Часть 38
25 января 2026 г., 18:49
Прошло несколько недель. Апартаменты «Трёх Звезд» всё больше напоминали роскошный транзитный хаб, где люди пересекались лишь для того, чтобы сменить одежду и ненадолго заснуть.
Ятен исчез. Физически он ночевал в своей комнате, но духом он целиком принадлежал модному дому «L’Éclipse», входящему в империю Коу. То, что начиналось как навязанная обязанность, превратилось в навязчивую идею. Он нашёл здесь язык, на котором мог говорить без слов — язык кроя, ткани, провокационного силуэта.
Его царством стала студия на верхнем этаже башни с панорамным видом на город. Здесь царил контролируемыйим хаос: стеллажи с образцами кожи редких рептилий, рулоны шёлка, расписанные вручную токийскими мастерами, металлические каркасы будущих инсталляций. И люди. Модели — живые красивые манекены. Хрупкие юноши с глазами лесных духов, девушки с холодными, надменными лицами и шрамами на идеальных лодыжках.
Ятен отбирал не по шаблону, а по энергии, по вызову в глазах. Его собственная колючая, язвительная натура стала магнитом для таких же «сломанных карандашей» индустрии. Он не лебезил перед именитыми дизайнерами — он их высмеивал их же собственными цитатами из модных журналов. И парадоксальным образом это сработало. Его дерзость, подкреплённая теперь именем Коу, воспринималась как гениальная эксцентричность. К нему потянулись визажисты-бунтари и фотографы с сомнительной репутацией, но безупречным видением. Он строил не коллекцию, а армию. Его готовящийся дебютный показ, слухи о котором намеренно подогревались утечками эпатажных эскизов, стал главной интригой токийского света. «Что выкинет этот дикий Коу?» — шептались на коктейльных вечеринках.
Его хватка, отточенная в уличных драках и борьбе за место под солнцем, идеально сработала в переговорных комнатах. Он чувствовал слабость, жадность, тщеславие партнёра и безжалостно на этом играл.
Отношения с Минако застыли в странном, безвоздушном пространстве. Не было больше огненных ссор и таких же страстных примирений. Было... терпимое сосуществование. Он приходил поздно, пахнущий дымом сигарет, кофе и дорогим парфюмом для образцов. Она иногда ждала его с ужином, который он съедал молча, уткнувшись в планшет с фотографиями тканей. Иногда они ложились спать, и он механически обнимал её, а она прижималась к его спине, но между ними лежала целая вселенная невысказанного. Блеск в её глазах померк, уступив место тихой, хронической усталости. Они были двумя планетами на одной орбите, но уже не излучавшими друг другу тепло.
Сейя, тем временем, с головой нырнул в написание нового альбома. Студия звукозаписи «Коу Мьюзик» стала его крепостью. Но это была крепость не боли, а маниакальной, почти агрессивной продуктивности. В его новых песнях не осталось и следа от той щемящей, личной тоски, что пронизывала их раннее творчество. Теперь это был коктейль из наглого гитарного риффа, электронных битов, нарочито дерзких, порой откровенно похабных текстов о деньгах, скорости, ночных клубах и доступных девушках. Он больше не выплёскивал душу. Каждая его песня сквозила всей его дерзостью и вседозволенностью.Через них он создавал свой образ победителя, хозяина жизни, которому всё позволено. Энтузиазм подпитывался регулярными встречами с Нефритом и «витаминками», которые гарантировали бесконечный поток энергии и убивали на корню любые приступы рефлексии. Он записывал по треку в день, смешивая жанры, экспериментируя со звуком, и был уверен, что создаёт шедевр новой эпохи.
Тайки же нашёл своё убежище в титанических масштабах медицинского направления «Коу Групп». Его кабинетом стала не офисная башня, а стерильная, сверкающая хромом и стеклом научно-исследовательская лаборатория на окраине Токио. Он погрузился в мир клинических испытаний, молекулярных формул, отчётов об эффективности. Его аналитический ум, всегда жаждавший систем и порядков, наконец получил самую сложную игрушку в мире — человеческое здоровье как бизнес-модель. Он забывал о еде и сне, растворяясь в графиках роста продаж, патентах на новые препараты, переговорах с учёными. Для него это был наинтереснейший пазл. Его новая жизнь была бесшумной, цифровой, невероятно эффективной и абсолютно безэмоциональной. Он стал идеальным, живым алгоритмом империи Коу.
Минако оставалась в апартаментах, которые так и не стали ей домом. Она слонялась по комнатам, словно призрак. Иногда пыталась учить что-нибудь по приложениям из интернета. Чаще — просто смотрела сериалы или листала ленту соцсетей, видя там различныерепортажи с вечеринок, где мелькал знакомый профиль Ятена в окружении новых, бледных, стильных лиц. Она была садом, который забыли поливать. Внешне — всё на месте. Внутри — тихое, неотвратимое увядание.
Так они и жили. Четверо людей, связанных историей, музыкой и теперь — фамилией. Каждый нёсся с бешеной скоростью по своей отдельной орбите, создавая видимость ослепительного успеха. Но в центре этой новой солнечной системы, в их общем «доме», царила ледяная, звонкая пустота. Они строили карьеры. Но совершенно разучилисьбыть просто друзьями. А тем более — семьёй.
Утро было хрустальным и тихим, с первыми лучами солнца, которые лишь начинали золотить верхушки небоскрёбов. Сейя проснулся не от кошмара и не от химического отката, а просто выспавшимся. В голове была непривычная ясность, а на душе — странное, лёгкое спокойствие. Он вышел на кухню, намереваясь сварить кофе, и застал там Минако.
Она сидела на высоком барном стуле у панорамного окна, обняв колени, и смотрела на просыпающийся город. В своей простой пижаме ис неубранными волосами, она казалась ещё меньше и хрупче на фоне гигантского пейзажа за стеклом. Она даже не обернулась на его шаги
— Ранняя пташка, — мягко произнёс Сейя, подходя к кофемашине. — Или сова ещё не ложилась?
Минако лишь пожала плечами, не отводя взгляда от горизонта.
— Не спалось, — сухо ответила она.
Сейя почувствовал эту ледяную стену. Он молча сварил два капучино, аккуратно взбил пену и на одну из них посыпал корицу — так, как она любила — и поставил чашку перед ней.
— Держи. Похоже, тебе нужно взбодриться больше, чем мне.
Она наконец повернула голову. Её взгляд скользнул по чашке, затем по его лицу. В её глазах не было ни прежней радости, которая она испытывала при виде него, ни даже обиды. Была пустота.
— Спасибо, — пробормотала она, но не притронулась к напитку.
Сейя облокотился на стойку напротив, держа свою чашку. Он смотрел на неё — на эту потухшую версию своего солнечного зайчика. И что-то в его собственном, сегодняшнем трезвом состоянии сжалось от боли.
— Мин... Мы совсем перестали разговаривать, — начал он тихо, без упрёка. Констатируя факт. — Я пропадаю в студии, Ятен — в своём аду из ткани и пафоса, Тайки — в цифрах... А ты... ты просто исчезла.
Минако отвела глаза. Её пальцы сжались вокруг тёплого фарфора.
— Ничего страшного. У всех своя жизнь. Новая, — сказала она, и её голос прозвучал плоско.
— Это неправда, — возразил Сейя. Он сделал глоток кофе. — Это не «ничего страшного». Я скучаю по тебе. По моей Минако, которая всех пинала, всех мирила и заставляла верить, что всё будет хорошо, даже когда всё было хреново.
Эти слова, сказанные с такой простой и искренней нежностью, дрогнули где-то в самой глубине её ледяного кокона. Нижняя губа Минако задрожала. Она быстро нахмурилась, пытаясь взять себя в руки, но было уже поздно. Слёзы, копившиеся неделями тихого отчаяния, предательски навернулись на глаза.
— Её больше нет, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Той Минако. Она... она осталась там. В Сан-Франциско. В том турне, где мы все были вместе и... и были нужны друг другу.
Она отвернулась к окну, чтобы скрыть лицо
— А здесь... здесь я никто. Я — бледная тень, которая ходит за Ятеном. Которая ждёт, когда он снизойдёт до того, чтобы её заметить. Которая не знает, куда себя деть в этом огромном... этом золотом склепе. Я потеряла себя, Сейя. И не знаю, как найти. Мне... страшно. Страшно сделать шаг. Потому что я не знаю, куда шагать. Всё, что я умела — это быть вашим «солнечным зайчиком». А теперь вам, кажется, и солнце не нужно.
Это была тихая исповедь, полная такой беспомощности, что у Сейи перехватило дыхание. Он видел перед собой не сильную, дерзкую Минако, а испуганную девочку, заблудившуюся в лабиринте чужой, слишком громкой жизни.
Он осторожно обошёл стойку и сел на соседний стул, слегка приобняв ее за плечи. Чтобы она знала, что он здесь, он рядом
— Слушай меня, — сказал он очень тихо, но твёрдо. — Я не имею права лезть в то, что происходит между тобой и Ятеном. Это ваша история. Но ты — не «бледная тень». Ты — Минако Айно. Ты та, кто однажды ворвалась в нашу разбитую жизнь в Сан-Франциско и заставила нас поверить, что мы можем быть не просто бандой лузеров, а группой. Без тебя «Три Звезды» бы не взлетели. Это факт.
Он повернулся к ней, заставляя её встретить его взгляд. Его сапфировые глаза были серьёзны и чисты, без намёка на привычную дерзость или химический блеск.
— И что бы ты ни решила — остаться, уйти, найти себе новое дело, пойти учиться, уехать куда глаза глядят — знай одно. Ты для меня всегда будешь дорога. Как сестра. Как друг. Как часть моей семьи, которая никак не зависит от фамилии Коу. И я всегда буду рядом, чтобы помочь. Если захочешь поговорить — я найду время. Если понадобится помощь — я сделаю всё, что в моих силах. Ты не одна, Минако. Запомни это.
Он не давал пустых обещаний. Он говорил просто, с той прямотой, на которую был способен только в редкие моменты полной трезвости и искренности.
Минако смотрела на него и слёзы наконец потекли по её щекам. Но это уже были не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения. Кто-то увидел. Кто-то понял. Кто-то сказал, что она имеет ценность сама по себе.
— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была целая вселенная благодарности и вновь забрезжившей, хрупкой надежды.
— Не за что, — улыбнулся он, и это была тёплая, братская улыбка. — А теперь выпей кофе, пока не остыл. И давай думать. Не о том, чего ты боишься. А о том, чего ты хочешь. Хотя бы просто для начала.
Они сидели так вдвоём в тишине утра, попивая кофе, глядя на город, который был для них и тюрьмой, и возможностью.
Впервые за долгое время в роскошных, бездушных апартаментах витало не напряжение или пустота, а что-то похожее на человеческое тепло. Сейя не мог решить её проблем, но он протянул руку. А иногда этого было достаточно, чтобы человек, тонущий в темноте, вспомнил, как плыть.
Тёплый хрупкий миг, витавший между ними, был грубо разорван звуком открывающихся дверей. В гостиную вышли Тайки и Ятен.
Тайки был уже собран. Он выглядел как всегда идеально в хорошо отглаженной рубашке и брюках и с планшетом под мышкой — живое воплощение готовности к рабочему дню. Его взгляд оценивающе, но без интереса, скользнул по Сейе и Минако.
Ятен выглядел так, будто его вытащили из петли. Тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост, натянутый на тело чёрный свитшот. Он шёл прямо к кофемашине, ни на кого не глядя вокруг, движимый единственной целью — кофеин.
Минако преобразилась мгновенно. Быстрым, почти незаметным движением тыльной стороной ладони она смахнула влагу с ресниц. На её лице расцвела та самая, натренированная за последние недели улыбка — светлая, ровная и абсолютно пустая. Она встала со стула. Её движения стали лёгкими, хозяйственными.
— Доброе утро! Я как раз собиралась разогреть завтрак, — прозвучал её голос и в нём не было и тени только что прозвучавшей хрипоты и боли. Она превратилась обратно в тень. В призрак заботливой подруги, живущей на периферии их жизни.
Сейя наблюдал за этой метаморфозой и что-то холодное и тяжёлое сжалось у него внутри. Он видел, как вновь вокруг вырастаю вырастают, как маска прирастает к лицу. Но промолчал. Это был её выбор. Её защита.
— Я всё сделаю, садись, — сказала она Ятену, который, не отрываясь, наливал себе чёрный кофе. Он лишь кивнул, не глядя на неё, и унёс чашку к столу.
Завтрак прошёл в привычном для последнего времени формате: Тайки просматривал на планшете утренние сводки, Ятен уставился в пространство, медленно приходя в себя, Минако молча раскладывала по тарелкам омлет. Сейя сидел, чувствуя диссонанс между утренним откровением и этой ледяной нормальностью.
Именно Тайки нарушил создавшуюся тишину, отложив планшет. Его голос был таким же ровным и деловым, как если бы он докладывал о квартальных отчётах.
— Вчера вечером отец был в лаборатории. Он передал приглашение для всех нас. Сегодня вечером — день рождения Оливии. Приём в особняке. Ожидается узкий круг гостей высшего уровня. Явка обязательна.
Сейя фыркнул, отодвинув тарелку.
— Как мило. И почему папочка не удосужился позвонить нам всем лично? Или прислать своего секретаря пригласительной открыткой?
Тайки посмотрел на него своим непроницаемым взглядом.
— Он пытался. Как и я вчера. — Пауза была красноречивее любых упрёков. — А разве до вас возможно дозвониться, Сейя? После десяти вечера твой телефон либо вне зоны действия, либо... не отвечает. У Ятена, — он перевёл взгляд на брата, — вчера был фиттинг до полуночи. Как я понял, он тоже не особо отвлекался на звонки.
В воздухе повисло тяжёлое молчание. Упрек не был высказан прямо, но висел в каждом слове: вы живёте так, будто ваши личные «проекты» важнее семьи, которая вас содержит и защищает. Вы забываете о долге.
Ятен наконец оторвался от своей чашки, его зелёные глаза, всё ещё мутные, встретились с взглядом Тайки.
— Значит, явка обязательна, — произнёс он не вопросом, а констатацией. В его голосе не было ни возмущения, ни интереса. Была усталая покорность солдата, получившего приказ.
— Да, — подтвердил Тайки. — Дресс-код — формальный вечерний. Машины будут поданы к восьми. На работе сегодня не задерживаетесь. — Эти последние слова прозвучали уже как прямой приказ для Ятена.
Минако, стоявшая у плиты, тихо вздохнула. Ещё один вечер в той самой золотой клетке, где она чувствовала себя чучелом. Ещё одна встреча с семьей Сейи.
Сейя откинулся на спинку стула и на его лице снова появилась та самая язвительна и защитная усмешка.
— Отлично. День рождения нашей дорогой мамочки. Непременно нужно прийти и поздравить. Может, подарю ей новый слиток золота. Или колье. Чтобы было что продать, когда отец наконец одумается.
Его слова предназначались всем, но нацелены были в пустоту. Никто не отреагировал. Тайки уже вернулся к планшету, Ятен допивал кофе, а Минако мыла сковороду, глядя в окно.
Идиллия утра была окончательно растоптана. Их ждал очередной спектакль, где каждый должен был сыграть свою роль: почтительных сыновей, счастливой пары, единой семьи. А за кулисами продолжали бушевать их личные бури, страхи и побеги, о которых они уже даже не пытались рассказать друг другу. Дверь, приоткрывшаяся утром, снова захлопнулась, и ключ, казалось, был потерян навсегда.
***
Вечер. Чёрные лимузины бесшумно подкатили к особняку Коу, чьи фасады были подчёркнуто освещены, превращая здание в драгоценную шкатулку, выставленную напоказ всему Токио. Внутри царила роскошь, доведённая до абсурда. Кричащая, всепроникающая. Залы были залиты мягким, тёплым светом от хрустальных люстр, в которых отражались, как в калейдоскопе, силуэты гостей. Воздух был холодным и пахнул белыми лилиями. По безупречному паркету скользили официанты с подносами, на которых покоились бокалы шампанского и миниатюрные произведения кулинарного искусства. Звучал приглушённый джаз в живом исполнении — рояль и контрабас, — создавая фоновую музыку для тихих, деловых разговоров. Гости — мужчины в безукоризненных смокингах, женщины в платьях от кутюр — были подобраны так, чтобы составлять идеальную, сдержанную картину успеха и влияния. Братья Коу вошли вместе и их появление на мгновение привлекло всеобщее внимание. Тайки и Ятен в классических смокингах выглядели как две стороны одной медали: первый — воплощение сдержанной мощи и надёжности, второй — с его зачесанными назад волосами и холодным выражением лица — казался опасным и непостижимым аристократом. Их смокинги сидели безупречно, как вторая кожа. Сейя, как всегда, бросил вызов условностям. Чёрные брюки, чёрная хлопковая рубашка, расстёгнутая настолько, чтобы была видна линия ключиц и основание горла. Ни пиджака, ни галстука. Это был намёк на формальность, обёрнутый в дерзкий, молодёжный протест. Он чувствовал себя в этой одежде максимально свободно. Минако в простом, но безупречно скроенном чёрном платье до пола выглядела элегантно и хрупко. Она держалась чуть позади. Её улыбка была вежливой маской, за которой скрывалась привычная робость в подобных стенах. Их лично встретил у входа Коу Сейджи. Увидев сыновей, его обычно непроницаемое лицо смягчилось. Вглазах вспыхнула искра настоящей, отцовской гордости. Он обнял Сейю за плечи — жест властный, но полный скрытой нежности — и кивнул Тайки и Ятену. — Вы прекрасно выглядите. Спасибо, что пришли. И тут же, как по волшебству, рядом с нимиматериализовалась Оливия. Она была в платье цвета крови — облегающем, с глубоким декольте, подчёркивающим каждую линию её тела. Ярко-рыжие волосы были уложены в сложную, слегка небрежную причёску, а на шее сверкало изумрудное колье, которое, как все знали, Коу Сейджи подарил ей на прошлое Рождество. Ятен, встретившись с её взглядом, едва заметно усмехнулся про себя. Ни капли не изменилась. Вульгарна до мозга костей. И чертовски... сексуальна. Эта неожиданная мысль пронзила его моментально и он отвел глаза. — Мои мальчики! — воскликнула Оливия, простирая руки, будто собираясь обнять всех разом. Её взгляд скользнул по Ятену, задержавшись на нём на долю секунды дольше, чем нужно.— Как я рада вас видеть! Сейя, ты как всегда... отличаешься. Сейя улыбнулся своей самой озорной, дерзкой улыбкой. — Спасибо, мамочка. Ты тоже как всегда... ярка. Прямо ослепляюще. Наверное, чтобы отец не заметил твое истинное нутро. Коу Сейджи сделал вид, что ничего не расслышал, но уголки его губ слегка дрогнули. Он смотрел на сына и в его взгляде читалось не осуждение, а странная, почти ностальгическая гордость. Его сын. Его характер. Не лебезит, не прогибается. Истинный Коу. Оливия не смутилась. Она рассмеялась звонко и искусственно, положив руку на руку мужа. — Ах, Сейя, ты так остроумен! Папа дарит мне подарки от всего сердца. А я просто стараюсь выглядеть достойно его имени. Не то что некоторые, — её взгляд снова, игриво и оценивающе, скользнул по простому платью Минако. Сейя парировал мгновенно: — Ну, знаешь, не всем дано носить цену целого завода на шее. Некоторым достаточно просто быть собой, чтобы выглядеть лучше, чем другие — в самых дорогих нарядах. На этом словесном поединке могла бы завязаться настоящая дуэль, но Коу Сейджи мягко, но недвусмысленно вмешался: — Оливия, дорогая, нас ждут другие гости. Мальчики, проходите в общий зал. Угощения вон там. Он указал кивком в сторону ломящихся от яств столов.Его тон говорил: «Развлечения окончены, пора вести себя прилично». Оливия, просияв, взяла мужа под руку и повела его дальше, но перед тем как отойти, бросила последний взгляд через плечо. Не на Сейю. А на Ятена. Взгляд был острым, как укол иглы, и полным того же скрытого обещания, что и в ресторане. Ятен стоял неподвижно, сжимая в кармане брюк холодный металл зажигалки и чувствуя, как знакомое, отвратительное напряжение снова сковывает его тело. Праздник только начинался, а он уже чувствовал себя загнанным в угол по всем фронтам: перед отцом и всем светом Токио, а самое главное перед женщиной, которая знала его слабости и, кажется, намеревалась в скором времени сыграть на них. Разговор с Оливией оставил в воздухе лёгкий, ядовитый осадок. Братья уже собирались раствориться в толпе, как к ним с другой стороны подошла ещё одна знакомая пара. Мистер Хино выглядел так же безупречно и немного напряжённо, как и в Сан-Франциско. Но теперь в его осанке читалось не просто достоинство успешного продюсера, а подобострастная почтительность человека, попавшего в высшую лигу. Рядом с ним — Рей. Она была в облегающем платье глубокого фиолетового оттенка. Но одновременнооно было и строгим, с высоким воротником и длинными рукавами, из материала, который мягко струился по каждому изгибу её тела, оставляя остальное воображению. Её чёрные волосы были собраны в гладкий узел, подчёркивая чистые, холодные линии лица. Сейя, увидев их, приподнял бровь с неподдельным удивлением, которое тут же сменилось привычной лёгкой усмешкой. — Мистер Хино. Рей. Вот так сюрприз. Что привело вас в наши скромные японские края? — Его тон был дружелюбным, но с налётом иронии. Мистер Хино совершил почтительный, но неглубокий поклон. — Господин Коу оказал нам высокую честь, прислав приглашение. Отказаться было бы... невежливо. Мы рады снова вас видеть. У вас, я вижу, все прекрасно. Ну и чудненько. Его взгляд скользнул по смокингам Тайки и Ятена, по дерзкому наряду Сейи, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь зависти, уважения и расчёта. Рей же смотрела прямо на Сейю. Её фиалковые глаза были спокойны, но в их глубине горел знакомый, неугасимый огонёк целеустремлённости. Она промолчала, дав отцу вести разговор, но её присутствие было весомым. Сейя позволил своему взгляду задержаться на ней. Он медленно оценивающе обвёл её фигуру, от высокого каблука до безупречной причёски. В его сапфировых глазах вспыхнул откровенный, животный интерес — не любовный, не нежный, а чистый инстинкт обладания. Но он не сказал ни слова. Просто кивнул, принимая её красоту как данность. — Рад вас видеть, — сказал он наконец, переведя взгляд на мистера Хино. — Шампанское? Я только что видел официанта с превосходным «Дом Периньон». Принести вам? — Будем признательны, — с лёгким поклоном ответил мистер Хино. Сейя кивнул и с деланной галантностью взглянув на Рей, отправился в сторону, где мелькали белые перчатки официантов. Он прошёл мимо столиков, сделал вид, что ищет слугу с шампанским, и ловко свернул за высокую, декоративную ширму с изображением журавлей, отгораживающую небольшую нишу с диванчиками для отдыха. Здесь было тихо и пусто. Быстро оглядевшись, Сейя достал из внутреннего кармана своей чёрной рубашки маленький прозрачный пакетик. В нём лежали знакомые розовые таблетки. Без колебаний, с движением, отточенным практикой, он вскрыл пакетик зубами, высыпал одну таблетку на ладонь и швырнул её в рот. Затем он схватил с рядом стоящегостолика недопитый кем-то бокал шампанского и одним глотком запил горьковатую пилюлю. Он моргнул, чувствуя, как холодное игристое вино смешивается с химической горечью. Он глубоко вдохнул, ожидая, пока знакомое тепло начнёт разливаться по венам, смывая остатки напряжения от встречи с Оливией и внезапным появлением Хино. Он вернул бокал на стол, поправил манжету рубашки и вышел из-за ширмы. Его лицо уже обретало ту самую лёгкую, беззаботную улыбку. Его шаги стали увереннее, взгляд — чуть более отстранённым. Химический щит был приведён в боевую готовность. Никто не видел. Никто не заметил. Для мира он был просто Сейя Коу, наследник, немного дерзкий, немного легкомысленный. И он был готов снова играть эту роль до конца вечера, пока кайф не сотрёт все грани и не превратит этот вечер роскоши и лицемерия в очередное весёлое и бессмысленное приключение. Сейя вернулся с двумя бокалами шампанского и вручил их Хино и Рей. Его собственный бокал уже был полон, а глаза светились чуть более ярким, искусственным блеском. — Итак, — начал он, обращаясь к компании. — Рей, как тебе Япония? Не скучаешь еще по калифорнийскому солнцу? — В Токио есть своё очарование, — ответила Рей с лёгкой улыбкой. Её взгляд скользнул по роскошному залу. — Особенно когда смотришь на него с такой высоты. — Имеешь в виду финансовой? — с усмешкой вставил Ятен. Мистер Хино закашлял. — Рей склонна к поэтическим образам. А вы, Сейя? Как дела у «Трех звезд»? — Все прекрасно, — отмахнулся Сейя, делая глоток. — Сейчас я как раз уделяю все свое время написанию новый песен культурному обмену с местными... заведениями. Тайки, стоявший чуть в стороне, вмешался с обычной сухостью: — Культурный обмен, судя по отчётам, стоит корпорации Коу примерно как небольшое научное исследование. Ятен, всё это время молчавший, лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от дна своего бокала. Его внимание было рассеяно, а периферическим зрением он ловил в толпе алое пятно — платье Оливии. Она что-то говорила, смеялась, клала свою руку на руку какого-то пожилого политика, и каждое её движение отзывалось в нём знакомым, ненавистным трепетом. — Прошу прощение, — внезапно сказал Ятен, ставя бокал на поднос проходящего официанта. — Мне нужно отлучиться ненадолго. Он кивнул компании и, не глядя на Минако, которая с тихим вопросом в глазах смотрела ему вслед, направился прочь. Туалетная комната была обшита тёмным мрамором.Зеркала в полный рост отражали дорогую, но бездушную роскошь. Ятен защёлкнул дверь, подошёл к раковине и, опустив голову, с силой упёрся в неё ладонями. Звук льющейся воды, которую он включил на полную, должен был заглушить все остальные звуки, звучащие в его голове. Он поднял глаза и встретился с собственным отражением. Лицо было бледным, каждый мускул напряжен. Чёрный смокинг, идеально сидящий на его теле, вдруг стал казаться ему саваном. Галстук душил. Он резко дёрнул за узел, ослабив его, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Из его груди вырвался глубокий и сдавленный выдох. - Что ты делаешь? — спросило отражение. Ты на вершине. У тебя есть всё. Почему ты чувствуешь себя в ловушке? Но ответа не последовало. Только образ алого платья и ощущение её ноги под столом в ресторане. Внезапно он услышал лёгкий щелчок ручки. Дверь приоткрылась. Не оборачиваясь, Ятен рявкнул: — Занято! Дверь полностью открылась и в отражении зеркала он увидел её. Оливия. Она бесшумно вошла и столь же бесшумно закрыла за собой дверь. Раздался чёткий, недвусмысленный щелчок повёрнутого на замок язычка. — Я в курсе, — произнесла она тихим, медленным голосом, полным опасной неги. Ятен замер. Вода продолжала шумно литься в раковину, заглушая любой звук снаружи. Он не двигался. Лишь его отражение в зеркале встретилось с её отражением. Она стояла, облокотившись на дверь. Ее поза была расслабленной. Гглаза горели хищным, знакомым огнём. — Выбрала уединённое место для разговоров, мама? — наконец выдавил он и его голос прозвучал хрипло, но с привычной колкостью. Она улыбнулась, медленно проводя кончиком языка по нижней губе. — А твоя язвительность никуда так и не ушла. Не называй меня так. Не здесь. Не сейчас. — Она сделала шаг вперёд. — Ты сбежал. Я видела, как ты смотрел. И я...последовала за тобой. Вода продолжала реветь в раковине, заполняя помещение белым шумом, который одновременно и скрывал их, и обострял ощущения. — Я скучала по тебе все эти годы, — прошептала Оливия. Её голос был густым, как мёд, и пронизывающим, как снежная вьюга. Она сделала ещё шаг, сократив дистанцию между ними до минимума. От неё пахло дорогим, душным парфюмом и чем-то другим — опасностью и запретом. Ятен не отшатнулся, но и не двинулся навстречу. Его зелёные глаза, отражающиеся в зеркале, смотрели на её отражение с ледяным сарказмом. — Ну да, — хрипло выдохнул он. — Очень заметно. Особенно когда ты в тот же вечер после нашего «прощания» уже сидела на коленях у того продюсера. Тяжело, наверное, было ублажать все его прихоти. А потом... чьи ещё? Как долго ты искала подходящего «старика», пока не нашла моего нового папочку? Оскорбление было отточенным и ядовитым. Но Оливию оно не смутило. Оно, казалось, даже разожгло её. Уголки её губ поползли вверх в сладострастной усмешке. — Ревнуешь? Это мило. — Она была так близко, что он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань своего смокинга. Её пальцы скользнули по его животу, едва касаясь, двигаясь вниз. — Но ты же сам понимаешь, Ятен... я не хотела существовать с тобою в нищете. А сейчас... — её рука нащупала ширинку его брюк, — сейчас это чистое удовольствие. Ятен стоял в оцепенении. Его разум кричал, что это ловушка, самоубийство, позор. Но тело... тело откликалось на давно знакомое, запретное прикосновение. Годы ненависти, обиды и желания сплелись в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами. Не отрывая от него своего хищного взгляда, Оливия медленно, с театральной грацией, опустилась на колени на холодный мраморный пол. Шёлк её красного платья громко зашуршал. Её пальцы ловко расстегнули пуговицу на брюках и потянули за молнию. В голове Ятена, ясно и громко, как сигнал тревоги, прозвучала мысль: «Это неправильно. Она — его жена. Твоя... мачеха. А я люблю Минако. Это конец. Стой. Останови её». Но его руки, лежавшие на краю раковины, лишь сильнее впились в холодный камень. Дыхание перехватило. Он видел её опущенные ресницы, алые губы... И затем — волну чистого, ослепляющего, животного удовольствия, которая смыла все мысли, все страхи, всю мораль одним мощным приливом. Мысль о неправильности вспыхнула и тут же угасла, сожжённая огнём низменного инстинкта. Он видел, как ее красные губы плотно сжимают его член. Как ее острый розовый язык нежно скользит по его головке. А глаза, не отрываясь, следят за его реакцией. Оргазм был быстрым, грубым и всепоглощающим, вырывая из его горла сдавленный стон, заглушённый шумом воды. В следующие секунды в голове была только пустота и отголоски физиологической разрядки. А потом — тихий, леденящий ужас от того, что он только что натворил. Дверь уборной открылась бесшумно. Ятен вышел, поправив на ходу галстук и снова застегнув пуговицу на рубашке. Его лицо было тщательно вымыто холодной водой, но избавиться от влажного блеска в глазах и лёгкой дрожи в ногах ему не удалось. Однако внешне он преобразился. Напряжение, сковывавшее его с начала вечера, исчезло, уступив место странной, почти неестественной расслабленности. Уголки его губ были приподняты в лёгкой полуулыбке. Он вернулся в главный зал, где вся его компания всё ещё стояла в том же составе. Минако, тут же почувствовала перемену в его поведении. Тот ледяной, отстранённый Ятен, который ушёл, вернулся другим. Мягче. Раскованнее. В его движениях появилась прежняя, чуть развязная лёгкость, которую она не видела со времён Сан-Франциско. Это должно было радовать. Но что-то в этом веселье казалось... вымученным. Слишком ярким, чтобы быть настоящим. Она промолчала, лишь внимательнее вглядываясь в его профиль. В это время Сейя, чьи щёки уже порозовели от шампанского, с горящими глазами рассказывал мистеру Хино о своих грандиозных планах. — ...и альбом, понимаете, он будет не просто музыкой. Это будет заявление. Взрыв. Мы закончили запись основных треков, сейчас идёт сведение. А лучшие пиарщики Токио уже начали кампанию — утечки, слухи, загадочные тизеры в соцсетях. К началу следующего месяца ажиотаж будет такой, что билеты на презентационный концерт разойдутся за секунды! Мистер Хино кивал с вежливым, профессиональным интересом. — Впечатляющие амбиции, Сейя. Вы явно не теряете времени. А тематика альбома? Он сохранит ваш... фирменный стиль? В этот момент подошёл Ятен и легко, почти по-дружески хлопнул Сейю по плечу, вклиниваясь в разговор. — Фирменный стиль? Да мы взорвем этот город изнутри! — заявил он, и его голос звучал громче и увереннее, чем минуту назад. — То, что делает Сейя... это не просто песни. Это звуковые наркотики. Безвредные, — он иронично подмигнул, — но вызывающие привыкание. Мы убрали всё лишнее, всю эту... подростковую тоску. Оставили только чистую энергию, наглость и драйв. Правильная музыка для правильного времени. Он говорил увлечённо, с тем самым огнём в глазах, который когда-то зажигал сцены. Но этот огонь горел слишком ровно, слишком нарочито, будто кто-то включил внутри него яркую лампу, скрывающую за ней пустоту. Сейя, удивлённый и обрадованный такой поддержкой, тут же подхватил: — Именно! Ятен как всегда в точку. Это будет саундтрек к нашей новой жизни. Быстро, громко, без сожалений. Ятен кивнул, взяв со столика свежий бокал шампанского. — А премьера будет, конечно же, в «Эклипсе». Это самое популярное место в Токио. Пригласим всех, кто что-то значит в этом городе. Пусть видят, что «Три Звезды» — это не временное явление. Это новая эра. Он чокнулся бокалом с Сейей, и они оба опустошили их залпом. Ятен смеялся, отпускал колкие комментарии о музыкальной индустрии, вёл себя как идеальный партнёр и фронтмен. Это была великолепная игра. Никто, кроме, возможно, пристально наблюдающей Минако, не заметил бы, как его взгляд иногда на долю секунды стекленеет, устремляясь в никуда, прежде чем он снова встряхивает головой и вливается в беседу. Внутри него бушевала война. Физическое удовлетворение и выброс адреналина после произошедшего в туалете создавали обманчивое ощущение эйфории и контроля. Но под этим тонким слоем уже змеились холодные щупальца стыда, страха и осознания чудовищности того, что он только что совершил. Он заглушал их этим показным весельем, этой громкой болтовнёй, стараясь убедить в первую очередь самого себя, что всё в порядке. Что он по-прежнему держит ситуацию под контролем. Что Оливия была всего лишь... приключением. Опасным, но завершённым. Он не видел, как Оливия, стоя в другом конце зала и беседуя с кем-то, бросила на него быстрый, удовлетворённый взгляд — взгляд хищницы, убедившейся, что добыча попала в капкан и даже не понимает этого. Ятен же, смеясь над чьей-то шуткой, чувствовал лишь необходимость двигаться, говорить, шуметь — чтобы не услышать тихий, нарастающий голос совести и ужаса где-то глубоко в душе. Он был весел, общителен и абсолютно разбит. Вечеринка постепенно угасала. Гости разъезжались, оставляя после себя лишь приглушённый звон хрусталя в руках слуг и запах дорогих духов. Мистер Коу, попрощавшись с последними важными персонами, кивнул сыновьям. — Оставайтесь на ночь. Здесь ваши комнаты всегда готовы. Глупо возвращаться в центр в такой час и в таком состоянии. Тайки, уже мысленно планировавший завтрашнюю встречу в лаборатории, просто согласился: «Логично». Сейя, к тому времени уже изрядно подвыпивший, лишь размашисто махнул рукой: «Да без проблем, пап». Минако замялась — Я... я не планировала. У меня с собой ничего нет. Ни одежды, ничего. Ятен, до этого момента стоявший чуть поодаль, вдруг оживился. Он подошёл к ней и в его глазах снова появилась та самая подозрительно мягкая нежность. — Ерунда. Спи в моей футболке. Она на тебе всегда смотрелась лучше, чем на мне, — сказал он, и его голос прозвучал почти как в старые, добрые времена. Он даже провёл рукой по её щеке — жест, от которого у неё когда-то ёкало сердце. Но сейчас это прикосновение не согрело, а насторожило. Оно было слишком плавным, слишком продуманным. Как реплика из хорошо отрепетированной пьесы. Что-то не так, — ёкнуло у неё внутри. - Он играет. Компания стала расходиться по своим комнатам в крыле для «молодых господ». Именно тогда Тайки, оглядевшись, сухо заметил: — Сейя и Рей куда-то исчезли. Никто не видел их? Мистер Хино, прощавшийся у выхода, лишь пожал плечами с видом человека, который предпочёл бы не вдаваться в подробности. Секундное неловкое молчание было нарушено Ятеном, который снова засмеялся — слишком громко и легко. — Ну, Сейя – это Сейя. Наверное, устроил экскурсию по винных погребам. Не волнуйтесь, он наверняка найдет дорогу обратно. Они дети взрослые. Сами разберутся. Но в его веселье сквозила натянутость. Он почти насильно взял Минако за руку и повёл к своей комнате, будто спеша скрыться от посторонних глаз. Ятен сразу направился в ванную. — Мне нужно смыть с себя весь этот светский лоск, — бросил он, и дверь закрылась. На самом деле ему не терпелось смыть с себя тот позор, которым он позволил себе сегодня в туалете. Минако осталась одна, неловко теребя подол своего чёрного платья. Она слышала шум воды и представляла его под струями — того Ятена, который вернулся с вечера каким-то... другим. Расслабленным, но до жути чужим. Она разделась и зашла к нему в душ. Он стоял под струями воды и ничего вокруг не замечал. Минако открыла кабинку душевой кабины и, нежно обняв, прильнула к нему со спины. Ятен с улыбкой повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. Но эта улыбка не затрагивала почему-то его глаза. — Ну что, солнечный зайчик, готова ко сну? — он выключил воду и попытался выбраться из ее объятий. Минако прильнула к нему еще сильнее. Она искала в его объятиях подтверждение, что всё ещё желанна, что связь между ними жива. Её руки скользнули по его торсу, губы потянулись к его губам, в её движении был тихий, отчаянный вопрос. Но Ятен мягко, но недвусмысленно отвел её лицо. Он рассмеялся — коротким, сухим смешком. — Ох, Мин, не сегодня. Я выжат как лимон. Весь этот пафос, эти разговоры... Вырубаюсь на ходу. Он поцеловал её не в губы, а в кончик носа — снисходительный, братский поцелуй. — Не накручивай себя, ладно? Всё хорошо. Просто устал. – и вышел из душевой кабины, на ходу надевая заранее подготовленные пижамные штаны. Выйдя из ванной, Минако заметила, что Ятен уже лежит в кровати. Он отвернулся от ее стороны и сладко сопел. Его спина, обращённая к ней, была непреодолимой стеной. Минако легла рядом и замерла, чувствуя, как холодная волна тревоги накатывает на неё с новой силой. Он никогда раньше не отказывал ей. Никогда. Даже после самых жарких ссор их примирения всегда были страстными, почти яростными. А сегодня... сегодня он не притронулся к ней. Будто она была хрупким фарфором, который вот-вот разобьётся. Или заразной. «Это твоё больное воображение, — пыталась убедить себя Минако, уткнувшись лицом в его спину и вдыхая запах его геля для душа. - Он правда устал. У него стресс. Нельзя требовать слишком многого. Всё наладится». Но успокаивающие мысли не помогали. Тревога, тихая и неумолимая, продолжала разливаться по ее венам, как вода, просачивающаяся в трюм корабля. Ятен же, лежа с закрытыми глазами и ровно дыша, чувствовал, как маска спадает. Его лицо в темноте исказила гримаса настоящей, физической тошноты. Он чувствовал предательство. Грязное, низменное предательство по отношению к этой девушке, которая лежала у него за спиной и всё ещё верила в него. Он осквернил их постель ещё до того, как лёг в неё. И теперь сама мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, вызвала у него почти рвотный спазм. Он не имел права. После того, что произошло в туалете, его руки, его губы казались ему отравленными. Но едва волна стыда и ужаса достигала пика, её тут же, властно и настойчиво, сменяло другое воспоминание. Вспышка алого шелка на полу. Влажный жар. Ослепляющая, животная разрядка, смывшая всё на своём пути. Это воспоминание приносило с собой не тепло, а липкое, постыдное удовлетворение, против которого его мораль была бессильна. Он лежал, разрываясь между двумя полюсами — леденящим страхом потерять Минако и жгучим, отравленным магнетизмом от того, что только что произошло с Оливией. И понимал, что загнал себя в ловушку, из которой, кажется, не было выхода. А за его спиной тихо плакала та, кого он, возможно, уже потерял, сам того до конца и не осознав. Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь ровным, слишком ровным дыханием Ятена. Минако лежала без сна. Её взгляд скользил по знакомым чертам его лица, смягчённого сном. В этом полумраке он снова казался ей тем самым колючим, но таким родным и любимым мальчиком. Она искала в его лице следы того, что чувствовала сама — тревоги, отчуждения, — но находила только красоту и покой, которые сейчас казались ей жестоким обманом. И тогда в кромешной тьме неожиданно вспыхнул экран. Синеватый, резкий свет мобильного телефона Ятена, лежавшего на тумбочке, разрезал темноту, как нож. Минако вздрогнула. Её сердце ёкнуло. Кто может писать в такой час? Работа? Но какая работа может быть три часа ночи? Лёгкое, почти неосознанное движение — и телефон уже был в её руках. Пароля на нём не было. Ятен всегда говорил, что ему нечего скрывать. Ирония этой фразы ударила её теперь со всей силой. На экране горело уведомление. Незнакомый номер. И текст, который врезался в сетчатку ее глаза, словно выжженный раскалённым железом: «А ты остался так же хорош, как и раньше. До сих пор у меня во рту вкус твоей спермы. Обязательно повторим.» Слова не складывались в единую фразу. Мозг отказывался их расшифровывать, как отказывается принимать слишком сильную боль. Она перечитала. Ещё раз. И еще. Каждое слово по отдельности, медленно, пытаясь найти в них другой, невообразимый смысл. Не нашла. Внутри неё что-то умерло. Не с громким треском, а тихо, как гаснет последняя свеча в огромном, пустом зале. Не стало ни боли, ни ярости, ни даже той привычной, гложущей тревоги. Наступила полная, ледяная пустота. Бесчувственность. Она не заплакала. Не закричала. Не бросила телефон в спящее лицо изменщика. Её тело, казалось, действовало само по себе, по команде какого-то древнего инстинкта самосохранения. Она осторожно, чтобы не разбудить Ятена, поднялась с кровати. Постояла секунду, глядя на парня, но уже не видя его. Затем развернулась. Её босые ноги бесшумно ступали по холодному паркету. Она нащупала дверную ручку и выскользнула в тёмный коридор. Тишина особняка давила на уши. Где-то за толстыми стенами спали Сейя, Тайки, его отец, его... жена. Минако шла по бесконечно длинному, тёмному коридору, не зная куда. Просто вперёд. Прочь от той комнаты. Прочь от человека на той кровати. Прочь от вкуса спермы во рту у незнакомки, который теперь навсегда будет отравлять её собственный рот при каждом воспоминании о его поцелуе. Она дошла до огромной гостиной с панорамными окнами. Город внизу мерцал миллионами холодных огней. Но совершенно равнодушных к маленькой человеческой драме в одной из комнат этого шикарного особняка. Минакоподошла к окну и прислонилась лбом к ледяному стеклу. Внутри была такая же холодная, мёртвая тишина. Она смотрела на огни, но не видела их. Она видела только эти слова на экране. И его лицо, спящее с видом невинности, которую он только что растоптал. Она не знала, кто отправил сообщение. Не хотела знать. Значение имел только факт. И его ложь. Его ласковость, его поцелуй в нос, его «не накручивай себя» — всё это было театром для идиотки, которая поверила, что её всё ещё любят. Она продолжала так стоять: маленькая и бесконечно одинокая фигурка в пижамной футболке своего теперь уже бывшего парня, в самом сердце роскошной крепости, которая оказалась для неё могилой всего, во что она верила. Слёз не было. Была только пустота. И тихий, окончательный приговор, вынесенный ею самой себе и ему в этой ночной тишине. Всё кончено.***
Утро в особняке было неестественно тихим, будто дом затаил дыхание ночного кошмара. Ятен проснулся от непривычной пустоты в постели. Рука, привыкшая нащупывать тепло Минако, легла на холодные простыни. «Наверное, рано встала, — подумал он, потягиваясь. — Пошла завтракать или на кухню делать кофе». Остатки искусственного спокойствия и глубокого, почти наркотического сна ещё висели на нём, как туман. Он умылся прохладной водой, пытаясь смыть липкое ощущение вины, которое начало подниматься из подсознания. На телефон, лежавший на тумбочке, он даже не взглянул. Спустившись в просторную, залитую утренним светом столовую, он застал за столом лишь Тайки. Его брат был уже одет в безупречный костюм, с невозмутимым видом поглощал овсянку и изучал что-то на планшете. И, к удивлению Ятена, рядом с ним сидела Рей. Она была в простой мужской футболке, явно не своей, и с непривычно растрёпанными чёрными волосами. Футболка была до жути знакомой — такая же, как у Сейи. Ятен хмыкнул и сел за стол. Картинка сложилась мгновенно. А, понятно. Вот куда они вчера слиняли. Сейя, как всегда, не меняется. Мысль была циничной, но почти беззлобной. На фоне его собственного ночного кошмара эта интрижка казалась пустяковой, почти невинной шалостью. — Где все? — спросил он, наливая себе кофе — Отец уехал на утреннее совещание, — ровно ответил Тайки, не отрываясь от экрана. — Сейя, полагаю, ещё отсыпается. После... вчерашнего. Рей лишь едва улыбнулась, поднося к губам чашку. Её взгляд был спокоен и чуть насмешлив. Ятен кивнул, но внутреннее беспокойство, связанное с отсутствием Минако, начало нарастать. — А Минако? Не видел её? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. Тайки наконец поднял на него глаза. — Нет. Не спускалась. Я думал, вы ещё спите. Лёгкая тревога сменилась недоумением. Куда она могла деться в этом огромном доме? Может, в саду? Или... В столовую бесшумно вошёл дворецкий. Он подошёл к Ятену и, склонив голову, произнёс тихо, но чётко: — Господин Ятен. Мисс Айно покинула особняк сегодня в три часа двадцать минут ночи. Она вызвала такси. Воздух будто выкачали из комнаты. Ятен застыл с чашкой в руке — Куда? — выдохнул он. — Мисс не сочла нужным посвящать меня в свои планы, — ответил дворецкий с бесстрастной вежливостью. — Она взяла с собой только сумочку. Больше ничего. Тайки перестал есть. Даже Рей насторожилась, почувствовав резкую смену атмосферы. Такси. В три ночи. Без вещей. Мысли в голове Ятеназамелькали с бешеной скоростью, но не складывались в логичную картину. Паника, холодная и липкая, начала подниматься по спине. И тут его взгляд упал на пустые руки. Телефон. Он оставил его в комнате. — Извините, — пробормотал он, вскакивая из-за стола так резко, что заскрипел стул. Он почти бегом бросился обратно по лестнице. Сердце колотилось и готово было выпрыгнуть из груди. Распахнул дверь в спальню. Телефон лежал на тумбочке там же, где и был. С дрожащими пальцами он схватил его. Большим пальцем провёл по экрану, чтобы разблокировать. И замер. Экран не требовал пароля. На нём был открыт мессенджер. Открыто одно-единственное сообщение. От незнакомого номера. Текст, который он прочёл, ударил его с такой физической силой, что он отшатнулся и прислонился к стене. Слова обожгли мозг, оставив после себя лишь пепелище понимания. «А ты остался так же хорош, как и раньше. До сих пор у меня во рту вкус твоей спермы. Обязательно повторим.» Каждая буква пылала в его сознании. Оливия. Туалет. Позор. Удовлетворение. И... Минако. Она видела. Она прочла это. Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Её тихое исчезновение. Отсутствие слёз, истерик, сцен. Просто холодный, безмолвный уход в ночь. Она всё знала. И в этот момент ледяная волна осознания накрыла его с головой. Это был не просто скандал. Это был конец. Тихий, окончательный, бесповоротный. Она ушла. И, судя по всему, не собиралась возвращаться. Больше ее не вернуть. Она никогда не вернется после такого. Телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на паркет. Ятен медленно сполз по стене на поли уставился в одну точку.
