи не только общую боль, но и общее спасение. Рей смотрела на них, и в её глазах, обычно таких расчётливых, промелькнуло что-то нечитаемое — возможно, зависть, возможно, понимание, а может, просто усталость. Она молча повернулась и пошла обратно в больницу, оставив их наедине с их слезами и с тем, что они только что поняли: какая бы буря ни бушевала вокруг, пока они есть друг у друга, а Сейя жив — всё остальное можно будет пережить. Или попытаться. Несколько дней спустя в палате кардиологического отделения пахло антисептиком и тишиной. Сейя лежал на подушках, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но живой. Сапфировые глаза, когда он открывал их, были тусклыми, но в них хотя бы вернулось осознание. Друзья навещали его ежедневно. Рей не отходила от кровати Сейи. Она сидела рядом, поправляла ему одеяло, приносила разрешённые врачами фрукты. Её вопросы были мягкими, но настойчивыми. — Сейя, что случилось? Ты что-то чувствовал перед этим? Стресс? Боль? Он отвернулся к окну, его ответ были односложными. — Нет. Просто устал. Видимо, нагрузка. — Но врачи говорят, у молодых людей такое случается на фоне сильного эмоционального потрясения, — не отступала она, наблюдая за его лицом. — Не знаю, — говорил он, и его голос звучал усталым. — Может, накопилось. Минако и Ятен, пришедшие вместе, замерли на пороге, услышав последний диалог. В их гладах вспыхнула дикая, почти преступная надежда: а что если он действительно ничего не помнит? Что если шок, боль, кислородное голодание стёрли тот роковой фрагмент памяти с балкона? Они молчали, боясь своим видом, своим участием выдать что-то, что вернёт ему воспоминание. Рей, поняв, что сегодня от него ничего не добьёшься, перешла к деловым вопросам. Её голос приобрёл практичные, почти деловые нотки. — Отец звонил. Он отменил все оставшиеся концерты тура. Деньги за билеты возвращают. Промоутеры в бешенстве, но что поделать. Твоё здоровье важнее. Сейя медленно кивнул, и на его лице промелькнула тень настоящего огорчения. — Простите, — тихо сказал он, глядя на всех по очереди. — Из-за меня… всё сорвалось. — Ты смеешься? — фыркнул Ятен, нарушая тягостное молчание. Он подошёл к кровати и сел на подоконник с привычной небрежностью, но его взгляд на Сейю был пристальным, изучающим. — Коу, мы теперь звёзды не только музыки, но и светской хроники. «Солист «Трёх Звезд» чуть не умер от разрыва сердца на гастролях» — это же золотая жила! Мы в топе всех обсуждений, даже не выступая. А билеты на следующий тур, когда ты встанешь, будут продаваться как горячие пирожки. Он говорил с обычной язвительностью, но в его тоне была странная, почти нежная поддержка. Он пытался как всегда превратить катастрофу в анекдот, но теперь это было не для защиты себя, а для защиты Сейи. Тайки, стоявший у стены, кивнул, подтверждая слова Ятена. — Продюсер, как ни странно, прав. Нужно время. Месяц, может, два. Полное восстановление. Тур никуда не денется, — его голос был спокоен и неоспорим. — А пока что у нас есть неожиданные каникулы. И шанс написать новый материал. Без суеты. Сейя слушал их, и в его глазах, казалось, мелькала искорка чего-то похожего на жизнь. Он кивнул. — Хорошо. Значит, новый материал. И… новый тур. Когда врач разрешит. — Красавчик, — бросил Ятен, вставая. — А теперь спи. Выглядишь хуже, чем мои старые барабанные пластики после концерта хеви-метал . Они вышли, оставив его одного. В коридоре Минаконаконец-то выдохнула, прислонившись к стене. — Кажется, он ничего не помнит, — прошептала она. — Или делает вид, — мрачно заметил Ятен, но в его голосе тоже была надежда. — Неважно, — вмешался Тайки. — Важно, что он жив. А остальное… подождёт. Рей шла позади них, её лицо было задумчивым. Она не верила в амнезию. Она видела грусть в его взгляде, когда он отворачивался. Но она тоже молчала. Потому что иногда забвение — пусть даже наигранное — это единственный способ выжить. И она была готова поддерживать эту иллюзию столько, сколько потребуется. Ради него. Или ради своих планов. Пока что эти цели странным образом совпадали. Но не успели друзья перекинуться и парой слов, как в коридоре появился незнакомый для них человек. Визит отца был подобен появлению призрака. Он вошёл в больницу не как Коу Сейджи, титан индустрии, а как тень — бледная, осунувшаяся, в простом, дорогом, но как будто висящем на нём тёмном пальто. Его охрана осталась у входа, он жепроследовал к палате один, не замечая ни Рей, застывшей в коридоре, ни остальных, отступивших в сторону под тяжестью его незримого, но всё ещё ощутимого присутствия. Он вошёл в палату и закрыл дверь за собой. Сейя, успевший задремать, открыл глаза и замер. Перед ним стоял не знакомый властный гигант, а старик. Лицо отца, всегда такое отполированное и непроницаемое, было покрыто сеткой новых, глубоких морщин. Волосы у висков отчётливо поседели. В его осанке, всегда безупречно прямой, читалась неуверенность, почти сгорбленность. Но самым шокирующим в его внешнем виде были его глаза. Властные, холодные сапфиры, зеркальные копии глаз Сейи, теперь были тусклыми, влажными и полными такого животного, неприкрытого страха, что у Сейи перехватило дыхание. Отец не сказал «привет». Не спросил о здоровье. Он просто стоял, глядя на сына, прикованного к койке, к мониторам, к капельнице. И вдруг его губы задрожали. — Сейя… — его голос, всегда бархатный и всевластный, прозвучал хрипло, сдавленно. Он сделал неуверенно шаг вперёд и опустился на стул у кровати. Его руки, крупные, с мощными суставами, беспомощно сжались на коленях. — Ты… ты мой единственный сын, — выговорил он, и это прозвучало как признание, вырванное из самой глубины. — Мой наследник. Вся моя жизнь… Всё, что я строил, всё, через что прошёл… это всё было ради тебя. Чтобы оставить тебе империю. Чтобы ты был сильным. Защищённым. Чтобы у тебя было всё. Сейя лежал, не в силах вымолвить ни слова. Он видел перед собой не монстра, не тюремщика, а сломленного человека. И этот вид будил в нём не ненависть, а странную, щемящую жалость. Он всегда видел в отце неприступную скалу. И теперь эта скала дала трещину, и из трещины сочилась простая, человеческая, отцовская боль. — Я видел, как ты поешь, — продолжил отец, глядя в пол. — В тех клипах, что мне присылали. Ты был… похож на неё. На свою мать. Та же страсть. Та же одержимость. Я пытался это выжечь в тебе. Думал, спасаю. А я… я чуть не потерял тебя. Он поднял на Сейю глаза, и по его щеке, вопреки всем правилам его мира, скатилась тяжёлая, неспешная слеза. — Вся моя жизнь заключена в тебе. Понимаешь? Ты — единственное, что есть у меня. Ты - единственное что имеет для меня значение. Ты — моя самая большая слабость. Я не могу… — его голос сорвался, — …я не могу позволить себе потерять тебя. Не могу больше рисковать. Сейя чувствовал, как ком подкатывает к его собственному горлу. Он ненавидел этого человека. Боялся его. Бежал от него. А теперь… теперь он видел просто отца. Испуганного, постаревшего, одинокого отца, который в своей извращённой, тиранической манере действительно любил его. Любил так, как умел — через контроль, через власть, через желание сделать его неуязвимым. — Отец… — тихо начал Сейя, но слова застряли. Коу Сейджи выпрямился, смахивая слезу резким, почти стыдливым жестом. В его гладах вновь вспыхнула знакомая решимость, но теперь она была смешана с мольбой. — Всё кончено, Сейя. Твои эксперименты. Твоё бегство. Мы возвращаемся домой. В Токио. Как только врачи скажут, что ты можешь лететь. Я больше не отпущу тебя. Ты выздоравливаешь дома. Под наблюдением лучших врачей. В безопасности. Это не был приказ в его обычном стиле. Это была констатация. Факт, высеченный в камне страхом и осознанием смертности. И самое ужасное было то, что в глубине души, в том месте, где ещё жил испуганный мальчик, он чувствовал… облегчение. Тишина в палате стала густой, как смоль. Сейя, лежавший на койке, почувствовал, как привычная стена отчаяния начинает снова нарастать внутри. Возвращение в Токио на его условиях означало не просто конец гастролям. Это означало смерть всего, ради чего он боролся. — Нет, — тихо, но чётко сказал Сейя. Отец медленно поднял взгляд на сына. В его взгляде не было гнева, только усталое недоумение и та же всепоглощающая тревога. — Что значит «нет»? Ты чуть не умер, Сейя. Здесь, в этой чужой стране, вдали от дома. Я больше не позволю… — Я не смогу существовать без них, — перебил его Сейя, и его голос окреп. Он приподнялся на локте, встречая взгляд отца. — Без «Трёх Звезд». Без музыки. Ты заберёшь меня обратно в ту же клетку, из которой я сбежал. Ты получишь моё тело, но я там умру по-настоящему. И тогда ты потеряешь меня навсегда. Коу Сейджи замер. Он смотрел на сына, на эту новую, взрослую решимость, пробивающуюся сквозь физическую слабость. Он видел в его глазах не бунт ради бунта, а отчаянную защиту самого смысла своего существования. И этот взгляд ранил его сильнее любого неповиновения. Отец тяжело вздохнул и в этом вздохе была вся тяжесть его лет, власти и страха. — Эта… группа. Эти люди. Они для тебя настолько важны? — Это не «группа», отец. Это моя семья, — сказал Сейя, и в его словах не было пафоса, только простая, горькая правда. — Когда я сбежал, они были единственными, кто меня принял. Не как Сейю Коу, наследника огромной империи и богатенького мальчика, а просто как Сейю. Музыканта. Друга. Я не брошу их. Не могу. В стерильной больничной тишине повисла долгая пауза. Коу Сейджи поднялся и подошел к окну. Его ум, привыкший оценивать риски и принимать стратегические решения, сейчас работал на пределе. — Хорошо, — наконец произнёс он, и эти слова дались ему с видимым трудом. — Но на моих условиях. Сейя насторожился, но в его груди забрезжил слабый луч надежды. — Я выкупаю все права на твою группу. «Три Звезды» становятся частью империи Коу. Я беру их под своё крыло. Лучшие продюсеры, лучшие площадки, лучший промоушн. Всё, что нужно. Сейя открыл рот, чтобы возразить против такого поглощения, но отец поднял руку, жестом заранее останавливая его. — Они останутся твоей группой. Ты будешь писать свою музыку, выступать. Но всё — под моим пристальным надзором. Никаких полугодовых туров без должного медицинского контроля. Никаких ночных гонок и подвальных клубов. Ты больше не будешь рисковать собой. Если твоя мечта — это они… — он сделал паузу, как будто выговаривая что-то горькое и чуждое, — …тогда я приму твою мечту. Но я буду её охранять. Жестко. Это была невероятная уступка. Признание. Отец не просто мирился с его увлечением — он включал его в свою вселенную, ставя условия безопасности. Сейя понимал цену этого решения для человека, который всегда считал музыку баловством. — И что взамен? — спросил Сейя, зная, что бесплатных уступок не бывает. Отец повернулся к нему, и в его взгляде вновь вспыхнул стальной блеск, но на этот раз без прежней жестокости. С болью, но и с решимостью. — Взамен ты займёшься корпорацией. Начнёшь входить в курс дел. Не сразу, не сейчас. Когда врачи разрешат. Постепенно. Ты будешь учиться. Потому что всё, что я построил, — это для тебя, Сейя. Вся эта империя — твоё наследство. Ты можешь бегать от него, ненавидеть его, но оно есть. И однажды оно станет твоим. И ты должен быть готов его принять. Не как тюремщик, а как… как продолжатель. Такова цена твоей свободы играть в твоей группе. Отец подошёл к кровати и снова сел. Его плечи слегка опустились под тяжестью этого компромисса. — Ты будешь жить на два мира, сын. На свой. И на мой. Это будет нелегко. Но это единственный путь, на который я могу тебя отпустить, не теряя тебя снова. Согласен? Сейя смотрел на отца — на этого внезапно постаревшего, сломленного страхом титана, который предлагал ему не победу, а перемирие. Не свободу, но пространство для манёвра внутри огромной, отстроенной для него же клетки. Это было не то, о чём он мечтал. Но это было больше, чем он мог надеяться получить после всего случившегося. Он медленно кивнул. — Согласен. В этом слове была не капитуляция, а начало новой, сложной, хрупкой реальности. Реальности, в которой его мечта и его долг, его бунт и его наследие должны были как-то ужиться вместе. Под пристальным, заботливым, властным надзором человека, который, как он теперь понял, любил его единственным способом, который знал — через абсолютное, тотальное обладание и защиту. Цена была огромна. Но альтернативой была духовная смерть. И Сейя выбирал жизнь. Какую бы сложную форму она теперь ни приняла. Тайки и Ятен заглянули в палату. Увидев отца Сейи, они сразу замерли на пороге и начали отступать, извиняясь шепотом. — Простите, мы позже… — Останьтесь, — голос Коу Сейджи прозвучал не громко, но с той привычной интонацией, которая не допускала возражений. Однако в ней не было привычной ледяной повелительности. Была усталая тяжесть. — Подойдите. Ребята неуверенно переглянулись и вошли, заняв позиции у стены, как солдаты на построении. В палате стало тесно от неловкого молчания. Сейя смотрел на отца, не понимая его цели. Коу Сейджи обвёл их обоих внимательным, оценивающим взглядом, но на этот раз без снисхождения. Скорее, с каким-то странным, новым интересом. — Вы давно играете вместе с моим сыном? — спросил он Тайки, как самого старшего и, видимо, самого разумного. — Чуть больше полугода, сэр, — ровно ответил Тайки, встречая его взгляд без страха, но и без вызова. — А до этого? Где жили? Чем занимались? Вопросы были прямыми, деловыми. Ятен нахмурился, почувствовав вторжение в личное пространство, но Тайки, после секундной паузы, ответил: — Мы познакомились с Ятеном в детском доме в Осаке. В младенчестве. Родителей… не знаем. Сейя резко перевёл взгляд с отца на Тайки. Что? Он никогда… они никогда об этом не говорили. Он знал, что у ребят нет семьи, но думал, что речь о разрыве, о побеге, а не о полном вакууме. Отец кивнул, как будто получая ожидаемые данные. — И как вы оказались в Америке? На этот раз ответил Ятен. Его голос прозвучал с привычной колючей защитой, но в нём слышалась и горечь: — Сбежали. В пятнадцать. На грузовом корабле, как зайцы-безбилетники. Думали в Америке легче стать кем-то. Мы мечтали, чтобы те, кто нас выбросил, однажды увидели нас на обложке глянцевого журнала и… — он замолчал, закусив губу. — И пожалели, — тихо, но чётко закончил за него Тайки. В его обычно невозмутимых глазах на мгновение промелькнула та самая детская незаживающая боль. — Чтобы пожалели, что бросили. В палате стало тихо. Сейя смотрел на своих друзей — на Тайки, своего якоря, свою скалу, и на Ятена, своего колючего, верного брата по ритму. И впервые по-настоящему видел их. Не просто талантливых музыкантов, не просто попутчиков в бунте, а двух мальчишек, которые всю жизнь несли на плечах груз тотального, абсолютного отвержения. Они сбежали не от чего-то, как он. Они бежали к чему-то — к призрачной надежде быть замеченными теми, кому они были не нужны. Их музыка, их успех, их дерзость — всё это была одна огромная, громкая попытка крикнуть в пустоту: «Мы здесь! Мы есть! И мы чего-то стоим!» У Сейи сжалось сердце от такой острой, невыносимой боли и стыда. Как он мог этого не знать? Как он мог все эти месяцы думать только о своей драме, о своих проблемах с отцом, о своей любви? Он ежедневно сидел с ними за одним столом, делил хлеб и сцену, и даже не поинтересовался. Коу Сейджи молча наблюдал за реакцией сына, а затем снова перевёл взгляд на Тайки и Ятена. — У вас нет семьи, — констатировал он. Это был не вопрос. — Нет, сэр, — подтвердил Тайки. — Значит у моего сына теперь появятся братья, — сказал отец, и его голос приобрёл странную, непривычную твердость. — Он выбрал вас. И он чуть не умер, защищая то, что у вас есть. Значит, вы для него — больше, чем группа. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я не могу вернуть вам прошлое. Не могу дать вам тех родителей. — Он посмотрел на Сейю, и в его взгляде было что-то, что сын никогда раньше не видел — не власть, а тяжелая, взрослая ответственность. — Но я могу дать вам будущее. И фамилию. Тайки и Ятен остолбенели. Сейя широко раскрыл глаза. — Отец… — Молчи, сын. — Коу Сейджи поднялся. — С сегодняшнего дня вы больше не одни. Мои юристы подготовят все необходимые документы. Для процесса усыновления. Вы станете Коу. Официально. Братьями моему сыну. Вы получите всё, что положено членам семьи: поддержку, права, наследство. И обязанности, — он добавил, и в его тоне вновь зазвучал привычный металл. — Вы будете защищать эту фамилию. И друг друга. Я надеюсь, — он посмотрел на них обоих, и его взгляд был пронизывающим, — вы меня не разочаруете. И не подведёте Сейю снова. Он кивнул им, больше не как чужакам, а как… как будущим подопечным. Как части своего теперь уже гораздо более широкого клана. И, не дожидаясь ответа, вышел из палаты, оставив троих молодых людей в состоянии полнейшего, оглушительного шока. Тайки стоял, абсолютно бледный, его обычно каменное лицо было разбито. Ятен уставился в пустоту, его губы были плотно сжаты, а в гладах бушевала буря невероятных, противоречивых чувств — от ярости и недоверия до той самой, запретной, детской надежды, которую он в себе давно похоронил. А Сейя смотрел на них, и его переполняло что-то огромное и невыразимое. Его побег привёл его не только к музыке. Он привёл его к ним. И теперь, самым невероятным, извращённым и щедрым жестом, его отец, тот самый тиран, от которого он бежал, связывал их всех вместе навсегда. Не контрактом, не деньгами, а кровными узами. Это была не просто уступка. Это было признание. Признание их ценности для Сейи. И дар, который невозможно было ни оценить, ни отвергнуть. В тишине палаты рождалась новая, немыслимая реальность. Реальность, в которой у «Трёх Звезд» теперь был не просто продюсер, а отец. И у двух сирот — фамилия. Тишина в палате после ухода Коу Сейджи была оглушительной. Казалось, само пространство сжалось от тяжести только что произнесённых слов. Тайки и Ятен стояли неподвижно, как статуи, их лица были масками полнейшего непонимания и шока. Сейя первым нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, хрипло, но он пытался быть максимально чётким. — Он… он поставил условия. За то, что я остаюсь с вами. За то, что мы сможем продолжать выступать. Он медленно, подбирая слова, начал объяснять. Про то, что отец выкупает все права на «Трёх Звезд». Что они становятся частью империи Коу, но сохраняют творческий контроль. Про переезд в Токио. Про его, Сейи, обязанности в корпорации. Он говорил о компромиссе, о новой реальности, о том, что это единственный способ для него — для них всех — существовать дальше вместе. Ребята слушали и не перебивали. Но чем больше он говорил, тем больше растерянности и… страха появлялось в их глазах. Тайки, всегда такой невозмутимый, медленно опустился на стул у кровати. Его взгляд был направлен внутрь себя, в те далёкие воспоминания детдома и ту хлипкую мечту о славе, которая никогда не включала в себя понятия «семья» и «Токио». Ятен же стоял, сжав кулаки. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Для него, вечного беглеца, сама мысль о том, чтобы быть «усыновлённым», связанным узами и обязательствами с таким человеком, как Коу Сейджи, была кошмаром. — Он… он не может просто так… — начал Ятен, но голос его сорвался. — Может, — тихо сказал Тайки, не поднимая головы. — Он может всё. Это его мир. И теперь он предлагает нам в него войти. — Но мы не просили! — вырвалось у Ятена, в его глазах вспыхнула знакомая защитная злость. — Мы не просили никакой фамилии! Мы не хотим быть его… его собственностью! Сейя почувствовал, как у него защемило сердце. Он видел их страх. Видел, как их мечта о независимости и собственном пути разбивается о каменную реальность предложения его отца. — Вы можете отказаться, — выдохнул он, и эти слова дались ему невероятно тяжело. — Я не имею права решать за вас. Если вы не хотите этого… если Токио, контроль, всё это… если это не ваша мечта, вы можете сказать «нет». Я поговорю с отцом. Мы найдём другой путь. Или… — он сделал паузу, глотая ком в горле, — …или «Три Звезды» закончатся здесь и сейчас. Я пойму. Он произнёс это, глядя в пол, не в силах встретиться с их взглядами. Признать, что их группа, их братство, может развалиться из-за его личных проблем и решений его отца, было невыносимо. Наступила долгая, тяжёлая пауза. Потом Тайки поднял голову. Его тёмные глаза были ясными, но в них плавали незнакомые эмоции. — Отказаться от лучших продюсеров, безопасности, возможности играть на любых площадках мира? — он сказал это без иронии, просто как констатацию факта. — Отказаться от того, чтобы у нас с Ятеном появилась семья и все наши мечты сбылись? Он посмотрел на Сейю. — Мы всегда играли, чтобы выжить. Чтобы нас заметили. Теперь нас заметил человек, который может дать больше, чем просто внимание. Он даёт… корни. Ятен фыркнул, но в его фырканье не было прежней силы. — Корни? Или золотую клетку? — Возможно, и то, и другое, — честно ответил Тайки. — Но у нас никогда не было даже клетки, Ятен. У нас была только улица. И мечта. А теперь… — он сделал паузу, — теперь у нас может быть брат. Официально. Эти слова, произнесённые тихо и просто, наконец пробили брешь в защите Ятена. Он посмотрел на Сейю — на своего вокалиста и гитариста, своего друга, человека, чьё сердце только что едва не остановилось. Он вспомнил его лицо на сцене, его поддержку, их бесконечные споры и редкие моменты полного понимания. И ту ночь в больнице, когда он думал, что потеряет его. Ятен медленно выдохнул, и вся его напряжённость, весь гнев, казалось, вышли вместе с этим выдохом, оставив после себя только усталость и что-то новое, незнакомое. — Значит… — его голос был хриплым, — …значит, мы теперь братья. Вот так вот. Бум — и ты мой брат, Коу. Он не сказал «да» или «нет». Он просто констатировал факт, который уже начал становиться реальностью. И в его словах, сквозь сарказм, пробивалось что-то вроде… принятия. Даже облегчения. Сейя поднял на них взгляд, и в его глазах стояли слёзы. Он кивнул, не в силах говорить. Тайки встал, подошёл к кровати и положил свою большую, сильную руку поверх руки Сейи. — Тогда, брат, — сказал он твёрдо, — нам надо тебя выхаживать. Потому что в Токио, похоже, предстоит много работы. И нам всем нужно быть в форме. И в этот момент, в стерильной больничной палате, под грузом невероятных новостей, страхов и неопределённости, родилось нечто новое. Уже не просто группа. Не просто друзья. А семья. Странная, искорёженная судьбой, собранная из осколков боли и мечтаний, но связанная теперь не только музыкой, но и кровными узами, которые были сильнее любой подписи на контракте. Им предстоял долгий путь в неизвестность, но впервые в жизни у всех троих за спиной было не бездонное одиночество, а тыл. Пусть и в лице самого неожиданного диктатора в мире. *** Вечером, в номере отеля, царила непривычная тишина. Берлин за окном гудел своей ночной жизнью, но здесь, в комнате, был свой собственный, сдавленный мир. Ятен сидел на краю кровати, уставившись в пол, его поза была непривычно прямой и в то же время скованной. Минако, тихо наблюдая за ним с того момента, как он вернулся из больницы, не выдержала. Она села рядом, осторожно положив руку ему на спину. — Ятен? Что случилось? Ты молчишь уже два часа. Это страшен, чем обычно. Он вздрогнул, как будто возвращаясь из далёкого путешествия, и медленно повернул к ней голову. В его зелёных глазах, всегда таких колючих и ясных, теперь плавала настоящая, глубокая растерянность. — Он… отец Сейи. Он не шутил. — ты про что? — прошептала Минако. Ятен посмотрел на девушку своими изумрудными глазами. — Про все. Он выкупае группу. Мы переезжаем в Токио. Я… мы с Тайки… мы становимся Коу. Официально. Его сыновьями. Он произнёс это так, будто зачитывал инструкцию с другой планеты. Минако замерла, пытаясь осмыслить масштаб. — Сыновьями…. Коу Сейджи? — она медленно проговорила фамилию, как магическое заклинание. — Но это же… — Самая богатая корпорация в мире. Да, — закончил он за неё, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Я, Ятен, бывший беспризорник из осакского детдома, стану наследником империи Коу. Это звучит как самая дурацкая шутка, которую мог придумать только пьяный психопат. Он провёл рукой по лицу. — Он сказал… он будет относиться к нам как к родным. Что мы теперь продолжатели его дела. Что мы — семья. Последнее слово он произнёс с такой странной интонацией — смесью страха, недоверия и той самой, запретной, детской надежды, — что у Минако сжалось сердце. — Ятен, — она осторожно взяла его руку. — Счастлив ли ты? Он долго молчал, глядя на их переплетённые пальцы, как будто впервые видя её руку. — Не знаю, — честно признался он. Его голос был тихим, почти беззвучным. — Я… я не понимаю, что это такое. «Счастлив». Всю жизнь я прожил в детдоме. Всю жизнь я знал, что если упаду — никто не поднимет. Если заплачу — никто не пожалеет. Если добьюсь чего-то — некому будет сказать. Я привык быть один. Я привык, что моя семья — это барабаны, гитара и бас. И этого мне всегда хватало. Он поднял на неё глаза, и в них была та самая ранимость, которую он показывал только в самые темные ночи. — А теперь… теперь мне говорят, что у меня есть отец. Богатейший человек на планете. И братья. Настоящие. По закону. И что я наследник всего этого… этого безумия. И я… я даже в самых безумных мечтах, когда прятался под одеялом в девять лет, не мог себе такого представить. «Стать наследником». «Обрести семью». Эти слова… они для меня как на чужом языке. Минако слушала, и по её лицу текли тихие слёзы. Она видела перед собой не колючего, циничного Ятена, а того маленького мальчика, который так и не научился мечтать о простых вещах, потому что они были для него недостижимы. — И что ты теперь будешь делать? — прошептала она. Он пожал плечами, и в этом жесте была вся его растерянность. — Не знаю. Ехать в Токио, наверное. Учиться не разбивать студии, а… управлять ими. Быть братом Сейе. И Тайки. Не подводить. — Он сделал акцент на последнем слове. — Не подводить эту… эту новую, безумную семью, которая свалилась на меня с неба. Потом он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнул огонёк чего-то знакомого — его упрямой, яростной решимости. — И быть с тобой. Если… если ты поедешь. Минако улыбнулась сквозь слёзы и прижала его ладонь к своей щеке. — Конечно, поеду. Кто же ещё будет усмирять наследника империи Коу, когда у него будут приступы гения или истерики? Он хмыкнул, и напряжение в его плечах наконец немного ослабло. Он притянул её к себе, и они сидели так, в тишине, глядя на огни ночного Берлина, который был для них теперь последней остановкой в старой жизни. Впереди лежала новая, невероятная, пугающая реальность Токио, корпораций, новых имён и старой, но теперь уже официальной семьи. И впервые в жизни Ятен, сирота с обочины мира, чувствовал не страх перед неизвестностью, а странное, щемящее предвкушение. Потому что в этой неизвестности впервые появились люди, которые, по странной прихоти судьбы, собирались стать ему родными. И девушка, которая держала его за руку, как якорь в этом несущемся водовороте перемен. Это был подарок, которого он не просил, не заслуживал и не понимал. Но теперь, когда он у него был, он инстинктивно сжимал его крепче, боясь отпустить.