Паутина лжи

Утро в шикарных апартаментах было тихим и безрадостным. Серый свет токийского рассвета пробивался сквозь панорамные окна, окрашивая стерильный интерьер в цвет пепла. Минако вышла из комнаты Тайки с опухшими от невыплаканных за ночь слёз глазами и тяжёлым камнем на душе. Вчерашняя ссора с Ятеном всё ещё жгла изнутри. Из кухни доносился лёгкий запах жареного теста и кофе. Она подошла и увидела Тайки. Он стоял у огромной профессиональной плиты, с невозмутимым, почти отстранённым видом переворачивая идеально круглые блинчики на сковороде. На нём были простые спортивные штаны и футболка — призрачная тень от дорогого костюма, в котором он был вчера. — Доброе утро, — тихо сказала Минако, прислоняясь к дверному косяку Тайки кивнул не оборачиваясь. — Садись. Завтрак почти готов. Она молча села за барную стойку. Тишина была густой, нарушаемая лишь изредка шипением масла. Тайки выложил стопку блинов на тарелку, поставил перед ней, и налил кофе. — Спасибо, — прошептала она, но к еде не притронулась. — Он… Ятен… не просыпался ещё? Тайки, наливая себе кофе, медленно покачал головой. — Он и Сейя пришли под утро, — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. — Точнее, не пришли. Приползли. Пьяные в хлам. Еле до своих комнат доползли. Сейчас отсыпаются. Слова Тайки вначале повисли в воздухе, а затем обрушились на Минако с ледяной тяжестью. Она уставилась на него непонимающим взглядом, не веря своим ушам. — Что? — выдохнула она. — Сейя? Но он же… месяц назад у него был инфаркт! Ему нельзя! Врачи строго-настрого запретили алкоголь! А Ятен… — её голос дрогнул от обиды и недоумения, — …разве он мог так поступить? После всего? Оставить… устроить такую… — она не могла подобрать слова. Тайки, отхлебнув кофе, лишь пожал плечами. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась глубокая усталость и что-то вроде разочарования. — Что сделано то сделано, — произнёс он просто, как будто его спросили какая сейчас погода. — Ругаться теперь бесполезно. Пусть отсыпаются. Потом разберёмся. — Но как они могли? — настаивала Минако, чувствуя, как внутри всё закипает от новой волны боли.  Вчера — необъяснимая злоба и оскорбления. Сегодня — это пьяное, безответственное бегство. Словно всё, что они пережили, все их обещания друг другу ничего не значили. — Не знаю, — честно ответил Тайки, глядя на неё. — Но что-то вчера на них нашло. Особенно на Ятена. А где один, там и другой. Они же как братья-неразлучники. Вплохом смысле этого слова. Он отодвинул свою чашку. — Ешь, Минако. Тебе еще понадобятся силы. Когда они проснутся, нам всем предстоит не самый приятный разговор. А на пустой желудок ссориться ещё тяжелее. Минако послушно взяла вилку, но еда ей показаласьбезвкусной. Она непрерывно смотрела в свою тарелку, слушая тишину, которая теперь казалась зловещей. За стенами двух комнат спали два человека, которые были её миром. Один — её лучший друг, переживший клиническую смерть и, казалось бы, получивший шанс начать всё заново. Другой — её любовь, её колючий, сложный, но такой родной человек, который вчера разбил ей сердце, а сегодня добавил к этому ещё и тяжёлое разочарование. А Тайки, их новый якорь, просто готовил блинчики, принимая хаос как данность. Мир, который только вчера казался таким полным надежд и новых возможностей, сегодня утром треснул по швам. И Минако не знала, есть ли клей, способный егозаново склеить.  Она сидела за роскошным завтраком в роскошнойквартире и чувствовала себя более одинокой и потерянной, чем когда-либо в своей жизни.  День тянулся мучительно медленно. Солнечные лучи, сменив утреннюю серость, заливали квартиру холодным, безжизненным светом, совершенно не принося тепла. Обстановка в квартире была не просто напряжённой — она кристаллизовалась в тяжёлое, гнетущее молчание, нарушаемое лишь отдалённым гулом города и тихими звуками клавиатуры из комнаты Тайки. Тайки, казалось, был единственным, кто сохранял хоть какое-то подобие спокойствия и равновесия. После завтрака он ушёл в свою комнату и не выходил оттуда до самого вечера. Из конмнаты доносился ровный гул процессора, тихие щелчки мыши, иногда — звук обучающего видео или подкаста на английском о фармацевтическом рынке Азии. Он воспринял слова отца не как угрозу или бремя, а как задачу. Задачу сложную, интересную, достойную его аналитического ума. Он начал с основ — изучал структуру «Коу Групп», читал отчёты, составлял вопросы. Для него эта «золотая клетка» была, в первую очередь, новой, гигантской лабораторией, в которой предстояло разобраться. Его спокойствие было не безразличием, а концентрацией. Он уже мысленно жил в том будущем, которое для него нарисовали. Минако же была предоставлена самой себе и это было худшим наказанием. Она бесцельно бродила по огромным, пустым комнатам. Её взгляд скользил по безупречному дизайну квартиры, который казался ей теперь враждебным. Каждый предмет кричал о деньгах, статусе и той чужой жизни, в которую их втянули. Она видела, как всё трое ее друзей резко менялись. Тайки ушёл в себя. Во все эти цифры и стратегии. Сейя… Сейя, еще недавно переживший переживший ад, теперь валялся пьяным после ночи в клубе. А Ятен… Ятен, её Ятен, который вчера предстал перед ней таким ледяным, ядовитым и чужим, сегодня добавил к этому ещё и пьяный угар. «Это не мой мир, — настойчиво стучала мысль в её голове. — Я была нужна там. В Сан-Франциско. В студии, в их мировом турне. Я была их менеджером по истерикам. Их солнечным зайчиком. Их связью с нормальностью. А здесь… здесь всё уже предусмотрено. У них есть отец, корпорация, слуги, будущее. Мне нет здесь места. Я тут как… как устаревшая игрушка, необходимость в которой отпала с возрастом». Она подошла к окну и посмотрела на суетящийся внизу Токио. Миллионы людей. У каждого своя жизнь, свои проблемы. А она заперта в небесном замке с тремя принцами, которые ломаются на её глазах, и она не знает, как им помочь.  Мысль упаковать вещи и уйти уже начинала витать в воздухе. Острая и соблазнительная. Уйти, пока не стало больнее. Вернуться к простой жизни, к учёбе, к чему-то своему. Но тут же приходила и другая мысль: «Я люблю его. Ятена. Я должна бороться. Ради него. Если эта жизнь теперь его жизнь — я должна принять её. Научиться в ней существовать. Быть его опорой, даже если он сейчас меня и отталкивает. Он всегда был один. Теперь у него есть всё, кроме… кроме человека, который не боится его колючек. Этим человеком должна быть я». Это была изматывающая внутренняя война. Страх перед чужим гнетущим миром против безусловной любви и чувства долга. Она чувствовала себя заложницей собственных чувств в самой роскошной тюрьме на свете. Тем временем, за двумя закрытыми дверями, Сейя и Ятен всё ещё спали мёртвым, тяжёлым сном, отравленным алкоголем. Они не видели, как день клонится к вечеру, как тени становятся длиннее, окрашивая апартаменты в синеватые сумерки. Они не слышали тихой борьбы Минако и сосредоточенной тишины Тайки. Они просто спали, убегая от последствий вчерашней ночи и от того, что ждало их за порогом комнат, когда они в конце концов откроют глаза  Ятен очнулся поздним вечером, когда за окном уже давно стемнело и город зажег свои неоновые кольца. Пробуждение было мучительным. Казалось, что чей-то кузнец вколотил ему в виски раскалённые гвозди. Мир вокруг медленно вращался и плыл. Во рту стоял вкус медной проволоки. Он с трудом поднялся с кровати. Его тело отзывалось тупой болью. Обрывки вчерашнего вечера всплывали в памяти уродливыми картинками: оглушительная музыка, искажённые лица, розовые таблетки... и потом провал. Глубокий, чёрный провал. Он натянул первые попавшиеся спортивные штаны, не в силах думать о чём-то ещё. Его длинные пепельные волосы были сбиты в небрежный, растрёпанный хвост, а голый торс, обычно такой подтянутый, сейчас казался обмякшим телом. Он вышел из комнаты, опираясь на стену, и побрёл на кухню, к спасительному крану с водой. Именно там его и застала Минако. Она сидела на барном стуле в кромешной темноте и ждала. Её лицо, в свете городских огней, было бледным и застывшим, словно фарфоровая маска. Она видела как он идёт и как сгорбившись мучительно пьёт воду прямо из-под крана. — Где ты был? — её голос прозвучал в тишине негромко, но так чётко. Ятен вздрогнул.  — И почему? Почему ты так поступил? Ятен медленно выпрямился и вытер рот тыльной стороной ладони. Он даже не повернулся к ней. — Не сейчас, Минако. Голова раскалывается, — пробурчал он. Голос его был хриплым и лишённым всяческих интонаций — Не сейчас? — она встала, и её голос задрожал от сдерживаемых эмоций. — А когда? Когда тебе будет удобно? После следующей такой же ночи? Сейя месяц назад чуть не умер, Ятен! Месяц! А ты что? Ты его тащишь по клубам! Травишь его алкоголем! И себя травишь! Что с тобой стало?! — Отстань, — сквозь зубы выдавил он, наливая ещё один стакан воды. Его терпение, и без того висящее на волоске, лопнуло. — Мне не до твоих тупых истерик. У меня болит голова. — Болит голова? — Минако задохнулась от обиды. — А я что? Я тут сижу весь день, с ума схожу от переживаний! Я стараюсь, Ятен! Я живу ради тебя! Всё делаю, чтобы тебе было хорошо в этом новом, чёртовом мире! А ты… ты плюёшь на всё это! На меня! Ятен наконец обернулся. В тусклом свете гостиной его зелёные глаза были пустыми, усталыми и невероятно холодными. — Я тебя об этом не просил, — сказал он плоским, отстранённым тоном. Каждое слово резало, словно хорошо наточенный кинжал. — Никогда не просил, чтобы ты «жила ради меня». Это твой выбор. Может, лучше бы ты жила для себя? Занялась бы чем-то полезным, кроме того, что пасти меня, как какую-то беспомощную скотину. Его слова достигли цели. Минако замерла, словно её окатили ледяной водой. Всё её возмущение, вся боль, вся любовь — всё это разом замерло и превратилось в ледяную, невыносимую пустоту. Он не просто злился. Он отрицал сам смысл её присутствия в его жизни. Всё, что она для него делала, всю ее заботу, ее борьбу, ее попытку быть его якорем — он назвал «пастьбой» и в открытую признался, что это ему не нужно. Она смотрела на него — на этого незнакомого, холодного человека с растрёпанными волосами и пустым взглядом. И в этот момент что-то в ней сломалось окончательно. Слёзы не потекли. Наоборот, всё внутри окаменело. Она сделала шаг вперёд. Быстро, решительно. И прежде чем он успел понять, что происходит, её ладонь со всей силой отчаяния и накопленной боли ударила его по щеке. Звук был сухим и звонким. Ятен даже не пошатнулся. Он просто медленно повернул голову обратно. На его щеке заалел чёткий отпечаток её пальцев. Он смотрел на неё и в его глазах не было ни злости, ни удивления. Только та же ледяная, всепоглощающая усталость. Минако ничего не сказала. Ни слова упрёка. Просто посмотрела на него ещё раз — долгим, пронзительным взглядом, в котором была вся её сломленная любовь. Потом резко развернулась и пошла прочь. Её шаги по паркету были твёрдыми и быстрыми. Она прошла мимо своей сумки, мимо двери, за которой спал Сейя, мимо комнаты Тайки. Она просто вышла в прихожую, накинула первое попавшееся пальто и вышла из квартиры, тихо закрыв за собой дверь. Ятен остался стоять на кухне, прижимая ладонь к горящей щеке. В опустевшей, роскошной квартире воцарилась полная, оглушительная тишина. Головная боль никуда не делась. Он устало вздохнул и с совершенно ничего не выражающим лицом поплелся обратно к себе в комнату. Ему не хотелось думать о произошедшем. Ему просто хотелось спать. Минако вышла на улицу, не чувствуя под ногами асфальта. Воздух был прохладным, но она его не ощущала. Всё внутри пылало — обида, горечь, унижение. Она шла, не видя направления, пока ноги сами не привели её в круглосуточное кафе на первом этаже их же небоскрёба. Бездумно заказав чёрный кофе, она уставилась в его тёмную, горькую поверхность, видя в нём лишь свое собственное отражение. Она не услышала как подошёл Тайки. Он сел напротивза ее столик и поставил рядом свой стакан с зелёным чаем. Он был одет в тот же спортивный костюм, в котором был с утра. Его лицо  было усталым, но спокойным. — Я знал, что найду тебя здесь, — сказал он ровно. — Логично. Дальше ты бы не ушла, а подниматься обратно не хотела. Минако подняла на него свой взгляд. В её гладах вспыхнула новая волна негодования. — Ты слышал? Слышал, что он мне сказал? — её голос дрожал. — Что я «пасу его, как скотину»? Что я ему не нужна? Как он посмел?! Тайки отхлебнул чая, и не торопясь проговорил. — Да, слышал. Из своей комнаты. Стены не такие толстые, какими кажутся. — И как ты можешь так спокойно сидеть? — вырвалось у Минако. — Ты сама виновата, — произнёс Тайки с той же леденящей, беспристрастной прямотой. Минако остолбенела. — Что? Я?! — Он только что проснулся. С дичайшим отходняком, головной болью, вероятно, частичной амнезией и чувством вины, которое его сейчас грызёт, даже если он этого не показывает, — перечислил Тайки спокойно, словно перечислял симптомы какой-то хорошо известной болезни. — Его сознание ещё в тумане, тело не слушается. О чём конструктивном можно было с ним говорить в такой момент? Ты полезла к раненому зверю с нравоучениями. Естественно, он укусил. Это был не разговор. Это была химическая и физиологическая реакция. — Но он никогда так со мной не разговаривал! — протестовала Минако, но в её голосе уже было меньше уверенности. — Потому что он никогда не был в таком состоянии, — парировал Тайки. — Вчерашняя ночь выбила его полностью из колеи. В нём говорил не Ятен. Говорил весь выпитый вчера алкоголь. Ты принимаешь слова этого алкоголя на свой счёт. Это неразумно. Он помолчал, дав ей переварить полученную информацию. — Ты сейчас кипишь. И у тебя есть все основания. Но давай посмотрим на факты. Куда ты пойдёшь, Минако? В Токио, где у тебя нет ни друзей, ни денег, ни семьи? Будешь ночевать на вокзале? Пылить, убегать — это детский сад. Нет никакого в этом смысла. Он положил на стол несколько купюр, чтобы оплатить их заказ. — Тебе нужно успокоиться. Вернуться домой. Дать ему время, что прийти в себя. Дать время, что прийти в себя себе. А потом, когда вы оба будете в адекватном состоянии, сесть и поговорить. О том, что происходит. О его страхах. О твоих. О том, как вам быть дальше в этой новой реальности. А не устраивать истерику на фоне похмельного бреда. Минако слушала и её ярость постепенно сменялась усталостью и осознанием. Его холодная логика была как ушат ледяной воды. Он был прав. Бежать было некуда. А её выпад был эмоциональным и безрассудным. — Спасибо, Тайки, — тихо сказала она, опуская глаза. — Я… я не подумала. — Потому что ты эмоциональный человек, — сказал он, вставая. — А я — нет. И влажу в ваши разборки в первый и последний раз. Он посмотрел на неё своим прямым, ясным взглядом. — У тебя и у Ятена есть своя голова на плечах. Разбирайтесь сами. Я не хочу и не буду быть вашим посредником или нянькой. Моя задача сейчас — разобраться с медицинскими корпорациями, а не с любовными драмами. Пойдём. Пора домой. Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, уверенный, что она последует за ним. И Минако, после секундной паузы, поднялась и пошла за ним. Его слова не принесли утешения, но принесли странное, горькое облегчение. Потому что он обозначил границы. Потому что он напомнил ей, что они все теперь взрослые люди и детские побеги и скандалы здесь не работают. Она шла за ним и в её душе бушевала уже не ярость, а тяжёлое, трезвое понимание: игра стала серьёзной. И если она хочет остаться в ней — и рядом с Ятеном — ей придётся играть по взрослым правилам. Без истерик, без побегов. С холодным умом и, возможно, с ещё более холодным сердцем.  Они вернулись в квартиру, где тишина продолжала висеть тяжёлым, непроглядным саваном. Тайки остановился на пороге своей комнаты и повернулся к Минако. — Прости, у меня ещё много материала на ночь, — сказал он ровно, без эмоций. — Спокойной ночи. Он вошёл в свою комнату и закрыл дверь, оставив её одну в огромной, тёмной гостиной. Минако постояла посреди неё, чувствуя себя абсолютно потерянной. Пойти в комнату Тайки? Невозможно. На диван в гостиной? Это выглядело бы как окончательная капитуляция. У неё не было выбора. Ноги сами понесли её к той самой двери, за которой лежала причина всей её боли. Она тихо открыла дверь и вошла. В комнате было темно. Слабый свет города пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. На кровати, отвернувшись к стене, лежала тёмная, неподвижная фигура Ятена. Казалось, он спит. Минако осторожно, почти на цыпочках, подошла к кровати и села на самый её край. Она сидела, глядя в темноту, не зная, что делать дальше, куда деть свои руки, свои мысли, эту всепоглощающую усталость и обиду. — Успокоилась? — раздался в темноте его голос. Он был тихим, хриплым, но абсолютно трезвым. Минако вздрогнула, сердце её екнуло. Она медленно повернула голову в его сторону, но в полумраке видела лишь смутный силуэт. Не дожидаясь ответа, Ятен протянул руку. Его пальцы нашли её запястье и сжали — не грубо, но твёрдо. Он потянул её к себе. Она не сопротивлялась. Всё сопротивление, вся ярость, вся боль вышли из неё, оставив лишь пустоту и глухую покорность. Она упала в его объятия. Его тело было тёплым и знакомым, несмотря ни на что. Он не сказал ни слова. Ни «прости», ни «я был не прав». Он просто нашёл в темноте её губы и поцеловал. Поцелуй был не нежным, а требовательным, властным, почти болезненным. Это был не вопрос, а утверждение. Его руки скользнули под её одежду, срывая её с неё быстро, почти безжалостно. Она не помогала, но и не сопротивлялась. Она просто позволяла ему, как будто это было её наказание или её единственный оставшийся способ быть с ним. Их секс в той тёмной комнате была лишен страсти или нежности. Это был акт обладания. Примирения через физическое подчинени. Молчаливое стирание границ, которые они только что так жестоко прочертили словами. Он брал, а она отдавала. Ятен закончил быстро. Подумал только о себе. Затем он довольно откинулся на подушку и почти мгновенно заснул.Его дыхание стало тяжёлым и ровным.  Минако лежала рядом, глядя в потолок, по которому ползали отражения фар проезжающих машин. Тело её ныло, на щеке от его поцелуя осталось лёгкое жжение, а внутри была ледяная пустота. Вот так всё и закончилось. Ему даже не пришлось просить прощения. Ему не пришлось объясняться, подбирать слова, признавать свою вину. Он прощупал эту грань — как далеко он может зайти и сколько она может вытерпеть. Но в итоге она всё равно вернётся в его постель. И он оказался чертовски прав. Минако закрыла глаза, прижавшись к его спине ивдыхая знакомый запах его кожи, смешанный теперь с горьким оттенком вчерашнего алкоголя и её собственных невыплаканных слёз. Они оба ещё не осознавали всего, что только что произошло. Она просто лежала в его в объятиях, которые больше походили на захват, чем на защиту. Но именно эта ссора, это молчаливое «примирение» в темноте, этот секс без любви и слов положили начало их концу. Они научились не решать проблемы, а заминать их в постели. Они научились принимать боль как норму, а отсутствие извинений — как данность. Они перешли точку невозврата, даже не заметив её, просто устав бороться. И теперь их связывали уже не любовь и страсть, а тяжёлые, невидимые цепи привычки, взаимного причинения боли и страха остаться в одиночестве в этом огромном, враждебном, золотом мире, в который они попали.  Они заснули. Но что-то между ними в эту ночь окончательно умерло, уступив место чему-то холодному, тёмному и неумолимому, что будет тихо разрастаться внутри, пока однажды не разорвёт их на части окончательно.