Паутина лжи

Солнце пробивалось сквозь плотные шелковые шторы в спальне Сейи и Рей.  Сейя проснулся первым. Необычно. Обычно после бурных ночей (а в последнее время — после ночей, полных тревоги) он весь день валялся в постели разбитым. Сегодня же он открыл глаза и почувствовал… странную, тихую ясность. Не эйфорию. Скорее, глубокое, животное удовлетворение. В мышцах была приятная усталость, а на коже — фантомное воспоминание о другом прикосновении. О тепле, которое было острее и настоящей любой химической эйфории. Мысленно он снова был в тесной кладовой, слышал её сдавленный стон, чувствовал, как её ногти впиваются ему в спину. Он потянулся, и на его лице появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. На мгновение все сложности отступили. Осталась только эта согревающая мысль: она его. Он её. Пусть на несколько минут. Пусть в тайне. Но они вчера были вместе. Это был неоспаримый факт. Он повернулся, собираясь встать. Рей уже не спала. Она сидела на краю кровати спиной к нему в своём персиковом шелковом халате. В руках у неё был планшет, но она не смотрела в экран. Она смотрела куда-то в пространство перед собой. — Спина у тебя интересная, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, не оборачиваясь. — Настоящая карта сокровищ. Или, скорее, карта боевых действий. Сейя замер. Фантомное тепло на коже мгновенно испарилось, сменившись ледяным уколом реальности. Он машинально дотронулся до спины, чувствуя под пальцами припухлости и мелкие, затянувшиеся царапины. Следы Усаги. — Что? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал сонно и непонимающе. Рей медленно повернулась. Её лицо было безупречно спокойным, но в фиалковых глазах бушевала холодная, жестокая буря. Она изучала его взглядом, которым, вероятно, изучала провальные финансовые отчёты перед тем, как разорвать контракт. — Я сказала, у тебя интересная спина, — повторила она, отчеканивая каждое слово. — Вся исцарапана. Как будто тебя драла дикая кошка. Или очень… страстная поклонница. — Она сделала маленькую паузу, позволяя ему осознать масштаб провала. — Вот только я не могу понять когда. Вчера мы весь день были вместе. С утра — в «КоуМьюзик». С обеда — здесь. Вечером — на помолвке. Не отходили друг от друга ни на шаг. — Её голос стал тише, ядовитее. — Или я что-то пропустила? Может, у тебя в кармане смокинга была потайная дверь в параллельное измерение, где ты успел трахнуть какую-то шлюху за пять минут между тостом и танцем? Её слова били точно в цель. Она не кричала. Она анализировала. И её анализ был безжалостным. Сейя сел на кровати, спустив ноги на пол. Он чувствовал себя голым и уязвимым под её пристальным взглядом. Её предложение о «настоящей семье», которое она сделала всего пару дней назад, теперь висело в воздухе между ними, как насмешка. Он ничего не ответил тогда. А теперь явил ей самый очевидный и похабный ответ — следы другой женщины на своей коже. Рей поднялась, подошла к туалетному столику и взяла свою пудреницу с зеркалом. Она подошла к нему и, не говоря ни слова, поднесла зеркало к его спине, давая ему увидеть отражение в большом зеркале шкафа. Картина была красноречивой: красные, воспалённые полосы от плеч до поясницы. Не следы борьбы. Следы страсти. — Я думала, — начала она снова и её голос дрогнул, но она тут же взяла его под контроль, — я действительно думала, что ты… подумаешь. Что после всего, через что мы прошли, после того, как ты, казалось, наконец встал на ноги… может, у нас есть шанс. Не как у союзников. А как у мужа и жены. Построить что-то настоящее. Глупо, да? — Она горько усмехнулась, отводя зеркало. — Видимо, тебе это не надо. Тебе нужны тайные встречи со своими шлюхами. Страсть с когтями и зубами. А не… — она махнула рукой, указывая на их роскошную, но бездушную спальню и на себя в шелковом халате, — не это. Не семья. Не тишина. Не я. Она сказала это не как обиженная жена, а как стратег, констатирующий поражение. В её глазах читалось не столько горе, сколько жгучее разочарование и презрение. К нему. И, возможно, к себе за то, что позволила себе надеяться.  Сейя смотрел на её отражение в зеркале шкафа. Хорошее настроение развеялось как дым. Его снова накрыло всем грузом последствий. Он разрушил не только границы с Усаги. Он разрушил хрупкое, только начавшее выстраиваться перемирие с Рей. Её предложение было, возможно, самым взрослым и честным, что она когда-либо делала по отношению к нему. А он ответил ей вот этим — животным, эгоистичным поступком. — Рей… — начал он, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Оправдываться? Лгать? Признаваться? — Не надо, — резко оборвала она, поворачиваясь к нему. Её лицо снова было непроницаемой маской, но теперь эта маска казалась вылитой из стали. — Никаких объяснений. Я не хочу их слышать. Они будут либо жалкими, либо оскорбительными. — Она еще раз прошлась взглядом по его спине и её губы искривились. — Просто ответь мне на один вопрос. Кто это был? Прямой вопрос. Удар ниже пояса. Сейя почувствовал, как кровь отливает от лица. Он не ответил. Медленно выдохнув, Рей закрыла глаза. Когда она открыла их, в них уже не было ни бури, ни разочарования. Была пустота. Ледяная, безжизненная пустота. — Понятно, — сказала она просто. — Не рассажешь.Наше… перемирие окончено. Мы возвращаемся к исходным условиям. Ты — актив «Коу Групп». Я — управляющий этим активом. И, ради бога, в следующий раз будь осторожнее. Или научись скрывать следы. Отец будет не в восторге, если узнает, что его выздоравливающий наследник устроил оргию на помолвке своего брата. Она развернулась и направилась тихо в ванную. Сейя остался сидеть на краю кровати. Фантомное тепло окончательно сменилось леденящим холодом стыда и осознания содеянного. Он не только украдкой взял то, что ему не принадлежало. Он бездумно растоптал хрупкое доверие женщины, которая, как ни парадоксально, была единственным его союзником в этой войне за выживание. Он думал, что вчера он наконец что-то обрёл. А сегодня утром понял, что, возможно, потерял всё, что у него ещё оставалось. И самое страшное было в том, что даже сейчас, под грузом этого позора, воспоминание о тепле Усаги на его коже заставляло его сердце биться чаще. Он был разорван на части. И каждая часть причиняла невыносимую боль.  Слова Рей подействовали на него странным образом.Вместо того чтобы раздавить, они освободили Сейю. От необходимости притворяться. От игры в «хорошего мужа». От этой душной, выверенной до микронного уровня жизни в особняке. Всё, что осталось — это жгучее, неудержимое желание. Увидеть её. Не для страсти, не для объяснений. Просто… увидеть. Убедиться, что это не был сон. Что та Усаги, которая царапала ему спину в темноте, существует в реальности, а не только в его израненной памяти. Он вскочил с кровати и натянул джинсы и чёрную футболку. Мысли лихорадочно метались. Как связаться с ней? Номера телефона у него не было. Адрес её квартиры в Токио? Он не знал. Социальные сети? У неё, наверное, их нет, или они приватные. Клиника. Она должна быть в клинике. Сегодня же рабочий день. Решение созрело мгновенно. Он не стал думать о последствиях, об отце, о возможных свидетелях. Он спустился в гараж особняка, где среди чёрных седанов и лимузинов стоял его старый, пыльный мотоцикл — Suzuki GSX-R, на котором он когда-то носился по улицам Токио в первые годы после возвращения из Сан-Франциско. Отец считал его «игрушкой для мальчишек» и запретил пользоваться, но не выкинул. Сейя надел джинсовку и сел в седло, почувствовав знакомую вибрацию железа под собой. Он завёл двигатель. Рев, заглушённый стенами гаража, отдался эхом в его груди. Это был звук свободы. Или бегства. Он не стал надевать шлем — ему нужен был ветер в лицо, нужна была скорость, которая сдует все мысли, кроме одной. Он выехал на улицу и влился в утренний поток машин, а затем свернул на скоростную трассу, ведущую в горы. Два часа пути до клиники. Он мчался, обгоняя фуры и седаны, чувствуя, как холодный горный воздух бьёт в лицо, заставляет глаза слезиться. В ушах стоял рёв мотора и ветра. Это было почти как наркотик — чистое, физическое ощущение скорости и опасности, заглушающее внутренний вой. Он не думал о том, что будет, если её там не окажется. Не думал о Мамору, о персонале, о камерах. Он думал только о ней. О её глазах в полумраке кладовки. О том, как она прошептала: «И я тоже не разлюбила». Клиника предстала перед ним как и в первый раз —совершенный комплекс за незаметным, но неприступным забором. Он заглушил мотор у главных ворот и сбросил ноги на асфальт. Охранник в будке настороженно посмотрел на него через стекло — молодой человек на мотоцикле, без шлема, с лихорадочным блеском в глазах. Совсем не похож на родственника или курьера. Сейя подошёл к окну будки. — Мне к доктору Джибе. Срочно. - У вас назначен приём? — сухо спросил охранник. — Нет. Но она меня ждёт. Скажите ей… — он на секунду замялся, понимая абсурдность, — скажите, что пришёл пациент из палаты 314. Охранник скептически поднял бровь, но, все же набрал внутренний номер. Сейя стоял, прислонившись к холодному металлу будки, чувствуя, как адреналин медленно уходит, сменяясь лихорадочной, почти болезненной надеждой. Он видел себя со стороны — бледного, взъерошенного, стоящего на пороге места, которое должно было стать его тюрьмой, и теперь стало… чем? Местом спасения?  Через несколько минут, которые показались вечностью, охранник кивнул. — Проходите. Вас проводит медсестра. Из главного здания вышла Аяме. Увидев его, её глаза округлились от удивления, но профессиональная выучка взяла верх. — Мистер Арто? — Он самый, — коротко бросил Сейя, следуя за ней внутрь. Знакомые бесшумные коридоры, запах хвои и антисептика. Каждая деталь била по нему воспоминаниями — о боли, о страхе, о её слезах над ним. И о вчерашнем. Она остановилась у знакомой двери. — Доктор Джиба вас ждёт. Но у неё через двадцать минут приём. Сейя кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он взялся за ручку, толкнул дверь и вошёл. Кабинет был залит утренним светом. Усаги сидела за своим столом, в белом халате, с планшетом в руках. Она подняла на него глаза.  Она не улыбнулась. Не испугалась. Не сделала вид, что не знает его. Её лицо было бледным и серьёзным. Но в её глазах, когда они встретились с его взглядом, промелькнуло то самое, неуловимое и знакомое — вспышка, смесь ужаса, вопроса и… облегчения. Как будто и она, против всей логики, ждала этого. Ждала, что он придёт. Он закрыл дверь, и они остались одни в просторной, тихой комнате с панорамой гор. Мир снаружи, с его правилами и последствиями, на мгновение перестал существовать. Были только они двое. И невысказанная, громадная тяжесть того, что они натворили, и того, что они всё ещё чувствовали.  Усаги отложила планшет. На её лице не было ни ужаса, ни холодной маски доктора Джибы. Было лёгкое, едва заметное удивление, смешанное с… любопытством? Щеки её слегка порозовели. — Сейя, — произнесла она тихо. — Что… что ты здесь делаешь?  Он улыбнулся. Широкой, беззаботной, дерзкойулыбкой, которой у него не было очень давно. Он закрыл дверь и сделал несколько шагов вперёд, разглядывая её с преувеличенным интересом. — У меня появилась острая психологическая потребность в чае с ромашкой. А он есть только у лучшего доктора в городе. — Он пожал плечами. — А ты же не оставила мне свой номер, куколка. Как ещё я мог тебя найти? Отправить голубиную почту? Написать на заборе «У+С»? Это сейчас не в моде. Его тон был лёгким, игривым, полным той самой старой, бесшабашной энергии, которая когда-то сводила её с ума. Усаги невольно улыбнулась в ответ, покачав головой. — Безумец, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Была какая-то смущённая нежность. — Ты промчался два часа на мотоцикле, чтобы… сказать это? — Чтобы увидеть тебя, — поправил он просто и игривость в его голосе на секунду сменилась искренностью. — Чтобы убедиться, что вчерашнее не привиделось мне в бреду. Он подошёл ещё ближе. Она медленно, будто нехотя подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, встала со своего стула и присела на край своего массивного рабочего стола. Её белый халат расстегнулся, открыв простую голубую блузку. Ноги в туфлях-лодочках слегка качались в воздухе. Этот неформальный, почти кокетливый жест заставил сердце Сейи ёкнуть. Он подошёл вплотную, встав между её коленей. Его руки мягко легли на её талию. — Место тут у тебя, кстати, неплохое, — заметил он, оглядываясь по сторонам с видом знатока. — Вид шикарный. Но стол, по-моему, слишком официальный для такого гостя. — Для какого ещё гостя? — притворно-строго спросила она. Но её глаза смеялись. — Для гостя, который очень хочет тебя поцеловать. И у которого, к сожалению, есть всего двадцать минут. — Он склонил голову набок, изучая её. — Не слишком ли много времени тогда мы уделяем формальностям, доктор? Усаги закинула голову назад и тихо рассмеялась. Звук был похож на перезвон крошечных колокольчиков — тот самый, который он не слышал годами. — Ты неисправим, — сказала она, но её руки сами поднялись и обвили его шею. Он больше не ждал. Он наклонился и прикоснулся губами к её губам. На этот раз это не было яростным столкновением. Это был медленный, сладкий, исследующий поцелуй. Поцелуй, полный узнавания и нежности. Он чувствовал, как она отвечает ему, а её пальцы впутываются в его взъерошенные волосы, мягко притягивая его ближе. Он целовал её, как впервые — с благоговением и восторгом, но теперь уже без юношеской неуверенности. Он знал этот вкус. Он помнил его. И это было как возвращение домой после долгого, холодного пути. Он оторвался на секунду, чтобы посмотреть в её глаза, увидеть в них то же самое лёгкое головокружение, ту же улыбку, а затем снова погрузился в её губы. Время в кабинете словно замедлилось. Звонки телефонов за стеной, далёкие шаги в коридоре — всё это растворилось. Существовали только они: он, стоящий между её коленями, и она, сидящая на краю стола, отдавшаяся этому внезапному, нелепому, прекрасному моменту. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Он мягко улыбался. — Вот видишь, — прошептал он ей в губы. — Есть же более приятные способы лечения, чем все эти твои методики. — Это не лечение, — она провела пальцем по его щеке. — Это рецидив. Очень опасный рецидив. — Самый лучший из возможных, — парировал он и снова поцеловал её, уже смеясь прямо в её губы.  В этот миг они были просто Сейей и Усаги. Двумя людьми, которые украли у мира несколько минут лёгкости и счастья, забыв о всех прошлых обидах и будущих бурях. И пусть это была лишь передышка, иллюзия — для них обоих она была слаще самой изощрённой лжи и самой горькой правды. Они дышали одним воздухом, улыбались одним улыбкам, и на этот миг этого было более чем достаточно.  Усаги первой мягко отстранилась от него, но её руки всё ещё лежали на его плечах. В её глазах светилась смесь нежности и лёгкой тревоги. — У меня через десять минут пациент, — прошептала она, и в её голосе звучало сожаление. — Настоящий. С диагнозом и историей болезни. Сейя нахмурился, изобразив преувеличенную обиду. Он притянул её к себе ещё на секунду, целуя в уголок губ. — Ты предпочитаешь ему меня? — пробормотал он с игривой укоризной. — Я же тут с куда более интересным случаем. «Пациент с острым рецидивом неразделённой любви с пятилетним стажем». Это звучит солиднее. Усаги рассмеялась, отстраняя его, но несильно. — Твой случай вне очереди и требует особого, нестандартного подхода, — парировала она, поправляя свой халат, который слегка съехал. — А у него запись. И он платит деньги. — Я тоже могу заплатить, — тут же заявил Сейя, делая вид, что ищет кошелёк в карманах джинсов. — Сколько стоит час твоего времени, доктор? Я заплачу в десять раз больше. — Твоё время истекает, мистер Коу, — сказала она уже с лёгкой строгостью в голосе, но глаза всё так же смеялись. Она посмотрела на часы. — Серьёзно, мне надо готовиться. Он вздохнул, сдаваясь, но в его сапфировых глазах затеплилась новая, хитрая искорка. — Ладно, ладно. Уступаю место нуждающимся. — Он сделал паузу, поймав её взгляд. — А когда ты освободишься? Совсем. Усаги задумалась, вспоминая мысленно расписание. — Этот — последний на сегодня. Дальше только бумажная работа.  — А ты могла бы остаться на внеплановое ночное дежурство? Сегодня? Усаги удивлённо посмотрела на него. — Ночное? Зачем? — она не договорила, поняв. — Ох, Сейя… Он ухмыльнулся, поймав её догадку, и снова приобнял, уже не так игриво, а более настойчиво. — Я хочу побыть с тобою подольше. Хочу, чтобы у нас был целый вечер. И ночь. Без звонков, без мужей, без жён, без всего. Чтобы ты была только моей. Хоть на одну ночь. — Он говорил это не как требование, а как заветное, почти детское желание. — Мы можем заказать ужин сюда. Смотреть на звёзды из твоего кабинета. Говорить. Или молчать. Просто… быть. Вдвоём. Он смотрел на неё и в его глазах не было прежней боли или отчаяния. Была тихая, упрямая надежда и та самая дерзость, которая всегда заставляла её сердце биться чаще. Усаги смотрела на него и её собственные защиты таяли под этим взглядом. Мысли о долге, о Мамору, о возможных последствиях боролись с этим простым, сладким предложением. С возможностью отложить реальность ещё на несколько часов. Побыть не доктором Джибой, не женой, а просто женщиной. С ним. Она вздохнула, но это был сдавленный смех. — Это безумие. Совершеннейшее безумие. — В его лучшем виде, — немедленно согласился Сейя сияя. — Если нас кто-то увидит… — Никто не увидит. Я буду тише воды. Стану тенью. Призраком в твоей палате… то есть, в кабинете. Она покачала головой, но в уголках её губ уже играла улыбка. Она откинулась назад, глядя в потолок, будто советуясь с небесами, а затем вернула взгляд на него. — Хорошо, — выдохнула она, — Я… я попробую. Договорюсь о ночном дежурстве. Скажу, что у меня накопились отчёты. — Она прикусила губу. — Но ты… ты должен будешь вести себя прилично.  Сейя сделал вид, что обиделся. — Приличнее некуда. — Ты не исправим, — предупредила она, но уже смеясь. — Ладно, иди. Я скоро тоже выйду. Он поцеловал её быстрее, чем она смогла сказать что-то еще. — Договорились. Буду ждать тебя на улице, куколка. Он отпустил её и отступил к двери, не сводя с неё глаз. Она сидела на краю стола, в своём белом халате, с растрёпанными от его поцелуев волосами и сияющими глазами, и была прекрасна. — Тебе надо идти, — мягко напомнила она, кивая на дверь. — Мне надо… приводить себя в порядок. И готовиться к пациенту. Он послал ей воздушный поцелуй, развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре он столкнулся с Аяме, которая уже вела того самого пациента — пожилого мужчину с нервным видом. Сейя кивнул им с самой невинной улыбкой, какая только могла быть у человека, только что договорившегося о тайном ночном свидании. А затем зашагал прочь, ощущая под ногами не пол, а облака. У него был план.. И у него была она. Пусть даже только на одну ночь. Но для Сейи Коу, который уже почти забыл, что такое простое счастье, этой одной ночи было больше, чем целой вечности без неё.   Сейя прислонился к своему мотоциклу, ловя последние лучи уходящего за горы солнца. Ожидание не было томительным. Оно было наполнено сладким, почти электрическим предвкушением. Пока он ждал, в его голове созрел план. Сидеть в её кабинете, даже с видом на звёзды, было… слишком безопасно. Слишком в рамках. Слишком напоминало бы о том, что они прячутся. А ему не хотелось прятаться. Не сегодня. Хотя бы на эту ночь. Он хотел дать ей не ужин при свечах в четырёх стенах, а глоток того самого безумия, той свободы, которой они когда-то дышали в Сан-Франциско. Здесь, в горах, вдали от глаз Токио, у них был шанс. Шорох шагов заставил его обернуться. Из боковой двери клиники вышла Усаги. И Сейя замер. На ней не было ни намёка на доктора Джибу. Ни белого халата, ни строгого платья. На ней были простые, слегка поношенные голубые джинсы и белая хлопковая футболка, подчёркивающая её хрупкую фигурку. На ногах белые кроссовки. Её золотистые волосы были собраны в оданго, а на лице не было и следа макияжа. Она выглядела на восемнадцать — той самой девчонкой с лайнера, готовой к приключениям. Сейя не мог сдержать сияющей улыбки. Он окинул взглядом её наряд, а затем указал на себя — на свои такие же голубые джинсы и чёрную, но в сущности, ту же самую футболку. — Сговорились? — рассмеялся он и сердце его радостно ёкнуло. Это было больше, чем совпадение. Это было то самое, старое, почти мистическое чувство — они мыслили и чувствовали в унисон, даже не договариваясь. Усаги покраснела, но тоже улыбнулась, смущённо пожав плечами. — Просто… удобно. И не привлекает внимания. — Лучший камуфляж, — согласился он, подходя к ней. — Ты прекрасна. Она опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. Потом она посмотрела на мотоцикл, затем на него, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк авантюризма, который, казалось, давно погас. — И что, мы поедем на этом? — Лучший транспорт для побега, — кивнул он, протягивая ей запасной шлем, который всегда возил с собой. — Правда, есть одно условие. — Какое? — настороженно спросила она, принимая шлем. — Сегодня я хочу чего-то необычного, куколка. Только для нас. Усаги на секунду задумалась, а затем кивнула. — Согласна. Чем займемся? — Доверься мне, — его глаза хитро заблестели. Он закрепил шлем на её голове, а затем бережно поправил ремешок под её подбородком. — Садись и держись крепче. Сейя сел на мотоцикл и завёл его. Рев двигателя в тишине горного вечера прозвучал как вызов всему миру. Он кивнул ей. Усаги сделала шаг, аккуратно перекинула ногу через сиденье и устроилась позади него. Её руки обвили его талию, сначала неуверенно, а потом крепко, цепко. Он почувствовал, как она прижалась к его спине, и это ощущение было лучше любого плана. — Готова? — крикнул он поверх шума мотора. — Готова! — её голос, слегка приглушённый шлемом, звучал звонко и смело. Он плавно тронулся с места, выехал за ворота клиники и направился не в сторону трассы на Токио, а по узкой, извилистой горной дороге, ведущей вглубь хребтов, туда, где зажигались первые звёзды, а из сосновых лесов веяло свободой. Ветер бил в лицо, дорога вилась лентой внизу, и он чувствовал, как она смеётся, нежно прижимаясь к нему. У них была только эта дорога, эта ночь и эта дикая, прекрасная иллюзия, что они могут просто уехать и не оглядываться.  Дорога вилась серпантином, уводя их всё выше и дальше от всего знакомого. Сосны мелькали за спиной, а впереди открывалась всё более захватывающая дух панорама долин, тонущих в синей вечерней дымке. Сейязнал куда ехать. Он заранее присмотрел это место на карте — небольшая смотровая площадка на самом краю утёса, откуда открывался вид на триста шестьдесят градусов и куда редко заезжали туристы. Но сначала он свернул в крошечный горный посёлок, затерявшийся среди склонов. На единственной освещённой улице работал семейный магазинчик, больше похожий на сарай. Сейя заглушил мотор и, оставив Усаги сидеть на мотоцикле, исчез внутри. Он вернулся через десять минут с перекошенной от тяжести сумкой. Усаги заглянула внутрь и рассмеялась: бутылка местного яблочного сидра, сыр, свежий хлеб, вяленое мясо, горсть идеальных персиков и плитка дорогого швейцарского шоколада. А ещё — толстое шерстяное одеяло в клетку и две термочашки. — Ты собирался покорять Эверест? — пошутила она, помогая ему закрепить сумку. — Нет, — серьёзно ответил он, забираясь на мотоцикл. — Просто хочу покорить тебя. И для этого нужны правильные снаряды. Она засмеялась и снова обняла его. Смотровая площадка оказалась именно такой, как он представлял: небольшой пятачок с покосившимся деревянным ограждением, за которым обрыв и бесконечность. Воздух был прохладным, кристально чистым и пах хвоей и влажной землёй. И звёзды… Звёзды здесь были такими, какими их не увидишь в Токио. Миллионы алмазных искр рассыпались по чёрному бархату неба, такие яркие и густые, что казалось, их можно потрогать рукой. Сейя расстелил одеяло на ещё тёплой от дневного солнца земле. Они устроились рядом, открыли сидр и разложили еду. Простую и вкусную. Тишину нарушал только шелест листьев да далёкий крик ночной птицы. Усаги, запрокинув голову, откинулась на локти. Её лицо в лунном свете было задумчивым и умиротворённым. — Знаешь, что это мне напоминает? — тихо сказала она. — Ммм? — Ту ночь. На лайнере. Наше первое знакомство. Помнишь? Мы стояли на палубе и было так же темно, азвёзды… они казались ближе к воде. И ты тогда начал рассказывать мне про созвездия. Как как я потом узнала, все что ты говорил было неправдой, — она улыбнулась, глядя на него, — но это было так красиво. Сейя ухмыльнулся. — Ага. А ты тогда та серьёзно слушала и кивала, а потом полмесяца искала в интернете, существует ли такое созвездие. — И не нашла! — она рассмеялась. — Потому что его придумал какой-то наглый выдумщик, чтобы произвести впечатление на доверчивую студентку. — Ну произвёл же? — он поднял бровь. — Ещё как, — призналась она и её голос стал тише. Он протянул руку, и она взяла её, сплетя с ним пальцы. Потом они оба легли на спину, уставившись в необъятный космос над головой. — Ладно, — сказал Сейя, принимая серьёзный, лекторский тон. — Сегодня, дабы искупить грехи юности, я расскажу тебе правду. Видишь тот яркий треугольник? Он начал рассказывать. Не сухие астрономические факты, а истории. Про Ориона-охотника, вечно преследующего Плеяд-сестёр. Про Цефея и Кассиопею, царственную пару, навечно застывших на небе за своё тщеславие. Он говорил о мифах Древней Греции, о легендах японских айнов, о том, как мореходы находили путь по Полярной звезде. Его голос, тихий и тёплый, сливался с шепотом ночи. Усаги слушала, не отрывая глаз от неба, и её рука продолжала лежать в его. Это было волшебство. Здесь, на краю утёса, под звёздным куполом, время остановилось. Не было ни клиники, ни империи Коу, ни Мамору, ни Рей. Были только они двое и древние, как мир, истории, написанные светом на небе. И в этом моменте было больше правды, любви и настоящей близости, чем во всех их прошлых годах, полных страсти и боли. Это была тихая, зрелая радость от того, что они снова могут просто быть вместе. Дышать одним воздухом. Делиться тишиной и звёздами.  Они лежали, утонув в звёздном одеяле вселенной, и время текло иначе — не минутами, а мерцанием далёких светил.  Сейя закончил историю о Лире, небесной арфе Орфея, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, растворяясь в ночной прохладе. Усаги перевернулась на бок, подперев голову рукой, чтобы видеть его профиль, очерченный серебристым лунным светом. — Ты всё ещё умеешь это делать, — прошептала она. — Что? Врать про созвездия? — он повернул к ней голову и в его глазах отразился Млечный Путь. — Нет. Создавать целые миры. Делать обычный вечер… волшебным. Он улыбнулся, и не ответил. Он просто смотрел на неё. Потом его взгляд стал более пристальным и изучающим. — Тебе не холодно? — Немного, — призналась она, и лёгкая дрожь пробежала по её плечам. Он тут же приподнялся, снял свою джинсовую куртку и накинул ей на плечи. Материя была тёплой от его тела и пахла ветром, сосной и им — его неповторимым, знакомым запахом. Она укуталась в неё с тихим, довольным вздохом. — Спасибо. — Это моя святая обязанность, — парировал он, устраиваясь рядом так, чтобы их плечи соприкасались, делясь теплом. — Обеспечивать теплом и развлекательными программами всех беглых докторов в радиусе пятидесяти километров. Она фыркнула, но прижалась к нему ближе. Тишина снова волшебной. Они смотрели, как на востоке медленно, величественно поднимается огромная оранжевая луна, заливая долину призрачным, медовым светом. — Жаль, что это нельзя законсервировать, — вдруг сказала Усаги и в её голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая грусть. — Этот момент. Этот воздух. Это чувство. Сейя почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он знал, о чём она. Что утро принесёт с собой реальность. Долг. Обязательства. Их невозможную ситуацию. Но сейчас он не хотел об этом думать. — А кто сказал, что нельзя? — Он повернулся к ней.Его лицо было теперь в тени, но глаза ярко блестели в лунном свете. — Я вот консервирую. Прямо сейчас. — Он приложил палец к своему виску. — Всё сюда. Запах хвои. Вкус этого сидра. Звук твоего смеха. И эти звёзды над твоей головой. На чёрный день. — На чёрный день? — она с любопытством посмотрела на него. — Ну да. Чтобы, когда станет совсем паршиво, открыть баночку и вспомнить, что где-то там, высоко в горах, есть место, где мы с тобой были по-настоящему счастливы. Даже если это длилось всего одну ночь. Его слова были простыми, но в них не было театральности или пафоса. Была простая, мужская решимость хранить это сокровище, что бы ни случилось. Усаги молча смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Она протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцем по линии скулы. — Одна ночь, — повторила она, как будто пробуя на вкус. — Но какая же она… незабывемая. Он накрыл её руку своей и прижал ладонь к своей щеке. — Она только началась, куколка, — прошептал он. — И пока луна не скроется за теми горами, а звёзды не поблёкнут перед рассветом… она вся наша. Каждая её секунда. Он не стал целовать её. Просто держал её руку, глядя в её глаза, и в этом молчаливом контакте было больше обещаний и близости, чем в тысяче страстных поцелуев. Они были двумя островками тепла в огромной, холодной, прекрасной вселенной. И в этот миг этого было более чем достаточно. Достаточно, чтобы забыть, что где-то там, внизу, существует другой мир, который рано или поздно потребует их назад.  Сейя вдруг резко вскочил на ноги, будто его ударило током от переполнявших его чувств. Он раскинул руки, будто пытаясь обнять всё ночное небо. — А видишь вон тот красноватый огонёк, почти у горизонта? — воскликнул он с горящими глазами, указывая куда-то в сторону юга. — Это Марс! Бог войны! А знаешь, что о нём говорили римляне? Не дожидаясь ответа, он начал расхаживать по краю одеяла, размахивая руками, словно древнегреческий оратор. — Они считали, что это не просто планета, а воплощение ярости и мужества! И когда он сближался с Землёй, легионы начинали биться в десять раз свирепее! — Сейя сделал грозное лицо, изобразив легионера с невидимым мечом, чем-то дико размахивая. — Представляешь? Цезарь где-нибудь в Галлии смотрит на небо, видит этот красный глаз и такой: «Ага! Марс за нас! В атаку!» И все несутся, а галлы в ужасе: «Ой, опять эти римляне со своими звёздами!» Усаги не могла сдержать смеха. Он звучал легко, звонко и беззаботно, разливаясь по тихой площадке. Она лежала, держась за бок, и слёзы от смеха выступили у неё на глазах. Сейя, воодушевлённый её реакцией, продолжил с ещё большим энтузиазмом. — А вон там, видишь, три звезды почти в линию? — Он подскочил и начал показывать сложные траектории в воздухе. — Пояс Ориона! И знаешь, в Японии про него свою историю придумали! Это не охотник, а… три самурая, которые потеряли своего сёгуна в лесу и теперь вечно ищут его по небу! И каждый раз, когда одна звезда мигает, это значит, один из них споткнулся о корень! — Он сам споткнулся о край одеяла для наглядности, едва не кувыркнувшись, но удержал равновесие с клоунской грацией. Усаги хохотала уже так, что ей было трудно дышать. — Прекрати! — сквозь смех выдохнула она. — Я сейчас умру! От… от самурая, который споткнулся о корень! — Не смейся! Это очень трагическая история! — возмутился Сейя, но его собственная улыбка была шире, чем когда-либо.  Этот абсурдный поворот сюжета окончательно добил Усаги. Она скатилась на бок, трясясь от беззвучного смеха, лицо её было мокрым от слёз. Сейя, довольный произведённым эффектом, ещё немного постоял, тяжело дыша от своих акробатических этюдов и бури эмоций, а потом, с драматическим вздохом, плюхнулся обратно на одеяло рядом с ней, как подкошенный. — Фух, — выдохнул он, запрокинув руки за голову и глядя в небо. Его грудь вздымалась. — Астрономия — это вам не шутки. Тяжёлый труд. Надо и показать, и рассказать, и чуть не свалиться с обрыва для убедительности… Он замолчал, просто дыша и чувствуя, как смех ещё докатывается волнами где-то в его груди. Рядом с ним лежала Усаги, тоже постепенно успокаиваясь. Но её плечи ещё вздрагивали. Потом она перевернулась, приподнялась на локте и посмотрела на него. Её глаза в лунном свете были тёмными, нежными и полными такой тёплой, безудержной нежности, что у Сейи перехватило дыхание уже по-другому. Она медленно наклонилась и поцеловала его. Это был не страстный, а глубокий, благодарный, удивительно нежный поцелуй. Поцелуй, в котором был и смех, и слёзы, и все эти годы тишины. Она оторвалась, положила ладонь ему на щеку и прошептала так тихо, что это было почти дуновение ветра, но он услышал каждое слово: — Как же я скучала по этому. По тебе. По этому безумному, смешному, прекрасному человеку, который умеет превращать звёзды в самураев, а обычный вечер — в волшебство. Её слова были простыми, но они проникли в него глубже, чем любые страстные признания. Он видел в её глазах не просто страсть или воспоминание. Он видел тоску по тому, кем он был когда-то, и радость от того, что эта часть его — жива. Что несмотря на всё, что случилось, где-то внутри всё ещё живёт тот самый Сейя, способный на такую лёгкую, чистую, смешную радость. И для неё это было самым большим чудом.  Тихий, счастливый смех Усаги замер на губах, растворившись в внезапной серьёзности, навалившейся на Сейю. Его улыбка потухла, сменившись чем-то глубоким, тёмным и невероятно сосредоточенным. Он смотрел на неё и в его сапфировых глазах, затуманенных близостью и лунным светом, не осталось и тени прежнего шутника. Не говоря ни слова, он притянул её обратно к себе. Их губы встретились уже не в смеющемся, а в глубоком, медленном, исследующем поцелуе. В нём не было прежней отчаянной ярости кладовки. Была другая сила — тихая, уверенная, всепоглощающая. Усаги ответила ему с той же отдачей. Её руки скользнули по его плечам, пальцы впились в напряжённые мышцы спины. Он целовал её всё глубже, прижимая к себе так крепко, будто хотел стереть все границы между их телами, стать с ней одним целым. И в какой-то момент, в одном плавном, проворном движении, они перекатились. Теперь она лежала на спине, а он нависал над ней, заслоняя собой звёзды. Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и просто смотрел. Смотрел в её распахнутые, доверчивые глаза, на её разгоряченно лицо, на губы, припухшие от его поцелуев. — Рядом с тобой, — прошептал он хрипло, и каждое слово было выверено, как клятва, — я всегда забывал, как дышать. Её сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с новой, бешеной силой. Она не ответила. Просто обвила его шею руками и с силой притянула к себе, к новому поцелую, в котором было и согласие, и тоска, и безоговорочная капитуляция. Его руки, большие и тёплые, скользнули под её белую футболку, ладони легли на её тонкую, горячую кожу на талии. Усаги выгнулась под его прикосновением. Тихий стон вырвался у неё с губ. Он, не прерывая поцелуя, помог ей снять футболку и откинул её куда-то в сторону. Холодный ночной воздух коснулся её кожи, но тут же его тепло, его тело, его собственные руки, сдирающие с себя чёрную футболку, согрели её. Кожа к коже. Сердцебиение к сердцебиению. Он снова опустился на неё, и его поцелуи стали жарчеи целеустремлённее. Одна его рука продолжала ласкать её бок, скользя к изгибу груди, а другая потянулась к застёжке её джинсов. Пуговицы медленно поддавались под его пальцами. Усаги, в свою очередь, отчаянно пыталась справиться с его ремнём, но её пальцы, обычно такие ловкие, дрожали и скользили по пряжке. Сейя на секунду оторвался от её губ и в его глазах сверкнула знакомая, хитрая искорка сквозь пелену страсти. Он усмехнулся прямо ей в губы. Его дыхание смешалось с её. — За столько лет, — прошептал он с лёгким, любящим подтруниванием, — ты так и не научилась его расстёгивать. Он поймал её дрожащие пальцы своими, твёрдо направил их, помог щёлкнуть пряжкой, и ремень поддался. Не отрывая взгляда от её глаз, он продолжил целовать её, одновременно помогая ей стянуть с него джинсы, а затем и свои собственные, освобождая их обоих от последних преград. И когда не осталось ничего, кроме лунного света на их коже и шепота сосен вокруг, он снова посмотрел на неё — свою Усаги, свою куколку, свою любовь, потерянную и вновь обретённую в этой звёздной ночи. И в его взгляде не было вопроса. Было только знание. И бесконечная, всепоглощающая нежность, смешанная с долго сдерживаемым желанием. Он медленно, давая ей время осознать каждое прикосновение, соединился с ней, и на этот раз это было не падением в бездну, а возвращением домой. Лунный свет струился по их телам, превращая кожу в жидкое серебро. Не было спешки, не было ярости — только медленное, осознанное погружение друг в друга. Сейя опустил голову. Его губы нашли сначала её губы, затем скользнули по линии челюсти к нежному месту за ухом, заставляя её вздрагивать. Он спускался ниже, оставляя влажный, горячий след по её шее и ключицам. Когда его рот сомкнулся на одной из её грудей, Усаги выгнулась дугой, вскрикнув от острого, сладкого удара наслаждения. Он ласкал её языком, зубами, нежно посасывая, в то время как его пальцы повторяли те же медленные круги на другой груди. Его дыхание было горячим и каждое прикосновение был словно тлеющий уголь, разжигающий пожар глубоко внутри. Не отпуская её, он продолжил путь вниз, целуя каждый сантиметр её живота, чувствуя, как под его губами вздрагивают мышцы. Она была такой нежной, такой живой. Её пальцы вцепились ему в волосы, не отталкивая, а направляя, и её тихие, прерывистые стоны были для него лучшей музыкой. Когда он достиг цели, его дыхание прервалось. Он прижался лицом к самой сокровенной ее части. А затем коснулся её языком. Медленно, почти робко, а затем с нарастающей уверенностью. Усаги вскрикнула. Её бёдра дёрнулись, но он удержал её. Его руки крепко лежали на её бёдрах. Он ласкал её, пока её тело не стало напряжённым как струна, а тихие стоны не перешли в сплошной, сдавленный вопль наслаждения. Он почувствовал, как она вся затрепетала под его губами, и только тогда позволил себе медленно подняться. Его пальцы, влажные от её возбуждения, нежно провели по её внутренней поверхности бедра, прежде чем найти её клитор снова. Он смотрел в её глаза, пока его пальцы совершали медленные, волнообразные движения, наблюдая, как её зрачки расширяются, как её губы приоткрываются в беззвучном стоне. Она была насквозь мокрая, горячая, готовая принять его. Когда он вошёл в неё, оба замерли на секунду. Это было не вторжение, а возвращение. Идеальная, болезненная полнота. Он начал двигаться. Очень медленно. Каждый толчок был глубоким, выверенным, направленным не на собственную разрядку, а на то, чтобы доставить ей максимальное наслаждение. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, слышал, как её дыхание срывается в такт его движениям. Он целовал её, глотал её стоны, и мир сузился до точки соприкосновения их тел. Но ему захотелось большего. Видеть её. Видеть её лицо в момент экстаза. Он перевернул её и, не прерывая ритмапосадил ее сверху. Усаги подалась навстречу, её спина выгнулась, и она сама начала двигаться навстречу ему, находя свой ритм. Он смотрел, как её плечи напрягаются, как развеваются по спине золотистые пряди, и в его глазах летали искры. Он обхватил её грудь руками, чувствуя, как её сердце колотится в такт их движению. Она одной рукой откинула волосы с лица, а другой потянулась назад, чтобы коснуться его бедра, его живота, его груди — как бы подтверждая, что он здесь, что это реально. Наслаждение нарастало, как волна, угрожая снести все берега. Сейя чувствовал, как всё в нём сжимается, как знакомый, неудержимый спазм подбирается всё ближе. Нет. Ещё рано. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Не сейчас. Не когда она так прекрасна на нем. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на стон отчаяния, чем на торжество, он с силой, но не грубо, перевернул её обратно на спину, снова оказавшись над ней. Его тело пригвождало её к земле, его дыхание было горячим и прерывистым у неё на губах. — Мы будем играть по моим правилам, — прохрипел он, и в его голосе была и страсть, и упрямая решимость. — А я не готов тебя ещё отпускать. Я хочу тебя. Всю. И он снова начал двигаться. Уже не так медленно. Теперь в его толчках была новая, хищная интенсивность, но по-прежнему контролируемая. Он хотел довести её до края снова. Хотел увидеть, как она теряет полностью контроль. Он захватил её губы в поцелуй, глубокий и властный, в то время как его бёдра продолжали свой неистовый, но точный танец. Его руки скользили по её телу, заставляя её выгибаться, стонать, плакать от переизбытка ощущений. И они продолжали. Под холодными звёздами и тёплым лунным светом, на краю мира, забыв обо всём, кроме языка тел, стонов и всепоглощающего, древнего, прекрасного чувства, что они наконец-то, хоть и украдкой, вернулись туда, где всегда должны были быть — в объятиях друг друга. Они двигались в унисон, словно отточенный механизм, каждое движение рождало новую волну огня.  Сейя, почувствовав, как её внутренние мышцы начинают ритмично сжиматься вокруг него, понял — она близка. Но и он был на грани. Контроль висел на волоске. Он замедлился, почти до полной остановки, глубоко внутри неё, заставляя её застонать от неудовлетворённого желания. Его лоб упал ей на плечо, дыхание было обжигающе горячим. — Сейя… — выдохнула она. Её голос был хриплым, полным мольбы. — Тссс, — прошептал он в её кожу. — Я здесь. Я никуда не тороплюсь. Он поднял голову и поймал её взгляд. Её глаза были мутными от страсти, а губы приоткрыты. Он снова начал двигаться, но теперь это были не глубокие толчки, а мелкие, вибрирующие движения, которые задевали самую чувствительную точку внутри неё с невыносимой точностью. Он видел, как её глаза закатываются, как пальцы впиваются ему в спину. — Вот так, — бормотал он, сам едва держась в сознании от наслаждения. — Вот так, куколка. Отпусти себя. Для меня. И она отпустила. Волна конвульсивного, сокрушительного оргазма прокатилась по её телу. Её крик, приглушённый его плечом, в который она впилась зубами, смешался с рёвом в его собственной голове. Ощущение её, сжимающейся вокруг него в бесконечных спазмах, снесло последние преграды. Сдавленный рык вырвался из его груди и он погрузился в неё в последнем, глубоком, окончательном толчке, позволив волне собственного наслаждения накрыть его с головой. Он рухнул на неё, полностью опустошённый. Его телобыло тяжёлым и влажным. Её руки слабо обвили его шею, её грудь быстро вздымалась под ним. Они лежали так, слившись воедино в последних судорогах экстаза, пока бешеный стук их сердец не начал постепенно замедляться, сливаясь в один, усталый, умиротворённый ритм. Сейя осторожно перекатился на бок, не выпуская её из объятий, и притянул к себе.  Он накрыл их обоих своей сброшенной ранее джинсовкой, защищая их от ночной прохлады. Усаги прижалась к нему. Её дыхание было тёплым на его руке. Они не говорили. Слова были бы лишними, слишком грубыми для этой хрустальной тишины после бури. Он целовал её в макушку, в плечо, просто касаясь губами её кожи, как будто благословляя каждый сантиметр. Она взяла его руку и прижала ладонь к своей груди, прямо над сердцем, чтобы он чувствовал его стук. Звёзды над ними казались теперь ближе и ярче. Луна - свидетель их безумного и прекрасного побега, спокойно плыла по ночному небу. Сейя смотрел на созвездия, которые ещё недавно оживлял своими нелепыми историями, и думал, что ни одна из выдуманных им легенд не могла сравниться с чудом этой ночи. Чудом того, что она здесь, в его руках. Что они, против всех шансов, сумели украсть у вселенной этот один, совершенный момент чистого, ничем не омрачённого счастья. Он знал, что утро принесёт новые вопросы. Но прямо сейчас, чувствуя, как её тело полностью расслабляется в его объятиях, слыша её ровное дыхание, переходящее в сон, он позволил себе просто быть. Быть счастливым. Быть любимым. Быть тем, кем он всегда был с ней — просто Сейей. И этого было достаточно, чтобы заполнить всю пустоту прошлых лет одним этим тёплым, звёздным, бесконечным мгновением.  Тишину горного утра нарушили лишь далёкие птичьи трели да лёгкий шелест ветра в соснах. Солнце, ещё не набравшее полную силу, мягко припекало их спящие фигуры, завернутые в джинсовую куртку и укрытые одеялом. Усаги спала, уткнувшись лицом в грудь Сейи. Её дыхание было ровным и безмятежным. Её рука лежала у него на сердце, а его рука крепко обнимала её за талию, не отпуская ни на миг даже во сне. Ей снились сны, окрашенные в тёплые, золотистые тона — сны без конкретных лиц и событий, а просто чувство полного, всеобъемлющего покоя и безопасности. Она так давно этого не чувствовала, что даже во сне её тело не верило в это счастье и старалось впитать его в каждую клеточку каждым вздохом. Она проснулась первой. Не от звука, а от ощущения — тепла солнца на щеке и тепла его тела под ней. Она не открыла глаза сразу, а просто лежала, слушая уверенный, медленный стук его сердца под ухом. Внутри неё было тихо, легко и… свободно. Такой свободы она не знала, кажется, с той самой ночи на палубе лайнера. Она боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот хрупкий, совершенный миг, словно он был тончайшим стеклом. Наконец, она приоткрыла глаза и подняла взгляд. Сейяещё спал. Его лицо в рассветных лучах было расслабленным, молодым, без морщин забот. Он морщил нос, как будто отгоняя назойливую мушку во сне, а уголки его губ подрагивали в едва уловимой, довольной улыбке. Усаги не могла сдержать своей собственной улыбки. Она видела, как непослушная чёрная прядь спала ему на лоб. Её сердце сжалось от нежности. И тут же, словно эхо, в памяти всплыл образ Тайо, спящего в своей кроватке. Он тоже морщил носик, когда ему что-то снилось. И тоже улыбался сквозь сон таким же беззаботным, абсолютно счастливым выражением. Эта схожесть, такая простая и глубокая, наполнила её не ужасом, а странным, щемящим умилением. Это была частичка его в её сыне. Частичка их общей, невозможной любви. Сейя пошевелился и его рука инстинктивно потянулась, чтобы крепче прижать её к себе. Усаги тихо рассмеялась. Её смех был чуть слышен. — Ты меня сейчас задушишь, — прошептала она, но даже не попыталась вырваться. Он открыл глаза. Сонные, затуманенные, но узнавшие её мгновенно. Его улыбка стала шире. Он действительно крепче прижал её к себе, зарылся лицом в её волосы на макушке и издал счастливый, немного хриплый звук. — Если задушу, то от счастья, — пробормотал он. Его голос был низким от сна. — Ты не представляешь, как я счастлив в этот момент. Так, что хочется кричать на весь мир. И прежде чем она успела что-то сказать, он сделал именно это. Он резко вскочил на ноги, оставив её лежать на одеяле, раскинул руки в стороны, вобрав в лёгкие полную грудь холодного утреннего воздуха, и закричал. Не слово, а просто чистый, освобождающий вопль радости, который эхом отозвался в горах, и, казалось, коснулся самого неба. — А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! Крик был таким искренним, таким диким и беззаботным, что Усаги сначала оторопела, а потом рассмеялась. Звонко, безудержно, как вчера вечером. Она сидела, запрокинув голову, и смотрела на него — этого взрослого мужчину, стоящего на краю утёса в одних джинсах, с растрёпанными волосами и сияющим лицом, кричащего своё счастье в лицо восходящему солнцу. Сейя закончил кричать и, тяжело дыша, обернулся к ней. Его глаза сияли как два сапфира, поймавшие первые лучи. — Вот. Теперь весь мир знает, — заявил он, плюхаясь обратно на одеяло рядом с ней. — Знает что? — спросила она, всё ещё смеясь. — Что я — самый счастливый человек на планете Земля. И что причина этого сидит вот тут, — он ткнул пальцем ей в плечо, — и смотрит на меня, как на ненормального. — Потому что ты и есть ненормальный, — сказала она, но её глаза говорили совсем другое. Они говорили: «И я так счастлива, что могу сойти с ума вместе с тобой». Он обнял её за плечи и они сидели так, молча, наблюдая, как солнце поднимается выше, разгоняя последние тени ночи, заливая их мир чистым, золотым светом нового дня. Дня, в который, они знали, им придётся вернуться. Но этот крик, это утро, эта тишина между ними — это останется с ними навсегда. Их маленькая, украденная вечность.  Они сидели в тишине, пока солнце не поднялось достаточно высоко, чтобы окончательно согреть землю и развеять ночной холод. Сейя чувствовал, как под его ладонью на её плече кожа становится тёплой. Он наблюдал, как свет играет в её золотистых ресницах, и думал, что ни одна картина в мире не сравнится с этим утром. Потом его живот предательски заурчал, громко и комично, нарушая идиллию. Усаги фыркнула — Кажется, кто-то голоден. — Это не я, — с невозмутимым видом заявил Сейя, глядя куда-то в сторону гор. — Это эхо. Оно голодное. Она рассмеялась и потянулась к сумке с вчерашними припасами. Сидр был ещё прохладным. Хлеб чуть зачерствел, но всё ещё был съедобным. Сыр и персики пережили ночь прекрасно. Они завтракали молча, но уже другим молчанием — лёгким, бытовым, уютным. Он отламывал кусок хлеба и протягивал ей. Она откусывала от персика и делилась с ним. Их взгляды постоянно встречались, и в них не было прежней боли или вопросов. Было спокойное, глубокое понимание и та самая, старая как мир, близость, когда слова не нужны. Когда последняя крошка была съедена, а сидр допит, Сейя откинулся на локти, глядя на неё. — Что теперь, доктор? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Диагноз? Прогноз? Усаги посмотрела вдаль, на дорогу, ведущую обратно к цивилизации. Улыбка медленно сошла с её лица. — Теперь — реальность, — тихо сказала она. — Теперь — мне надо вернуться. В клинику, а потом… домой. Он кивнул. Он знал. Но знание это не было сейчас острым и режущим. Оно было просто фактом, как восход солнца. — А потом? — спросил он, глядя прямо на неё. Она встретила его взгляд. В её глазах не было паники или отчаяния. Была усталость, но и какая-то новая, тихая решимость. — Потом… я не знаю, Сейя. Я не знаю, что будет. Но я знаю, что было этой ночью… с знаю что она была. И она настоящая. И её у меня никто не отнимет. Он взял её руку и переплел пальцы с её пальцами. — И у меня тоже. — Он сделал паузу. — И я не собираюсь снова терять тебя. Не сейчас, когда я наконец нашёл. — Сейя… — в её голосе прозвучало предостережение. — Я знаю, — перебил он её. — Я помню про Тайо. Про Мамору. Про всё. Я не требую, чтобы ты бросила всё и ушла со мной сейчас. Это было бы эгоистично и глупо. — Он приподнялся, чтобы смотреть ей прямо в глаза. — Но я и не собираюсь снова исчезать. Я буду здесь. В Токио. Буду ждать. Буду бороться. За тебя. За нас. Даже если на это уйдут годы. Он говорил не как влюблённый мальчик, строящий воздушные замки. Он говорил как человек, принявший самое важное решение в своей жизни. Его голос был твёрдым, а взгляд — непоколебимым. Усаги смотрела на него и её сердце разрывалось на части — между долгом и этой безумной, невозможной надеждой, которую он ей снова подарил. Она не сказала «да». Не сказала «нет». Она просто сжала его руку в ответ. — Мне пора, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я знаю. Они медленно собрали вещи и сложили одеяло. Действия были замедленными, как будто они оба пытались растянуть эти последние мгновения. Сейя помог ей надеть куртку, его пальцы ненадолго задержались на её плечах. Потом они сели на мотоцикл. На обратном пути они не разговаривали. Она прижималась к его спине, обнимала его, и в этом объятии было прощание и обещание одновременно. Он остановил мотоцикл недалеко от клиники, на повороте, откуда её бы не было видно. Она слезла, сняла шлем и протянула ему. Их взгляды встретились в последний раз. — Я позвоню, — сказал он, похлопав по карману, где у него лежал телефон — Ведь теперь у меня есть твой номер. — Будь осторожен, — выдохнула она. И добавила так тихо, что он едва расслышал: — И… спасибо. За звёзды. Он улыбнулся и кивнул. Потом развернул мотоцикл и не оглядываясь уехал. Смотреть, как она уходит пешком по дороге к своей другой жизни, было бы невыносимо. Усаги стояла и смотрела, как его фигура уменьшается, пока она совсем не скрылась за поворотом. На душе было и пусто, и полно одновременно. Пусто — потому что он уехал. Полно — потому что он оставил ей эту ночь. И своё обещание. И это обещание, как маленькое, горячее солнышко, грело её изнутри, пока она шла по холодной утренней дороге обратно в свою реальность. Реальность, которая уже никогда не будет прежней. Потому что теперь она знала — где-то там, в том же городе, дышит тот, кто её любит. И кто готов ждать. А это знание меняло всё.