Паутина лжи

Пятница наступила с чёткой, безжалостной пунктуальностью, как и всё, что было связано с Тайки. К восемнадцати часам специальный лифт отеля «Корона-Тауэр», расположенного на верхних этажах одного из небоскрёбов Токио, перевозил на приватный уровень лишь избранных. Вход на сие мероприятие был доступен лишь настоящим мастодонтам от прессы и фотографам, чьи камеры стоят как хорошая иномарка. «Помолвка старшего наследника Коу» — это был не семейный ужин, а стратегическое событие, которое транслировалось в прямом эфире на трёх новостных каналах. Ресторан «Облако» оправдывал своё название. Он располагался под самым шпилем, его стены представляли собой сплошное панорамное остекление. На закате Токио лежал внизу, как растёкшаяся по бархату тёмно-синей ночи мозаика из бесчисленных алмазных огней. Внутри царила элегантная, выверенная до микронного уровня роскошь. Полы из чёрного мрамора отражали свет хрустальных люстр в форме планетарных систем. Между столиками, накрытых белоснежным льном, стояли скульптуры современных японских мастеров. Воздух был насыщен ароматом белых лилий, смешанным с запахом дорогой кожи и шёлка. Весь высший свет Токио был в собран в одном помещении. Кого здесь только не было: наследники крупных корпораций, министры в отставке, медиа-магнаты. Все эти лица были известны каждому по различным газетным колонкам. Здесь не было места случайным звёздам эстрады или инфлюенсерам. Это был круг, где статус исчислялся не подписчиками, а поколениями. И сегодня они собрались не столько поздравить Тайки, сколько засвидетельствовать почтение Коу Сейджи и оценить входящий в семью новый актив: доктора Ами Мицуно. И каждому из членов семьи Коу предстояло сыграть свою роль в этом изысканном спектакле. Сейя и Рей вошли в ресторан одними из первых. Она была в платье-футляре цвета пыльной розы — не ярком, но безупречно сидящем, подчёркивавшем каждую линию её фигуры. Её волосы были убраны в гладкий низкий пучок. Серьги с розовыми топазами перекликались с тонким браслетом на запястье. Она выглядела сдержанно, дорого и элегантно. Идеальная супруга для публичного выхода. Сейя, в тёмно-сером костюме-тройке казался её безупречным дополнением. Его рука, нежно, но уверенно, лежала у неё на талии. Когда их на секунду ослепили вспышки камер, он мгновенно наклонился к её уху, сказав что-то, от чего она тихо рассмеялась и прикрыла рот пальцами, а её взгляд, брошенный на него, засиял такой нежностью и восхищением, что любой репортёр мог бы написать оду их «образцовой любви». Они были дуэтом. Отточенным, безупречным, но лживым до мозга костей. Каждое его движение говорило: «Игра началась. Никаких ошибок». Её ответный взгляд отвечал: «Я знаю. И я идеальна». Ятен прибыл чуть позже. Один. Как всегда. Его появление вызвало лёгкий ажиотаж — последний холостой завидный наследник Коу. Икона стиля.  Он был в смокинге от «L’Éclipse» — чёрном, но с едва уловимым атласным отливом на лацканах, который чуть слегка играл при свете. Вместо бабочки — небрежно завязанный чёрный шёлковый галстук. Его пепельные волосы были слегка растрёпаны, а на лице играла привычная полупрезрительная-полускучающая улыбка.  Он прошёл сквозь толпу словно ледокол,лишь изредка кивая знакомым и отпуская колкие, но светские шутки. Он ловил восхищённые взгляды у женщин и оценивающие умужчин. Его маска была самой прочной — маска человека, которому всё наскучило, но который слишком хорошо воспитан, чтобы показать это. Только изредка его зелёный взгляд, холодный и острый, как скальпель, скользил по залу, будто ища кого-то… или оценивая обстановку для будущей коллекции. Циник. Насмешник. Недоступный принц в позолоченной клетке общего внимания. Коу Сейджи уже восседал за главным столиком у огромной стеклянной стены. Он не нуждался в маске. Он и был маской — вечно непроницаемой. Высеченной из гранита власти. Он обменивался тихими репликами с парочкой влиятельных стариков и его кивок стоил больше, чем восторженные речи всех остальных. Его присутствие было гарантией: событие значимо, альянс одобрен, империя крепка. В воздухе висел тихий, благородный гул приглушённых разговоров и звона хрусталя. Все ждали главных действующих лиц. И вот, музыка слегка изменила темп, став более торжественной. Все взгляды устремились ко входу. Появился Тайки. Он был безупречен в классическом чёрном смокинге и выглядел так, будто шёл не на собственную помолвку, а на подписание межгосударственного договора. Его лицо было спокойным, а взгляд ясным и целеустремленным. Рядом с ним шла Ами. Она была восхитительна. Никаких пышных платьев. Никакой кричащей гламурности. На ней было платье прямого кроя из тёмно-синего, почти чёрного, бархата, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно скрывало фигуру, но приковывало внимание своей элегантностью. Её синие волосы были коротко и безупречно уложены. На переносице сидели тонкие очки в металлической оправе. Она не улыбалась. Её лицо было серьёзным исосредоточенным. Она не выглядела счастливой невестой. Она выглядела как учёный, пришедший на важную презентацию. По залу пробежал еле слышимый шепоток. Кто-то оценивал скромность наряда, кто-то — отсутствие улыбки. Но все без исключения ощутили: это не типичная свадьба в мире Коу. Это что-то другое. Сейя, наблюдая за ними, почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он видел не невесту. Он видел призрак прошлого. Девушку, которая знала Усаги, знала Минако, знала их — молодых, безумных и влюблённых. И которая теперь входила в их семью с видом полководца, идущего на вражескую территорию. Ятен, стоявший неподалёку, приподнял бокал с шампанским в мнимом тосте. Его губы изогнулись в усмешке, но глаза оставались холодны, словно лёд. На долю секунды он встретился взглядом с Сейей. В этом взгляде не было прежнего братского подначивания. А было трезвое, общее понимание: игра вышла на новый уровень. И фигура на доске под именем «Ами Мицуно» была тёмной лошадкой, способной перевернуть всё вокруг. Тайки и Ами заняли свои места. Камеры приблизились. Ведущий, известный телевизионный диктор, начал вежливую, наполненную лестью речь о «союзе гениальности и прогресса», о «новой главе для «КоуГрупп». Сейя чуть сильнее сжал свою руку на талии Рей, чувствуя, как его собственная маска начинает давить ему на лицо. Внизу, за стеклом, сиял безразличный город. А здесь, наверху, в этом ослепительном зале, каждый из них разыгрывал свою тщательно отрепетированную роль. К Сейе и Рей потянулся поток «заинтересованных». Первыми подошли старые партнёры отца: седовласый промышленник с сетью супермаркетов со своей женой.Жемчужины на ее шее были  размером с виноградины. - Сейя, ты просто сияшь! — воскликнула жена промышленника, хватая Рей за руки. —Рей, дорогая, а ты сегодня просто неотразима. Не перестаю восхищаться вашими отношениями! - Искренне рад, что спустя столько лет брака вы с супругой не утратили искреннюю любовь, — добавил её муж, похлопывая Сейю по плечу. — Ваш отец может гордиться. Гармония в семье — лучший фундамент для бизнеса. Сейя отвечал улыбками, кивками и благодарностями. Его рука не отпускала талию Рей. Она же, в своей роли безупречной супруги, склоняла голову, скромно опускала ресницы и произносила благодарности тихим, тёплым голосом: «Сейя — моя опора». Они были отлаженным дуэтом, словно швейцарские часы. Он ловил её взгляд и в его глазах для посторонних горела нежность. Она отвечала лёгким румянцем и едва заметным сжатием его руки на своей талии. Это был спектакль и они оба были гениальными актёрами. В какой-то момент, под очередной восторженный вздох дамы в жемчугах о «молодой и такой страстной любви», Сейя совершил отрепетированный жест. Он наклонился к обнажённому плечу Рей и прикоснулся к нему губами — не поцелуй, а скорее лёгкое, интимное прикосновение, полное якобы нежности и обладания. Шёпот восхищения пробежал по маленькой группе вокруг них. Рей слегка зажмурилась, изображая сладкое смущение. Именно в этот момент, пока его губы всё ещё ощущали прохладу её кожи, Сейя поднял глаза. На входе в зал стояли двое, привлекая к себе внимание не яркостью, а какой-то иной, тихой силой. Мамору Джиба был в безупречном тёмно-сером костюме. На его бесстрастном и интеллигентном лицом учёного совершенно ничего не отображалось. Усаги была одета в чёрное в строгое и безупречное платье-футляр. Линия чуть ниже колен, открытые руки и грудь — ничего лишнего. Изящные чёрные лодочки-шпильки. Её золотистые волосы были убраны в фирменные и такие любимые оданго. Никаких украшений, кроме обручального кольца и тонких серёжек-гвоздиков. Она выглядела собранно, профессионально, холодно и безумно красиво. Её лицо было таким же спокойным, как и у мужа. Их взгляды моментально встретились. Он - с губами, прижатыми к плечу другой женщины, и она, нежно державшая руку другого мужчины. Время для Сейи сжалось в одну точку, а затем мгновенно разорвалось с оглушительной тишиной. Он видел, как её глаза — те самые, голубые и бездонные — нашли его. Как они на миг расширились, уловив всю картину: его близость с Рей, их интимный жест. Как затем в них промелькнуло что-то и её лицо не дрогнуло. Она сразу же слегка отвела взгляд, как будто резко увидев что-то интересное. Взгляд Мамору скользнул по Сейе и Рей без малейшего интереса. Словно они были частью интерьера. И они направились дальше, чтобы поздравить виновников торжества. Сейя медленно выпрямился. Ощущение кожи Рей под губами внезапно стало чужим, липким и фальшивым. Шёпот восхищения вокруг него превратился в белый шум. Он видел только её спину — прямую, негнущуюся, куда-то удаляющуюся в толпу. Его собственная маска, только что такая прочная, дала глубокую, невидимую трещину. Всё — игра с Рей, светские уловки, показное благополучие — в одно мгновение утратило всякий смысл, превратившись в жалкий, пошлый фарс. Рей, почувствовав внезапную скованность в его позе, слегка надавила локтем ему в бок — безмолвный, но чёткий сигнал: «Соберись. Камеры смотрят». Он машинально улыбнулся что-то сказавшей даме в жемчугах, но его глаза снова искали в зале чёрное платье и золотистые пучки волос. Вечер продолжался. Но для Сейи он теперь проходил под знаком той секунды молчаливого столкновения взглядов — где его наигранная нежность столкнулась с её настоящей, холодной как лёд, болью. И в этом столкновении вся позолота этого вечера, всё его величие и фальшь, обрели новый, горький и невыносимо острый вкус. Вечер продолжал набирать обороты, превращаясь в идеально срежиссированный балет светской жизни. Под звуки музыкальной группы, игравшей что-то утонченно-меланхоличное, гости перетекали от одного столика к другому. Воздух гудел от приглушенных обсуждений не столько помолвки, сколько её стратегических последствий: как союз этих двух гениальных умов повлияет на фармацевтический рынок, какие акции стоит присмотреть завтра утром. Сейя держался. Его улыбка, застывшая в правильном изгибе, стала механической. Рука на талии Реи превратилась в тяжелую скобу. Он обменивался репликами, кивал, даже смеялся в нужных местах анекдотов от партнеров отца. Но его сознание было разделено. Одна часть на автомате вела светскую игру. Другая, бдительная и раненная, неотрывно следила за черным пятном платья в толпе. Усаги и Мамору подошли к главному столу. Он наблюдал как они поздравили Тайки и Ами. Рукопожатие Мамору было твердым и деловым. Легкий поклон Усаги — безупречно вежливым. Она сказала что-то Ами и на лице невесты на миг мелькнула не улыбка, а что-то вроде узнавания, короткая вспышка чего-то общего в их мире формул и диагнозов. Затем они отошли, растворившись в другом кругу гостей — ученых, приглашенных Тайки. Внезапно рядом с Сейей и Рей возник Ятен. Он держал свежий бокал и его глаза, блестящие от холодного азарта, скользнули по лицу брата. — Ну что, брат, — тихо произнес он, наклоняясь якобы для того, чтобы поправить манжету. — Похоже, наш скромный семейный ужин превратился в международный саммит с непредвиденными… делегациями. Интересно, доктор Джиба уже изучила образцы канапе на предмет психосоматических триггеров? Его голос был ядовито - насмешлив, но в нем читалось то же напряжение, что и у Сейи. Они оба понимали, что появление Усаги здесь, в этом месте, — не случайность. Это был беззвучный выстрел. — Заткнись, Ятен, — сквозь зубы процедил Сейя, не переставая улыбаться подходящему к ним министру культуры. — Камеры. — О, не волнуйся, они снимают только счастливые лица, — парировал Ятен, отхлебывая шампанского. — А наше с тобой счастье, брат, сегодня просто сияет. Особенно у тебя. Прямо ослепительно. Даже слезу вышибает. Он кивнул в сторону, где Усаги, стоя рядом с Мамору, слушала монолог пожилого профессора. Она держала бокал с минеральной водой. Ее поза была расслабленной. Но в каждом мускуле чувствовалась готовность к отступлению. Она не смотрела в их сторону. Но Сейя знал — она чувствовала его взгляд. Так же, как и он чувствовал ее присутствие. Коу Сейджи, заметив Ятена, жестом подозвал сыновей. Они с Сейей вынуждены были подойти, оставив Рей в кругу дам, обсуждавших последнюю коллекцию «L’Éclipse». Отец стоял в окружении трех серьезных мужчин в темных костюмах — не политиков и не бизнесменов в привычном смысле. У них были спокойные, внимательные лица людей, привыкших оценивать риски и контролировать ситуации. Охрана? Слишком высокого ранга. Советники по безопасности? Еще крупнее. — Мои сыновья, — представил их Коу Сейджи своим спутникам. — Сейя, Ятен. Господа — партнеры по ряду… международных проектов. Они проявляют интерес к наших направлениям. Один из мужчин, с седыми висками и пронзительным взглядом, оценивающе оглядел братьев. — Приятно видеть, что молодежь так активно вовлечена в дело семьи, — сказал он голосом, лишенным всякой интонации. — Стабильность — самое ценноевложение в наше неспокойное время. Особенно когда речь идет о таких… деликатных сферах, как исследования доктора Мицуно и профессора Джибы.  Сейя почувствовал ледяную тяжесть в воздухе. Эти «партнеры» интересовались не музыкой или модой. Их интересовал «Палингенез». И контроль над семьями, которые его курировали. — Семья превыше всего, — автоматически, как мантру, произнес Ятен. Его циничная маска на мгновение сменилась холодной серьезностью. Он тоже учуял опасность. — Безусловно, — кивнул седовласый мужчина. — Рад это слышать. Надеюсь, это остается вашим приоритетом при любых… личных обстоятельствах. Едва уловимое ударение на слове «личных» повисло в воздухе. Казалось, этот человек знал все. Об Усаги. О клинике. О прошлом. Его слова были одновременно предупреждением и напоминанием: вы — часть системы. Ваши чувства, ваши боли — несущественны. Ваша лояльность — вопрос выживания. Разговор продолжался еще несколько минут. Он был наполненн двусмысленными фразами о «взаимном доверии» и «необходимой конфиденциальности». Когда мужчины, наконец, отошли, Сейя почувствовал как вспотел под дорогим костюмом. — Кто это? — тихо спросил он у отца, когда те оказались вне пределов слышимости Коу Сейджи поправил запонку. Его лицо ничего не выражало. — Люди, от которых зависит, будут ли наши корабли беспрепятственно проходить через определенные проливы, а данные исследований — оставаться в надлежащих руках. Запомни, Сейя: настоящая власть не сияет. Она тихо наблюдает из тени. И сегодня она здесь, в этом зале. Веди себя соответственно. Отец отошел, оставив сыновей под грузом этого нового откровения. Их семейная драма, их любовные треугольники и тайны разворачивались на сцене, где за кулисами стояли силы, для которых они были всего лишь пешками в куда более масштабной игре. Сейя вновь нашел глазами Усаги. Теперь она одна стояла у огромного окна, глядя вниз на город. Маморуотошел поговорить с коллегой. Ее профиль, освещенный холодным светом города и теплым светом зала, был как всегда прекрасен. Она казалась такой же одинокой в этой толпе, как и он сам. И вдруг, поймав себя на этом взгляде, он понял всю чудовищную иронию их положения. Они оба были заперты. Он — в роли выздоровевшего наследника, демонстрирующего миру идеальный брак. Она — в роли уважаемой жены гениального ученого, обязанной поддерживать фасад благополучия. Их личные катастрофы, их невысказанные слова, их настоящие чувства были сведены к фоновому шуму на этом торжественном мероприятии, имеющем значение лишь для бирж, спецслужб и корпоративных стратегий. Заиграла лиричная медленная музыка. Пары вышли на импровизированную паркетную площадку. Тайки, слегка склонив голову, пригласил Ами. Их танец был лишен страсти, но полон странной синхронности. Рей невесомо коснулась руки Сейи. — Нас ожидают, — мягко, но настойчиво, сказала она. Ее глаза говорили: «Твоя очередь. Покажи им идеальную картинку». Он кивнул, чувствуя, как внутри все опустошено. Он взял ее за руку и повел на паркет. Его движения были безупречны. Они скользили по полу. Такая красивая игармоничная пара в этом море фальши. Но сейя без остановки все это время смотрел поверх головы Рей. Его взгляд был прикован только к Усаги. Она стояла все там же, у окна. И смотрела на него. Прямо. Без страха, без укоров. Ее взгляд был чистым, ясным и невероятно грустным. В нем читалось понимание. Понимание этой игры, этих масок, этой всеобщей лжи. И принятие. Горькое, взрослое принятие того, что здесь и сейчас, под этими хрустальными люстрами, они не могут быть никем иным, кроме тех, кем их назначили быть. Сейя заставил себя улыбнуться и что-то шепнул на ухо Рей, заставив ее тихо рассмеяться. Он играл свою роль до конца. Но в глубине его сапфировых глаз, если бы кто-то посмотрел очень внимательно, можно было разглядеть не боль, не гнев, а холодную решимость. Он больше не хотел быть пешкой. Он больше не хотел играть по этим правилам. У входа в зал появилась еще одна опоздавшая фигура. Но она вошла не как опоздавшая гостья, а как неожиданная, но долгожданная сольная партия. На ней не было вечернего платья. Вместо него — идеально скроенный костюм из тончайшей черной шерсти, с острыми плечами и юбкой-карандаш, едва прикрывавшей колени. Под пиджаком — простая шелковая блуза цвета слоновой кости, расстегнутая на одну пуговицу. Никаких украшений, кроме крупных, но лаконичных серебряных серег-геометрий и тонкого браслета на запястье. Ее длинные золотые волосы былибезупречно перетянуты черным бантом. На ногах — лодочки-шпильки черного цвета. Они делали её ноги бесконечно длинными. Макияж — почти незаметный.Акцент был только на губах цвета спелой вишни и стрелках, подчеркивающих раскосый разрез голубых глаз. Это была Минако. Её появление вызвало волну. Не ажиотаж, как у папарацци, а скорее тихий, заинтересованный гул узнавания. Это была Вина. И она была здесь, на приватном мероприятии семьи Коу.  Первым её заметил Ятен. Он стоял у бара, притворяясь погруженным в созерцание своей бокала с виски. Но когда в поле его зрения попал этот силуэт в черном - его поза моментально изменилась. Спина выпрямилась. Плечи напряглись. Маска скучающего циника, которую он носил как вторую кожу, испарилась в одно мгновение. Всё его лицо стало внезапно обнаженным и уязвимым. В его зеленых глазах вспыхнул целый калейдоскоп эмоций: шок, боль, невероятная тоска и тут же — вспышка ярости, направленной, казалось, на самого себя. Он замер. Бокал в его руке оставался неподвижным, будто приклеенным к пальцам. Его взгляд, острый и цепкий, прилип к этой девушке, не в силах оторваться. Минако же сделала вид будто и не заметила его вовсе. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по залу, будто она осматривала локацию для будущего клипа. Она увидела Тайки и Ами, закончивших танец и стоявших неподалеку. Легкая, почти неуловимая улыбка тронула её вишнёвые губы. Она направилась прямо к ним. - Тайки, Ами, — её голос прозвучал тихо, но чётко, неся в себе странную смесь теплоты и отстранённости. — Поздравляю вас. Союз двух самых блестящих умов, которые я знаю.  Она слегка наклонила голову и в этом жесте была подлинная, ненаигранная искренность. Ами, обычно сдержанная, ответила ей короткой, но настоящей улыбкой и шагнула навстречу для лёгкого объятия. Они обнялись — не как светские знакомые, а как старые подруги. Тайки кивнул Минако и в его бесстрастных глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Затем Минако повернулась. Её взгляд нашёл Усаги, всё ещё стоявшую у окна. Выражение лица Минако смягчилось- стало тёплым, почти нежным. Она пересекла зал, и, легко и уверенно минуя группы гостей, подошла к подруге. - Усаги, — просто сказала она, и в одном этом слове был целый мир. Усаги обернулась, и на её бледном, застывшем лице, наконец, появилось живое выражение — облегчение, радость, благодарность. Они нежно улыбнулись друг другу.Затем тихо заговорили, склонив головы друг к другу, создавая маленький, невидимый щит из общего прошлого и взаимного понимания против всей этой показной роскоши. Минако что-то сказала. Усаги в ответ кивнула. Обе девушки, казалось бы, смогли наконец-то расслабиться. И всё это время, с того самого момента, как она вошла, и до этой секунды у окна, за Минако неотрывно, с болезненной, почти хищной интенсивностью, следил Ятен. Он не двигался с места. Он просто смотрел. На её профиль, на её улыбку, на лёгкий жест руки, на то, как свет играет в её золотистых волосах. В его взгляде не было больше цинизма. Была лишь голая, невыносимая агония человека, который видит перед собой живое воплощение всего, что он потерял, всего, что он предал, и всего, чего он никогда уже не сможет иметь. Он видел не Вину, звезду. Он видел свою Минако. И эта картина была для него одновременно самым прекрасным и самым мучительным зрелищем на свете.  В зале «Облако» продолжала царить иллюзия праздника. Музыка, смех, звон бокалов, бархатный гул бесед. Но в его центре, вокруг невидимого эпицентра, образованного четырьмя фигурами, атмосфера сгущалась, становясь плотной, электрической, почти невыносимой. Ятен продолжал стоять, прислонившись к краю бара, ипревратившись словно в статую, с бокалом холодного всикив руке. Весь его мир сузился до одной точки — до Минако. Он видел, как она говорит с Усаги, как легкая улыбка играет на её губах, как знакомый жест — она поправляет несуществующую прядь волос — заставляет его сердце сжаться с такой силой, что боль отзывается в висках. Его собственная маска, стоившая ему годов самоконтроля, теперь лежала в руинах. Всё, что осталось — это голая, обожженная рана. Ревность к Ами, которая могла обнять её. Ярость на себя за то, что он здесь, в этом костюме, среди этих людей, а не там, с ней. И всепоглощающая, унизительная тоска. Он ловил каждое её движение, каждый поворот головы, будто пытаясь впитать её образ, как осужденный — последний луч солнца. Его зелёные глаза, обычно холодные и насмешливые, горели сейчас открытым, неконтролируемым огнём боли. Он не видел больше никого. Только её. Минако чувствовала этот взгляд на своей спине. Она ощущала его как физическое прикосновение — жгучее, неотступное. Каждый нерв в её теле был натянут как струна. Она улыбалась Усаги, слушала её тихие слова о Тайо, отвечала что-то ободряющее, но её сознание было разделено. Одна часть была здесь, с подругой. Другая — остро, болезненно осознавала присутствие Ятена в двадцати метрах от неё. Она знала, что он смотрит. Знание это било по ней током стыда, гнева и… чего-то ещё, какого-то старого, глубоко запрятанного рефлекса, который заставлял её держать спину прямой, подбородок — высоко, а улыбку — безупречной. Она не обернулась. Не дала ему ни малейшего знака, что чувствует его. Это было её оружие, её защита. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Каждое её слово Усаги, каждый жест были одновременно и правдой, и спектаклем — спектаклем для него. Чтобы показать: я жива. Я сильна. Я не сломалась. И ты мне ненужен. Усаги, разговаривая с Минако, ловила на себе другой взгляд — взгляд Сейи. Он танцевал с Рей. Его движения были безупречны. Улыбка обращена к жене. Но Усаги чувствовала, как его внимание, тяжёлое и настойчивое, приковано к ней. Она видела его краем глаза, этот поцелуй в плечо Реи — удар, от которого внутри всё обледенело. А теперь он наблюдал за ней. Его взгляд был другим, нежели у Ятена. В нём не было той животной агонии. В нём была сложная смесь вины, вопроса, молчаливого крика и той самой, старой, неистребимой связи, которая, казалось, прошивала пространство между ними невидимыми нитями. Говоря с Минако, Усаги одновременно вела внутренний диалог с ним: Что ты хочешь? Что ты видишь? Доктора Джиба? Или Усаги Цукино? Её собственная маска — маска спокойного профессионала, счастливой жены и матери — была самой тонкой и самой тяжелой. Под ней бушевали волны стыда за свою реакцию на его поцелуй с Рей, страх за Тайо, и та безумная, предательская надежда, которая всё ещё тлела где-то в самой глубине, которую она давила с титаническим усилием воли. Сейя вращался по паркету, ведя Рей в такт музыке, но его дух был прикован к двум женщинам у окна. Он видел Минако — сильную, новую, опасную. Он видел Усаги — хрупкую, закованную в лёд, недосягаемую. И он видел Ятена — сломленного, смотрящего на Минако так, как будто готового ради одного её взгляда сжечь весь этот зал дотла. В груди у Сейи бушевала буря противоречий. Вина перед братом за свой обман. Горечь от невозможности быть с Усаги. Ярость на эту всю игру. Он ловил взгляд Усаги и в нём читал ту же боль, то же осознание абсурдности их положения. Их молчаливый диалог был полон невысказанных слов: «Ты видишь? Мы все здесь. Все в ловушке. Ты мужем. Я женой. Они вместе, но по-раздельности. И мы все танцуем под одну и ту же фальшивую музыку». Воздух между этими несколькими точками — бар, танцпол, окно — стал густым и заряженным. Казалось, ещё немного, и невидимые молнии, снующие между их взглядами, пробьют насквозь эту изящную атмосферу вечера, обнажив под ней клубок старых ран, предательств, невыплаканных слёз и невысказанной правды. Они были связаны невидимой паутиной прошлого, и каждая нить в ней сейчас была натянута до предела, готовая либо порваться с оглушительным треском, либо вновь стянуть их воедино в новом, ещё более болезненном узле. Вечер был далёк от завершения, но напряжение в зале достигло точки кипения. Оставалось лишь ждать, чья маска треснет первой и кто осмелится сделать первый, непоправимый шаг в этой тихой, но смертельной игре. Сейя почувствовал, как безупречный воротничок его рубашки врезается в шею, будто тугой узел галстука пытался задушить его. Картинки мелькали перед глазами: улыбка Рей, холодный взгляд отца, страдальческое лицо Ятена, и сквозь всё это — два силуэта у окна. Прошлое и настоящее сплелись в тугой, болезненный клубок, давящий на виски. - Прости, мне нужно воздуха, — хрипло бросил он Рей,и, не дожидаясь ответа,  пошёл прочь с паркета, срывая с себя одним резким движением галстук.  Холодный и безлюдный коридор за пределами зала оглушил его тишиной после гула музыки и голосов. Он прислонился к гладкой, прохладной стене, пытаясь отдышаться. Но это не помогало. Не воздух был ему нужен. Внутри всё начало сжиматься. Знакомая, чудовищно знакомая тревога подползла к горлу и сдавила грудь. Мелкая дрожь. Сначала в кончиках пальцев. Затем глубже.  «Не такой сильный… Ты думал, пара недель в клинике и всё? Идиот. Ты сломлен. Ты ничтожество. Тебе нужен кайф. Один раз. Просто чтобы перестать всё это чувствовать, видеть, слышать…» Мысли закрутились вихрем, превращаясь в навязчивыйи оглушительный гул. Он зажмурился, пытаясь отогнать образы: порошок на зеркале, мгновенную волну облегчения… Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. Удар. Еще удар. Громкий, отдающийся в ушах. Именно тогда он услышал шаги. Лёгкие, быстрые, решительные. Усаги остановилась в двух шагах от него. Её лицо в полумраке коридора было бледным, а глаза — огромными и полными профессиональной, мгновенной диагностики. Она видела всё: дрожащие руки, дикий взгляд, пот на висках, сведённые судорогой мышцы челюсти. Она понимала. Она знала эту картину. - Сейя, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо - Слушай мой голос. Ты в безопасности. Это просто тревога. Приступ пройдёт. Дыши со мной. Глубоко. Вдох… Он смотрел на неё, но не видел. Её черты плыли перед глазами. Её слова доносились как сквозь толщу воды — приглушённые и бессмысленные. Единственное, что он мог воспринять — это её присутствие. Этот голос, который когда-то был для него всем. Который недавно плакал из-за него. Она сделала шаг ближе и осторожно протянула руку, чтобы положить её ему на грудь, над бешено колотящимся сердцем. Ему нужно было задать ритм для дыхания, дать точку опоры. Её прикосновение стало для него спусковым крючком.Что-то щёлкнуло в его затуманенном сознании. Медленная съёмка сменилась резким, яростным ускорением. Реальность вернулась — не ясная, а искажённая адреналином и животной потребностью. Он не думал. Он действовал на чистейшем инстинкте. Его рука, только что дрожавшая, молниеносно сомкнулась на её запястье — не грубо, но с такой силой, что не оставляла выбора. Он рванул её за собой прочь от освещённого коридора. К тёмному проёму служебной двери, которую заметил краем глаза. Дверь поддалась,и он втолкнул её внутрь. Затем захлопнул ее за спиной, погрузив их в полумрак кладовой, пахнущую чистящими средствами и свежим бельём. Тишина. Гул в ушах. И её прерывистое дыхание. Ни слов. Ни объяснений. Только взрыв. Он прижал её к холодной стене. Его тело пригвождало её. Она и не сопротивлялась. Наоборот — её руки вцепились в полы его пиджака. Не отталкивая, а притягивая. Её нога сама собой закинулась на его бедро. Его рука автоматически подтягивала её выше. Еще ближе. Стирая последние сантиметры между ними. Их губы встретились не в поцелуе, а в столкновении. Жадно, отчаянно, с голодом, накопленным за годы разлуки. Это был не поцелуй примирения или нежности. Это был акт взаимного уничтожения и спасения. Он пробовал вкус её помады, её дыхания, её слёз, которые, казалось, солоновато чувствовались где-то на границе. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, тяня его к себе ещё ближе, как будто пытаясь вобрать его в себя или раствориться в нём. Они задыхались, но не отрывались. Каждое прикосновение было криком. Каждое движение — попыткой заставить замолчать весь внешний мир, который лежал за этой тонкой дверью. Здесь, в темноте, среди полок с полотенцами, не было доктора Джиба и пациента Коу. Не было жены Мамору и мужа Рей. Были только он и она. Сейя и Усаги. Две души, нашедшие друг в друге не утешение, а временное забвение в огне взаимного саморазрушения. Это было безумие. Это была катастрофа. Но в этот миг для них обоих это было единственно возможным способом просто… дышать. Полумрак кладовой поглотил их, превратив в единое, задыхающееся целое. Глухой стук её тела о стену, звон упавшей вешалки — всё это утонуло в шуме их собственной крови в ушах и яростном шепоте кожи о кожу. Её пальцы дрожали, но не переставали расстёгивать пуговицы его белоснежной рубашки. Не снимая её с плеч, она просто разорвала ткань на груди и жадно прижала сьгубами и ладонями к обнажившейся горячей коже. Его сердце билось также бешено, как и у нее. Каждое прикосновение было не лаской, а требованием, подтверждением реальности. Ты здесь. Ты живой. Это ты. Его руки, в свою очередь, скользнули по её бёдрам. Под тёмным бархатом платья он нащупал край чулок. Он не стал их снимать. Он просто задрал юбку до самого верха бедер, обнажив гладкую, упругую попу, перехваченную тонкой полоской кружевных трусиков. Материя казалась жалким иничтожным препятствием. Его пальцы вцепились в неё, готовые разорвать. Разум был отключён. Отброшен. Остались только инстинкты и годами копившаяся страсть, которая теперь вырвалась наружу с силой вулканического взрыва. Они не целовались — они пожирали друг друга губами, зубами, языками, пытаясь стереть границы между телами. В её поцелуе была вся её боль, всё её одиночество, вся её ярость на судьбу и на него. В его ответе — вся его вина, его отчаяние, его потерянность и эта безумная, не умершая надежда, что только она может его спасти. Он приподнял её за бёдра — она была невесомой в его руках — и в несколько шагов перенёс к низкому служебному столу, заваленному стопками накрахмаленных скатертей. Он быстро смахнул всё на пол. Усаги, не отрывая своих губ от его, лишь глубже вцепилась ему в плечи, позволив усадить себя на край холодной столешницы. Её ноги обвили его талию, притягивая к себе, стирая последние следы разума. Её руки, наконец, справились с рубашкой, сбросив её с его плеч. Она прижалась обнажённой грудью к его горячей коже и этот контакт заставил обоих содрогнуться. Он был над ней. Его тело, напряжённое и готовое, прижимало её к столу. Одной рукой он поддерживал её за спину, а другой — резко, почти грубо, отодвинул в сторону тонкую преграду кружева. Она издала короткий, перехваченный звук — не протеста, а нетерпения. И тогда он вошёл в неё. Резко. Глубоко. Без прелюдий.Без вопросов. Оба замерли на секунду, объятые одним ощущением. Тепло. Не просто физическое тепло, а всепоглощающее, узнаваемое, родное. То самое тепло, которое он безуспешно искал в объятиях других женщин, в химическом кайфе, в огнях сцены. Тепло её тела. Тепло, которое прожигало насквозь весь лёд, всю грязь, всю боль последних лет. Оно разлилось по его жилам, по его костям, по самому нутру, как целебный, опьяняющий яд. В этом не было нежности. Была животная, первобытная страсть. Она была его. Он был её. И никакие браки, договоры, клиники и прошлые обиды не могли этого изменить в этот миг. Из её горла вырвался протяжный, сдавленный стон — звук, в котором слышалось давно забытое наслаждение. Этот звук ударил его, как удар тока, пробежав по позвоночнику и сведя живот в тугой, болезненный узел желания. Сдержанность, остатки контроля, всё, что он с таким трудом выстраивал в клинике, — рассыпалось за секунду в прах. Он не мог больше ждать. Не мог медлить. Схватив её за бёдра, тем самым прижав ещё сильнее к столу, он начал двигаться. Глубоко, яростно, с отчаянной силой, как будто пытался в каждом толчке загнать обратно всё потерянное время, все несказанные слова, всю накопленную тоску. Ритм был неистовым, почти разрушительным. Стол скрипел и бился о стену в такт их движениям. В тесном пространстве кладовой стоял шум их тяжёлого дыхания, приглушённых стонов, влажного звука секса. Она отвечала ему с той же дикостью встречными движениями бёдер, впиваясь ногтями в его спину ипокрывая её царапинами, закинув голову назад и открыв горло для его жадных поцелуев. В её глазах, которые он ловил в редкие секунды, когда они отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздух, не было сожалений, страха или стыда. Была только та же всепоглощающая, очищающая ярость страсти. Она сжигала в этом пламени и свою выстроенную жизнь, и свой долг, и все границы. Это был не секс. Это было падение в бездну. Взаимное самоуничтожение и, парадоксальным образом, единственное возможное в этот момент спасение. Они теряли себя вдруг в друге, пытаясь найти в этом хаосе хоть крупицу того целого, которым когда-то были. Они не думали о последствиях. Не думали о том, что за дверью — целый мир, который может рухнуть из-за одного неправильного их поступка. В этой темноте, на этом холодном столе, под аккомпанемент собственных стонов и тяжёлого дыхания, существовали только они. Сейя и Усаги. Снова вместе. Слитые воедино в водовороте страсти, которая была старше их обид, их предательств и всех тех лет, что они провели врозь. Их яростный ритм достиг апогея, кульминации, за которой не могло быть ничего, кроме падения. Тела, натянутые как тетива, вздрогнули в унисон. Глухой, сдавленный крик Сейи смешался с пронзительным, разбитым стоном Усаги, заглушив на мгновение даже бешеный стук их сердец. Он погрузился в неё в последний, самый глубокий толчок, и его тело, исчерпав всю ярость, всё напряжение, внезапно обмякло, тяжело рухнув на неё и прижимая к холодной столешнице. Тишина. Только судорожные, хриплые вздохи, пытающиеся вобрать воздух в обожжённые лёгкие. Только медленно замедляющийся стук крови в висках. Он лежал на ней. Его голова уткнулась в её шею, в аромат её духов, смешанный теперь с запахом их общего пота и страсти. Она не отталкивала его. Её руки, ещё недавно впивавшиеся ногтями в его спину, теперь лежали на его мокрых от пота плечах — слабые и безвольные. Так они лежали, может, минуту, а может и вечность, пока мир за дверью не начал медленно возвращаться: приглушённый гул музыки, далёкий смех. Реальность уже стучалась в дверь их временного убежища Сейя медленно приподнялся на руках, позволяя ей наконец вдохнуть полной грудью. Их взгляды встретились в полумраке. В её глазах не было прежней ярости. Была опустошённость, растерянность, и глубокая, бездонная усталость. Но не раскаяние. Он видел в них то же, что чувствовал сам: оглушительный шок от содеянного и странное, горькое облегчение. Он не сказал ни слова. Просто наклонился и прикоснулся губами к её губам. На этот раз это не было столкновение. Это было прикосновение. Нежное, исследующее, почти робкое. Как будто он заново узнавал вкус её губ, вкус этой близости после стольких лет голода. Он целовал уголки её губ, её сомкнутые веки, солёную кожу на висках, где, возможно, были следы слёз. — Куколка, — прошептал он, и это старое прозвище прозвучало в тишине кладовой нелепо, святотатственно и в то же время — единственно верно. Его голос был хриплыми сорванным. Он отстранился и посмотрел прямо в её глаза, ища в их глубине хоть что-то знакомое, что-то от той девушки с океанского лайнера. — А ведь я так и не разлюбил тебя. Он сделал паузу и следующие слова вышли тихим, обречённым признанием, похожим на приговор самому себе: — И наверное… никогда не разлюблю. Эти слова повисли между ними в воздухе, тяжелее, чем только что закончившаяся страсть. Это было не признание в любви из романтического фильма. Это была констатация болезни. Факта. Проклятия. Он не звал её к себе. Он не просил ничего. Он просто выложил перед ней самую страшную правду о себе: что все эти годы, все падения, все попытки забыться были лишь тщетным бегством от этого чувства. Что оно, как корень зла или как единственный источник света, пронизывало всю его разрушенную жизнь. И что за все эти долгие годы ничего так и не изменилось. Он был всё тем же Сейей, обречённым любить её. Только теперь он это знал. И в этом знании не было надежды. Была лишь бесконечная, изматывающая правда. Слова Сейи повисли в воздухе, как приговор. Он ждал — удара, крика, отпора. Но Усаги лишь закрыла глаза, как будто взвешивая тяжесть невыносимой истины. Когда она их открыла, в них была не ярость и не слезы, а та же горькая, кристальная ясность. — И я, — прошептала она так тихо, что он скорее прочитал это по ее губам, чем услышал. — Я тоже не переставала любить. Ни на один день. Ни на один час. Он вздрогнул, как от пощечины. Эти слова должны были принести облегчение, но они лишь пронзили его новой, острой болью. Потому что она не остановилась. — Но это ничего уже не значит, Сейя. — Её голос окреп, в нём появилась сталь, та самая, что держала её все эти годы. — У нас у каждого своя жизнь. С обязательствами. С долгами. — Мы не можем это разрушить. Мы и так уже разрушили слишком много. Наступила гробовая тишина. Пульсирующее после страсти тепло между их телами начало остывать, сменяясь ледяным осознанием реальности. Музыка за дверью казалась теперь не фоновым шумом, а звуком их общего приговора — легкомысленным, веселым и бесконечно далеким. Они не смотрели друг на друга. Они действовали на автомате, как запрограммированные машины. Сейя сполз с неё, поднял с пола свою разорванную рубашку. Он не стал её надевать — только накинул на плечи, прикрывая следы её ногтей на спине. Пиджак скрыл бы остальное. Усагиспустила ноги со столаи поправила сползшие чулки. Она подняла с пола свои туфли-шпильки и надела их, опираясь одной рукой о стену для равновесия. Затем достала из крошечной сумочки зеркальце и помаду. Не глядя на своё отражение, она провела помадой по губам, стирая следы его поцелуев и нанося новый, безупречный слой. Её лицо было маской спокойствия, под которым бушевал ад, но ни одна трещина не проступила наружу. Сейя наблюдал за ней и в его душе что-то окончательно окаменело. Она была права. Они были актёрами в пьесе, которую не сами написали. И антракт закончился. Он натянул пиджак, поправил волосы и смахнул с брюк несуществующую пыль. Его собственное отражение в тёмном стекле какого-то шкафа было бледным с глазами, в которых бушевала буря. Но тело его уже было готово к выходу на сцену. Он кивнул ей, не говоря больше ни слова. Кивок был коротким, деловым. Она ответила тем же. Он открыл дверь и пропустил её вперёд. Не оглядываясь, она вышла в коридор. Её прямая спина и уверенный шаг не выдавали и намека на то, что произошло несколько минут назад. Он вышел следом и закрыл дверь. Они разошлись в разные стороны коридора, как два корабля, прошедших в тумане страшное, опасное испытаниеи вновь взявших курс на свои отдельные, чётко проложенные курсы. В торжественно зале всё текло своим чередом. Сейянашёл Рей у одного из столиков. Она что-то обсуждала с женой министра. Её улыбка была безупречна. Увидев его, она лишь слегка подняла бровь — вопрос в глазах был едва уловимым: «Всё в порядке?» Он подошёл, обнял её за талию и притянул к себе в жесте, который со стороны выглядел нежным и успокаивающим.  - Прости, стало душно, — прошептал он ей на ухо и его голос звучал ровно испокойно. Он поцеловал её в висок. Жена министра умильно вздохнула. Усаги тем временем вернулась к Мамору. Он стоял в кругу учёных и что-то объяснял на пальцах.Его лицо было оживлено профессиональным интересом. Она подошла имягко коснулась его руки, извиняясь за своё кратковременное отсутствие.  - Голова немного закружилась от высоты, — сказала она тихо.  Мамору кивнул. Его взгляд на секунду задержался на её лице, но ничего не прочитал там, кроме обычной для неё сдержанной усталости. Он вернулся к разговору. Сейя и Рей. Усаги и Мамору. Две пары. Две идеальные картинки. Никто в зале, даже самые проницательные, не заметил бы подвоха. Никто не увидел бы, как под дорогими костюмами и платьями бьются сердца, полные отчаяния и запретного счастья. Но тем не менее, сейчас, в эту самую минуту, глубоко внутри, они оба были счастливы. Это было извращённое, ужасное, эгоистичное счастье. Счастье запретного плода, украденного мгновения, взаимного признания в том, что огонь не погас. Несмотря ни на что. Сейя, держа руку на талии Рей, все еще чувствовал на своих губах её вкус, а на коже —её тепло. И эта память горела в нём ярче, чем любой наркотик, сильнее, чем вся его воля. Он знал, что ничего из этого не выйдет. Что это был поступок, граничащий с безумием. Но он также знал, что теперь, после этого, возврата к прежней пустоте не будет. Он любил. Его любили. Это знание было и ядом, и противоядием. Усаги, слушая рассуждения мужа, чувствовала лёгкую, сладкую боль между бёдер и странное, глубокое спокойствие в сердце, которое она не чувствовала годами. Стену льда внутри, которую она так тщательно выстраивала, кто-то пробил. И теперь сквозь пробоину сочился свет — опасный, грешный, но такой живой. Она снова была женщиной. Желанной. Любимой. Хоть и на несколько минут в тёмной кладовке. Это знание делало её сильнее и слабее одновременно. Оно напоминало, что под маской доктора Джибы всё ещё жива Усаги Цукино. И что эта часть её, возможно, никогда не умрёт. Они больше не смотрели друг на друга. Они играли свои роли до конца вечера. Улыбались, разговаривали, танцевали с нужными партнёрами. Но между ними, через весь роскошный зал, теперь тянулась невидимая, прочнейшая нить — нить взаимного разрушения и взаимного признания. Они сожгли мосты. Они перешли черту. И теперь им обоим предстояло жить с этим знанием: любовь не умерла. Она просто стала их общей, самой страшной и самой прекрасной тайной. Тайной, которая, как мина замедленного действия, тикала теперь в самом сердце их выстроенных, безупречных жизней.

***

Пока Сейя и Усаги сжигали мосты в полумраке подсобки, в зале «Облако» разворачивалась другая, не менее напряженная драма. Минако, после короткой беседы с Усаги, продолжила свой путь через вечер, как ледокол через полярные льды. Она обменивалась светскими любезностями с медиа-магнатами, которых знала по совместным проектам, внимательно слушала комплименты о последнем альбоме Вины, кивала в ответ на намёки о возможных дуэтах. Она была воплощением профессиональной неприступности и холодного обаяния. И всячески, с изящным, почти неуловимым мастерством, избегала одного — Ятена. Её взгляд, скользя по залу, аккуратно обтекал ту область, где он находился, будто там было слепое пятно. Если он оказывался в её поле зрения, она мгновенно переводила глаза на собеседника или на бокал в руке. Она никогда не поворачивалась к нему спиной, всегда держа его на периферии, как потенциальную угрозу. И это было не естественное игнорирование, а тонкая, тщательно выстроенная стена. Она делала вид, что не знает его. Что он для неё — просто ещё один гость в смокинге, один из Коу. Ятен наблюдал за этим спектаклем с возрастающим горьким весельем. Первоначальный шок и боль от её появления постепенно сменились холодной, циничной наблюдательностью. Он видел, как напрягаются мышцы её спины, когда он оказывается сзади. Замечал микроскопическую задержку в её реакции, если кто-то произносил его имя рядом. Чувствовал ту энергию, которую она тратила на то, чтобы не смотреть на него. И это его развеселило. По-настоящему. Уголки его губ дрогнули в усмешке, лишённой тепла. Значит, не забыла. Значит, всё ещё чувствует. И боится. Эта мысль была для него сладким ядом. Его собственная маска безразличия, сорванная при её появлении, медленно, но верно возвращалась на место, закалённая этим новым знанием. Он снова стал тем Ятеном, который получает удовольствие от игры, от напряжения, от охоты. Только теперь объект охоты был самым ценным и самым болезненным из всех возможных. Он выждал момент. Минако закончила разговор с дирижёром симфонического оркестра и, извинившись, направилась к выходу из основного зала — вероятно, в дамскую комнату или к гардеробу. Её путь лежал через небольшой, слабо освещённый коридор с экранами, демонстрирующими абстрактное арт-видео. Ятен отставил бокал и, неспешно, словно просто прогуливаясь, двинулся вслед за ней. Он нагнал её как раз в том месте, где коридор делал небольшой поворот, скрывая их от прямого взгляда из зала. Звуки музыки и голосов сюда доносились приглушённо. — Госпожа Вина, — произнёс он голосом, полным светской, почтительной насмешки. — Какая неожиданная и, надо сказать, чрезвычайно приятная встреча. Минако замерла, но не обернулась сразу. Он видел, как напряглись её плечи под тонкой шерстью пиджака. Она медленно повернулась. Её лицо было бесстрастным, взгляд — пустым, будто она видела перед собой не человека, а инсталляцию. — Мистер Коу, — кивнула она с холодной вежливостью, делая ударение на фамилии и подчёркивая дистанцию. — Поздравляю вашу семью с таким… знаминательным событием. — О, да, событие и впрямь выдающееся, — он сделал шаг ближе, сокращая расстояние до неприличного для светской беседы. — Тайки всегда умел удивлять. Но, признаться, ваше появление произвело на меня куда большее впечатление. — Его зелёные глаза, теперь снова игривые и опасные, изучали её лицо, пытаясь найти трещину. — Вы расцвели, госпожа Вина. Популярность вам к лицу. Но вы уже овсем не та солнечная девчонка, которая когда-то ворчала на мои барабаны. Он произнёс это последнее предложение тише, интимнее, на грани фола. Прямой вызов. Напоминание. Минако не дрогнула. Она лишь приподняла подбородок и её вишнёвые губы растянулись в тонкую, абсолютно безжизненную улыбку. — Прошлое — это прекрасный учебный материал, мистер Коу. Но жить в нём — непродуктивно. Я предпочитаю смотреть вперёд. Как, впрочем, и вы, судя по вашим успехам в «L’Éclipse». — Её ответ был отточенным, как лезвие. Она парировала удар, не отрицая прошлого, но сразу отсекая его значимость для настоящего. Ятен тихо рассмеялся. Звук был низким, приятным и совершенно фальшивым. — О, я всегда смотрю вперёд. Просто иногда полезно оглянуться, чтобы понять, откуда растут ноги у нынешнего… успеха. — Он позволил своему взгляду медленно, оценивающе пройтись по её фигуре, от шпилек до безупречной укладки. — Или, например, чтобы оценить, насколько искусно кто-то может делать вид, что не замечает тебя в двух шагах. Это ведь требует недюжинного актёрского таланта. Или… колоссального нервного напряжения. Что скажете? Вам не тяжело? Не устали от этой игры в невидимку? Он подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Он мог чувствовать лёгкий, холодный аромат её духов — не цветочный, а древесный, почти мужской. Захватывающий и отталкивающий одновременно. Минако не отступила. Она встретила его взгляд и в глубине её голубых глаз на секунду промелькнула искра — не страха, а чистой, неразбавленной ненависти. И чего-то ещё, более сложного. — Единственная игра, которая меня утомляет, господин Коу, — это игры взрослых людей, которые не могут смириться с последствиями своих поступков. — Её голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — А что касается напряжения… я научилась превращать его в топливо. Очень эффективное топливо для сцены. Вам, как зрителю, наверное, трудно это понять. Она бросила ему прямой вызов, назвав его зрителем — пассивным наблюдателем её триумфа, к которому он не имеет никакого отношения. Ятен замер. Его игривость на миг угасла, сменившись темной, холодной яростью. Но он тут же взял себя в руки и на его лице снова появилась та же язвительная усмешка. — Браво, — прошептал он, делая вид, что аплодирует одной рукой. — Просто браво. Вы стали мастером. Но знаете, что самое интересное в мастерах? — Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки. Она не отпрянула. — Их всегда так и тянет проверить, не заржавело ли их мастерство. Не ослаб ли их контроль. Особенно… когда рядом находится тот, кто знает, какими они были до того, как научились всем этим трюкам. Он задержался на секунду, давая своим словам проникнуть вглубь, а затем отступил, снова превращаясь в светского бездельника. — Перестань, — его голос прозвучал низко, хрипло, без тени насмешки. Это был приказ, признание и вызов в одном флаконе. — Хватит притворяться, что не видишь меня. Хватит делать вид, что забыла. Он смотрел прямо в её глаза, не позволяя ей отвернуться. Его зелёный взгляд был тяжёлым, пронзительным, полным той боли, которую он больше не пытался скрывать. — Я знаю. Я вижу. Каждый твой нерв, каждая твоя мышца помнят меня. Ты тратишь на это игнорирование больше сил, чем на весь свой концертный тур. — Он сделал паузу, давая словам врезаться в её броню. — И знаешь что? Мне это совсем не нравится. Он выпрямился и в его позе появилась новая, незнакомая ей властность. Не высокомерие наследника, а уверенность человека, принявшего окончательное решение. — Я больше не боюсь, Минако. Не боюсь прошлого. Не боюсь того, какой я был. Не боюсь того, что ты меня ненавидишь. — Он произнёс её имя, настоящее имя, и оно прозвучало в тишине коридора как выстрел. — Я боялся пять лет. И этого хватит. Не хочу больше быть трусом. Он снова посмотрел на неё и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она помнила по лучшим их дням в Сан-Франциско — дерзкий, безрассудный, не признающий слова «нет». Только теперь в нём не было юношеской бравады. Была холодная, взрослая одержимость. — Я всё испортил. Знаю. Я был трусом, подлецом и идиотом. Я не прошу прощения. Прощения за такое не просят. — Он вновь сократил дистанцию и его голос стал почти шёпотом, но от этого только весомее. — Но я сделаю всё. Всё, что в моих силах. Чтобы исправить это. Чтобы вернуть тебя. Это не было любовным признанием. Это было заявление о намерениях. Объявление войны — войне за неё. Против её сопротивления, против её ненависти, против всего мира, который встал между ними. Он не ждал ответа. Не дал ей времени на возражения, на сарказм, на ледяной отпор. Он просто посмотрел на неё ещё раз — долгим, всевидящим взглядом, словно фотографируя её в этот момент: потрясённую, с расширенными зрачками, с дрогнувшей нижней губой, со всей её хрупкостью, которую она так тщательно прятала за образом Вины. Затем он резко развернулся и ушёл. Его шаги по мраморному полу были твёрдыми и быстрыми. Он исчез в проёме, ведущем обратно в ослепительный зал, ни разу не оглянувшись. Минако осталась стоять одна. Слова Ятены гудели в её ушах как набат. «Я больше не боюсь… Сделаю всё… Вернуть тебя». Она чувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Это был не тот Ятен, которого она знала. Это был… другой Ятен. Опасный, решительный и абсолютно бесстрашный. Его признание не оставило ей выбора для игры в равнодушие. Он сорвал все покровы одним рывком. Она медленно облокотилась о холодную стену, чувствуя, как дрожат её колени. Весь её тщательно выстроенный мир, вся её новая личность Вины, казалось, пошатнулись от этого прямого удара. Страх, который она пыталась подавить, смешался с чем-то другим — с диким, запретным, давно забытым трепетом. Он объявил войну. И в глубине души, в самой тёмной её части, которую она давно заперла на ключ, что-то дрогнуло и отозвалось на этот вызов.