Паутина лжи

После той ночи на утёсе между Усаги и Сейей установилась своеобразная секретная игра. Они оба понимали, что уже неспособны отказаться друг от друга, но также понимали, что слишком многое их держало в их старой жизни. Ни один из них пока не осозновал что правильно, а что нет. Что можно, а чего нельзя. Их тянуло друг к другу словно магнитом. Они оба наконец-то позволили себя чувствова, любить. Но иногда голос разума брал верх, остужая их любовный пыл, словно выливая на них ушат с ледяной водой Их оружием в их новой тайной жизни стали сообщения. Не телефонные звонки (слишком опасно, слишком интимно), а короткие, как выстрелы, смс. Лаконичные, закодированные, полные смысла, понятного только им двоим. Первое пришло от Сейи в 3 утра: «Спишь? Я уже скучаю. Невыносимо сильно»   Не дождавшись ответа, он вновь углубился в работу. Драйв, андреналин жгли ему вены. Он не мог оторваться от музыки – ведь только через нее он мог выплескивать все накопившиеся внутри эмоции. Дождавшись 6:47 утра, Сейя вновь написал ей: «Утро. Кофе безвкусный. На небе одно облако. Похожее на спящего дракона. А я все продолжаю скучать по тебе, пока ты спишь» Усаги прочитала это сообщение, стоя у плиты, где варила овсянку для Тайо. Уголки её губ сами собой потянулись вверх. Она быстро обернулась, чтобы убедиться что стоит одна на кухне, , и ответила: «Драконы тоже должны спать. А кофе нужно варить на медленном огне. С двумя щепотками корицы». Через минуту пришёл ответ: «Корицы не было. Добавил щепотку перца. Получилось… бодряще. Напоминает один один поцелуй». Она тихо рассмеялась про себя. Это было глупо. По-детски глупо. И безумно мило. Игра продолжилась весь день. Он присылал ей фотографии абсурдных вещей: криво повешенной картины в коридоре «Коу Мьюзик» с подписью «Шедевр. Название: „Беспорядок в моей голове“»; своего отражения в тонированном окне лимузина — «Пойман в плен у зеркала. Требуется помощь по вызволению». Она отвечала снимками своей рутины: графиков на мониторе — «Расшифровываю язык нейронов. Гораздо проще, чем некоторые другие языки»; засохшего кактуса на подоконнике в ординаторской — «Мой пациент. Диагноз: хроническое недополучение внимания. Лечение: солнечный свет и редкие, но меткие смс». Они не говорили о чувствах. Не говорили «люблю». Они строили свой собственный мир из намёков и воспоминаний. Это был их виртуальный утёс. Место, где можно было просто быть. Вечером, когда Усаги готовила отчёт, ей пришло новое сообщение: «Я сейчас в студии. Записываю гитарную партию. Звучит как пчела в банке. Ты бы сказала — «акустическое загрязнение». И была бы права». Она отложила работу. «Пчелу нужно срочно выпустить. Или подружиться с ней. Попробуй сыграть на октаву ниже. И не забывай дышать. Музыка — это тоже дыхание». Через полчаса на её телефон прилетела голосовая заметка. Всего десять секунд. Тихое, задумчивое, чуть меланхоличное гитарное соло. Та самая мелодия, но пропущенная через призму спокойствия. И его шёпот в конце: «Сработало. Спасибо, доктор.» У неё перехватило дыхание. Это был кусочек его творческой души, который он ей доверил. Она сохранила файл. Слушала его пять раз подряд, пока в кабинет не зашла с медсестра с новыми документами. Они делились музыкой. Он присылал треки, которые ловили его настроение — мрачный рок, нежную попсу, дерзкий инди-поп. Она в ответ кидала ему классические произведения, которые, как ей казалось, подходили под его внутреннее состояние, или сложные электронные композиции, напоминавшие о работе мозга. Это был диалог без слов, на языке ритмов и мелодий. На следующее утро Усаги пришло новое сообщение: «Я сейчас на совете директоров. Отец выступает. А ярисую на планшете барашков из облаков. Поймал на себе взгляд. Думаю, он заподозрил, что у меня начались галлюцинации». «Скажи, что это новая медитативная практика для повышения концентрации. Разработана ведущими нейробиологами. Проверено: успокаивает нервы и развивает воображение». «Сказал. Посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но… перестал коситься. Кажется, сработало». Они посмеялись над этим, каждый у себя в офисе, представляя каменное лицо Коу Сейджи. Были и моменты тихой, невысказанной тоски. «Видел сегодня в парке мальчика с воздушным змеем. Синий, с золотыми звёздами. Вспомнил, что никогда не запускал». Усаги прочитала это и сердце её сжалось. Она знала, о ком он вспомнил. О Тайо. Она долго смотрела на сообщение, прежде чем ответить: «Никогда не поздно научиться. Главное — найти правильный ветер». Наступила тишина. Долгая. Она уже думала, что сказала что-то не то. Но потом пришёл ответ, простой и ясный: «Найду». Их переписка стала кислородом для них обоих. Кратковременным, украденным, но жизненно необходимым глотком счастья среди удушья обязанностей. Они оба понимали абсурдность ситуации: двое взрослых, успешных, обременённых семьями и долгом людей, тайком переписываются как влюблённые подростки, делятся глупыми картинками и советами по варке кофе. Но в этом абсурде была своя чистота. Не было места сложным решениям, скандалам, болезненным разговорам о будущем. Было только «здесь и сейчас». Была радость от того, что где-то в этом огромном, холодном городе есть человек, который думает о тебе. Который видит в кривой картине — шедевр, в плохом кофе — повод для шутки, а в облаке — дракона. Они не цеплялись друг за друга от отчаяния. Они… играли. Вспоминая, каково это — чувствовать лёгкость. И в этой игре оба потихоньку начинали выздоравливать от многолетнего онемения. Он — от яда цинизма и саморазрушения. Она — от ледяного одиночества в своём идеальном мире. Однажды поздним вечером, когда Усаги уже легла в постель, ей вновь пришло сообщение: «Всё спит. Даже Токио как будто притих. Только я не сплю. Думаю о том, что самая громкая тишина — между тактами в музыке. И между сообщениями в телефоне». Она улыбнулась в темноте, прижимая телефон к груди. «Тишина — не пустота. Это пространство, где живёт эхо. Эхо смеха, эхо слов… эхо звёзд.» «Мой астроном всегда права. Спокойной ночи, куколка. Пусть тебе приснится самый пушистый барашек из всех, что плывут по небу». «Спокойной ночи, мой безумный музыкант. И пусть в твоих снах гитара играет сама, без пчёл в банке». Она положила телефон на тумбочку и повернулась на бок. За окном мерцали огни города, но ей почему-то казалось, что если очень прищуриться, то можно разглядеть и звёзды. И одну, самую яркую, которая была их секретом, их виртуальным утёсом, их смешной, прекрасной, невозможной перепиской, которая, вопреки всему, делала их по-настоящему счастливыми. Пока длилась тишина между тактами. 

***

Это была обычная суббота. Усаги, воспользовавшись тем, что Мамору уехал на симпозиум в Осаку, решила провести день с сыном. Они отправились в большой парк на окраине города — подальше от возможных глаз знакомых и репортёров. Тайо носился по лужайкам, с восторгом указывая на собак и собирая «сокровища» — шишки, необычные камешки, обёртки от конфеты, которые Усаги тут же незаметно выбрасывала. Она сидела на скамейке, наблюдая за ним, и в душе было тихое, светлое спокойствие. Именно в этот момент её телефон, лежавший рядом, тихо завибрировал. Сообщение от Сейи. «Застрял в студии. Акустика сегодня упрямая, как ослик. Что делаешь?» Она улыбнулась, глядя на сына, который пытался уговорить белку подойти ближе. «Пытаюсь вести переговоры с местной фауной. Пока безрезультатно. Акустика здесь хорошая — слышно каждую птицу. И каждый детский визг». Она не написала, где именно. Не стала. Это было их негласное правило — не давать координат, не искушать судьбу. Но Сейя был хитер. Он посмотрел на её сообщение, потом на часы. Суббота. Парк. Фауна. Он открыл карту, мысленно отсекая центральные, слишком людные места. Вспомнил, как она однажды обмолвилась, что любит один большой парк на западе, где есть старый дуб и пруд с утками. Туда они с Тайо, вероятно, и могли поехать, чтобы побыть вдвоем. А потом он вспомнил другое. Свой разговор с Минако. Её испуганные глаза, когда она сказала, что сидела с Тайо в парке… недалеко от дома. Усаги жила в престижном, но относительно тихом районе. И там, в паре кварталов, был как раз тот самый большой, зелёный массив — Парк Сёва. Мысль ударила его, как молния. Он не раздумывал. Не взвешивал риски. Ему было неважно, угадает он или нет. Ему нужно было попробовать. Он сорвался с места, схватил ключи от мотоцикла и на полной скорости помчался через город. По пути он увидел маленький магазинчик игрушек. Резко затормозил, забежал внутрь и через три минуты выбежал с большой коробкой в руках. В коробке был воздушный змей. Ярко-синий, с длинным развевающимся хвостом и… золотыми звёздами.

***

Усаги услышала знакомый, низкий рокот мотоцикла, который неуместно грубо ворвался в идиллию парка. Сердце ёкнуло. Она обернулась и увидела ЕГО. Он шёл по аллее: высокий, в чёрной кожаной куртке, с большой цветной коробкой в руках. Он выглядел нелепо и потрясающе одновременно. Солнечный луч поймал его серебряную цепочку на шее и она на мгновение сверкнула, как сигнал. Тайо, увлечённый строительством крепости из палок, поднял голову. Его глаза округлились. Он вскочил. — Мама, мама! Смотри! Это же дядя чемпион! Усаги замерла. «Дядя чемпион»? Откуда он… Сейя подошёл. Его сапфировые глаза нашли сначала её — с немым вопросом и лёгким укором, а потом перешли на Тайо. И всё его лицо, обычно такое насмешливое или напряжённое, осветилось самой настоящей, беззаботной, мальчишеской улыбкой. — Привет, парень, — сказал он, опускаясь на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. — Крепость у тебя получается крутая. Выдержит осаду любого дракона. Тайо сиял — Я знал, что ты придёшь! Ты же обещал! — Он обернулся к Усаги. — Мама, это тот самый дядя! Я играл с ним в футбол, когда был у тёти Минако! Он чемпион! И он покупал мне мороженое! А ещё мы смотрели на облака! Всё внутри у Усаги перевернулось. Минако. Значит, она знала. И ничего не сказала. И они… они уже виделись. И Тайо запомнил его. И ждал. Она посмотрела на Сейю, и в её глазах читался немой вопрос: «Как ты посмел?» Но Сейя, казалось, не видел укора. Он смотрел на Тайос таким обожанием и такой нежностью, что у Усагиперехватило дыхание. Он протянул мальчику коробку — А я, как видишь, не просто пришёл. Я принёс кое-что для нашей следующей миссии. Тайо с восторгом сорвал крышку. Увидев змея, он ахнул. — Он как небо! Синий и со звёздами! Только тогда Сейя поднял взгляд на Усаги. Его улыбка стала чуть виноватой, но не раскаивающейся. Скорее, озорной. — Привет, — сказал он просто. — Что… что ты здесь делаешь, Сейя? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он предательски дрогнул.  Он поднялся во весь рост, всё ещё держа коробку, и посмотрел на неё с той самой, смешной, бесбашенной серьёзностью — Пришёл учиться запускать воздушного змея. Теорию изучил. С практикой — полный провал. Нужен опытный инструктор. — Он кивнул на Тайо. — И, судя по всему, ассистент у меня уже есть. Тайо, не отрывая восхищённого взгляда от змея, тут же вскочил и схватил Сейю за руку. — Давай! Давай запускать! Я покажу тебе, где самая лучшая горка! Там всегда дует ветер! Усаги хотела остановить это. Сказать «нет». Напомнить ему о реальности, об опасности, о Мамору. Но она посмотрела на своего сына. На его сияющее, абсолютно счастливое лицо. На его маленькую руку, доверчиво вложенную в большую, сильную руку Сейи. И на самого Сейю, который смотрел на мальчика так, будто он был самым большим чудом на свете. Все слова застряли у неё в горле. Вместо них на губах появилась мягкая, непроизвольная улыбка. Та самая, которую она не носила на публике: улыбка не доктора Джибы, а просто Усаги. — Инструктор требует соблюдения техники безопасности, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — И предупреждает, что если змей застрянет на дереве, ответственность несёт ученик. Сейя бросил на нее взгляд, полный благодарности и обещания, что всё будет хорошо, и позволил Тайо утащить себя к пологому склону. Следующие полчаса были чистой магией. Сейя, на деле, оказался беспомощным учеником. Он то запутывал леску, то неправильно держал катушку, то бежал не в ту сторону. Тайо, визжа от восторга, носился вокруг него, давая советы, которые состояли из «Беги быстрее!» и «Держи выше!». Усаги наблюдала за ними, прислонившись к стволу старого клёна. Она видела, как Сейя смеётся — громко, искренне, закидывая голову назад. Видела, как он осторожно, но уверенно поправляет Тайо, когда тот чуть не спотыкается. Видела, как их два силуэта, большой и маленький, бегут по склону, а над ними сине-золотой змей наконец-то ловит поток воздуха и устремляется вверх, к настоящим облакам. И в этот момент, глядя на них, она поняла что-то очень простое и очень страшное. Это была не игра. Не мимолётная слабость. Это была картина целостности. Картина той самой семьи, которой у них никогда не было, но которая, против всякой логики, складывалась здесь, на зелёном склоне, под крики радости и парящего в небе бумажного змея. Сейя, запыхавшийся и счастливый, подошёл к ней, передав катушку в восторженные руки Тайо. — Ну что, инструктор? Зачёт ставишь? Она посмотрела на него. На его взъерошенные ветром волосы, на блеск в глазах, на ту самую детскую уязвимость, которую он показывал только ей и, как выяснилось, её сыну. — Троечка. С натяжкой. Зато ассистент у тебя — гений. Он тихо рассмеялся. Потом его взгляд стал серьёзнее. — Он невероятный, Усаги. Просто… потрясающий. — Я знаю, — прошептала она. — Спасибо, — сказал он ещё тише. — За то, что позволила сейчас быть здесь с вами. Он не стал говорить «прости». Не стал говорить «давай будем вместе». Он просто поблагодарил за этот миг. И в этой благодарности было больше любви и понимания, чем в тысяче клятв. Тайо, сияя, вновь подбежал к ним. — Мама, смотри как высоко! Сейя, ты видел? — Видел, парень, — Сейя положил руку ему на плечо. — Ты — настоящий профессионал. Без тебя у меня ничего бы не получилось. Мальчик надулся от гордости. Потом его взгляд упал на забытую крепость из палок. — Ой, а крепость! Её же дракон без защиты оставил! Надо скорее к ней бежать! Бежим! И, забыв про змея, он помчался обратно к своему сооружению.  Сейя поднялся, его взгляд встретился с взглядом Усаги. Между ними пробежало молчаливое согласие — момент тревоги прошёл, можно отпустить вожжи. Можно просто… быть. Именно в этот момент, когда Сейя, улыбаясь, последовал за Тайо к крепости из палок, Усаги поймала себя на странном наблюдении. Она видела это сотни раз, но никогда в таком контексте. Солнечный свет упал на профиль Сейи, когда он наклонился, чтобы подобрать «строительный материал» — идеально ровную ветку. И в этом движении, в изгибе брови, в том, как он прищурился, оценивая ветку, была точная, до жути узнаваемая копия. Тайо, сосредоточенно хмуря лоб, делал то же самое, когда собирал свой «арсенал» шишек. Та же самая ямочка у уголка рта, появляющаяся при сосредоточенном усилии. Та же манера откидывать чёлку со лба нетерпеливым движением головы. Её сердце, только что наполненное теплом и умиротворением, вдруг сжалось в ледяной ком. Будто кто-то влил ей в вены жидкий азот. Они похожи. Боже, они так чертовски похожи. Это была не просто игра света или её воображение. Это была генетическая правда, написанная в каждом жесте, в каждом выражении их лиц. Правда, которую она так тщательно скрывала пять долгих лет. Которая была её самым страшным и самым охраняемым секретом. И сейчас эта правда играла у неё на глазах. Нагло, открыто, на солнечной поляне. Страх, острый и животный, пронзил её насквозь. Он был острее любого страха перед Мамору, перед скандалом, перед Коу Сейджи. А что, если он узнает? Не сегодня. Завтра. Через неделю. Что, если однажды он просто посмотрит на Тайо, и в его голове что-то щёлкнет? Что, если кто-то другой увидит их вместе и заметит их сходство? А потом пришла мысль, ещё страшнее. Что тогда будет? Если он поймёт, что Тайо — его сын? В её сознании, словно на экране, вспыхнули картины. Не счастье воссоединения отца и сына. Нет. Она видела ярость. Невыразимую, всесокрушающую ярость Сейи. Обманутого, лишённого пяти лет жизни своего ребёнка. Она видела холодную, безжалостную месть Коу Сейджи, который потребует своего внука любой ценой. Видела растерянное лицо Тайо, разрываемого между двумя мирами. Видела крах своей карьеры, своего брака, всего, что она с таким трудом выстроила как щит от прошлого. Она сознательно лишила его права быть отцом. Это осознание, всегда жившее в глубине души, сейчас вырвалось наружу с новой, удушающей силой. Она украла у него первые слова, первые шаги, бессонные ночи, детский смех и слёзы. Украла, чтобы спасти себя. Из-за внутреннего страха из-за его крови. И теперь, наблюдая, как они вместе смеются, как Сейясмотрит на Тайо с таким естественным обожанием, она поняла чудовищность своего поступка не умом, а всем нутром. Она была не просто матерью, сделавшей сложный выбор. Она была вором. Вором, которого вот-вот поймают с поличным прямо на месте преступления — на этом зелёном лугу, под крики радости её собственной жертвы. Ей стало физически плохо. Её бросило в жар, а потом в холод. Руки задрожали. Она едва удержала коробку со змеем. — Мама, смотри! — крикнул Тайо, не замечая её бледности. —Сейя строит башню выше меня! Усаги заставила себя улыбнуться. Сделала глоток воздуха.  «Соберись. Сейчас нельзя. Ни за что нельзя показать». Она наблюдала за ними сквозь призму этого нового, леденящего страха. Каждый их совместный смех, каждый доверчивый взгляд Тайо, каждый нежный жест Сейи — всё это теперь было не просто счастьем. Это было доказательством. Накоплением улик. Каждая минута, проведённая вместе, увеличивала риск катастрофы. И самое ужасное было то, что, даже понимая это, она не могла заставить себя остановиться. Потому что видеть их вместе — это была и пытка, и самое сладкое искушение. Видеть, как её сын, наконец, обретает то, чего ему всегда не хватало в идеальном, но холодном мире Мамору — безусловное, шумное, живое обожание. И видеть Сейю — сломленного, циничного Сейю — расцветающим в этом общении, становящимся тем самым большим ребёнком, которым он, возможно, и должен был всегда оставаться. Она разрывалась. Страх кричал: «Останови это сейчас же! Это самоубийство!». А сердце, её предательское, израненное сердце, шептало: «Посмотри на них. Это же правильно. Это и есть та самая правда, которую ты так долго прятала».  Тайо, сияющий, с размазанными по щеке землёй и счастьем, бежал к ней, таща за руку Сейю. Усаги резко встрепянулась, как будто вынырнув из ледяной воды. Нет. Не сейчас. Никто не должен ничего заметить. Она заставила свои губы растянуться в улыбку. — Показывай! Ого, это же целая крепость! Настоящий замок! Её голос звучал естественно, даже с восторгом. Маска доктора Джибы, маска спокойной, собранной матери, вновь легла на её лицо, скрывая бушующую бурю внутри. Сейя, стоя рядом, смотрел на неё, и в его глазах читалось лёгкое облегчение — он, кажется, принял её секундную бледность за усталость. — Командир решил, что пора идти в разведку, — сказал Сейя, подмигивая Тайо. — Осмотреть окрестности парка перед возвращением в штаб. — Да! Пойдём, мама! — Тайо схватил её за руку своей маленькой, тёплой ладошкой. Они все вместе пошли вдоль по аллее, ведущей к дальнему пруду. Усаги шла, стараясь дышать ровно, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Тайо прыгал между ними, болтая без умолку о драконах, змеях и планах на следующую встречу. И тут случилось нечто. Совершенно естественно, не задумываясь, Тайо, продолжая держать маму за правую руку, потянулся левой и схватил за руку Сейю. Сейя на полшага замер. Усаги почувствовала, как напряглось его тело. Его взгляд метнулся к ней, полный вопроса и какого-то детского, растерянного счастья. Она не смогла ничего сказать, лишь слегка кивнула, глядя прямо перед собой. И тогда его большая, сильная рука осторожно сомкнулась вокруг маленьких пальчиков Тайо. Нежно, но уверенно. Так, будто держал что-то хрупкое и бесконечно ценное. Тайо, счастливый, что теперь крепко связан с обоими взрослыми, радостно подпрыгнул. — Вперё-ё-д! И они пошли. Втроём. Тайо в центре, качаясь на их руках, как на качелях. Сейя сначала шёл немного скованно, будто боялся сделать неверное движение. Но потом, подхваченный энтузиазмом мальчика, он расслабился. Он начал рассказывать какую-то нелепую историю о том, как однажды в студии мышь утащила у него гитарный медиатор, и им пришлось устраивать за ней погоню под звуки ударной установки. Тайо хохотал, а Усаги не могла сдержать улыбки, слушая этот абсурд. Постепенно прыжки Тайо стали менее энергичными. Он начал зевать, потирать кулачками глаза. Сейя заметил это первым. Он замедлил шаг и внимательно посмотрел на мальчика. — Что-то наш разведчик устал, — тихо сказал он Усаги. Без лишних слов, плавным, уверенным движением он присел, подхватил Тайо и усадил его к себе на плечи. — Вот так, командир. С высоты виднее. Тайо слабо протестовал, но усталость была сильнее. Он обхватил ручками голову Сейи, положил щёку на его макушку и через пару минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул. Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и их шагами. Идиллия, которая ещё несколько минут назад казалась Усаги такой опасной, теперь обернулась невыразимой нежностью. Она шла рядом, украдкой глядя на них. Сейя нёс её сына так бережно, так естественно, будто делал это всю жизнь. А Тайо спал, полностью доверяя этому незнакомому ещё недавно человеку. — Он… удивительный, — тихо, почти шёпотом, вновь сказал Сейя, боясь разбудить мальчика. — У него твой ум. Он сразу понял, как сделать крепость устойчивее. И твои глаза. Когда он смеётся… — он запнулся, не в силах подобрать слова. Усаги молчала, боясь, что голос выдаст её. Она просто шла, впитывая этот момент, этот невозможный, совершенный образ. — Ты знаешь, — продолжил Сейя, глядя на дорогу перед собой, — я всегда думал, что отцовство — это что-то далёкое. Обязанности, графики, нотации. А это… — он слегка пожал плечами, чувствуя под подбородком тёплую щёчку спящего ребёнка, — это просто. Как дышать. Как быть рядом, когда нужно. И смеяться над глупостями. Каждое его слово било прямо в её душу, в самое больное место. Она видела в нём не просто влюблённого мужчину, а потенциального отца — того отца, которым он мог бы быть, тем, кем, не зная того, он и являлся. И эта картина была одновременно самым прекрасным и самым жестоким зрелищем в её жизни. — Он очень привязался к тебе, — наконец выдавила она, и её голос прозвучал хрипло. — За один день. Сейя посмотрел на неё и в его глазах зажглась какая-то глубокая, серьёзная искра. — Я к нему тоже. Больше, чем можно объяснить. Как будто… как будто я знал его всегда. Они дошли до выхода из парка, где их пути должны были разойтись. Сумерки сгущались. Сейя аккуратно, с невероятной бережностью, снял сонного Тайо с плеч и передал его Усаги. Мальчик что-то пробормотал во сне и прижался к матери. — Спасибо, — снова сказал Сейя, и в этом слове был целый мир смыслов. — За сегодня. За… за всё. Она кивнула, не в силах говорить. Он посмотрел на спящее лицо Тайо, потом на неё, развернулся и ушёл в наступающие сумерки, оставив её стоять с ребёнком на руках и с тяжёлым, сладким и страшным грузом в сердце. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как спящий Тайотянется ручкой в его сторону даже во сне. И она знала, что остановить это уже невозможно. Поезд тронулся. И он нёсся либо к свету, либо к пропасти. А она, держа на руках своего сына и свою тайну, уже не могла сойти.  Усаги подошла к припаркованному автомобилю и открыла его. Аккуратно пристегнув сонного Тайо в детском кресле, Усаги завела машину и тихо тронулась в сторону дома. Вечерние огни города скользили по стеклу, но её мысли были далеко, в парке, где её мир раздвоился на "до" и "после". Подъехав к своему роскошному, но безликому дому в закрытом комплексе, она уже собиралась вытащить Тайо, как заметила знакомый чёрный седан. Дверь открыл охранник и из машины вышел Мамору. Он выглядел уставшим, но собранным, в своём безупречном тёмном костюме. Увидев их машину, он подошёл. Не говоря ни слова, он открыл дверцу, ловко отстегнул ремни и бережно, с привычной точностью хирурга, извлёк спящего Тайо из кресла. Он прижал мальчика к себе, поправив сбившийся капюшон куртки. Движения были отточенными, заботливыми, но... другими. Не такими, как у Сейи. Не было этой бесшабашной нежности, этого инстинктивного, почти животного желания быть ближе. Была ответственность. Чистая, холодная, безупречная ответственность хорошего опекуна.  «Он любит его, — с внезапной ясностью поняла Усаги, наблюдая, как он поправляет прядь волос на лбу сына. - Но любит по-другому. Как продолжение своего безупречного мира. Не как живую, шумную, непослушную частицу собственной души». Они молча вошли в дом. Мамору отнёс Тайо в его комнату, уложил и поправил одеяло. Усаги, стоя в дверях, снова ловила себя на сравнении. Сейя уложил бы его, наверное, не так аккуратно, но рассказал бы на ходу какую-нибудь сказку про звёздных драконов, даже если тот спал бы. Пока она разогревала лёгкий ужин, Мамору вышел из комнаты Тайо. Он подошёл к ней сзади, обвил руками её талию и положил голову ей на плечо. Его губы коснулись её шеи в лёгком, почти ритуальном поцелуе. Усаги вздрогнула, но не отстранилась. Его прикосновение было прохладным, знакомым, но сейчас оно вызвало не тепло, а лёгкий озноб. Она чувствовала себя предательницей — и по отношению к нему, и по отношению к тому другому, чьё тепло ещё жило на её коже. За ужином, в идеальной тишине столовой под светом дизайнерской люстры, Мамору заговорил. Не о сыне, не о доме. О работе. — Фаза клинических испытаний «Палингенеза» на добровольцах завершена, — сказал он ровным, лекторским тоном, отрезая кусочек рыбы. — Результаты… впечатляющие. И отрезвляющие. Усаги подняла на него взгляд. В его глазах горел тот самый холодный, почти фанатичный огонь, который появлялся только когда речь шла о прорыве в науке. — Мы набрали группу из двадцати человек. Тяжёлые случаи. Резистентные депрессии, обсессивно-компульсивные расстройства с суицидальными наклонностями, последствия тяжёлого ПТСР. Те, кого традиционная психиатрия списала со счетов. Он сделал паузу и отпил воды. — У семерых после первого курса наблюдается полная ремиссия симптомов. Они… другие. Спокойные. Цельные. Травматические воспоминания есть, но они больше не вызывают панических атак. Деструктивные импульсы исчезли. — Это… звучит как чудо, — осторожно сказала Усаги, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это не чудо. Это наука, — поправил он, и в его голосе прозвучала гордость. — Но у любой медали есть обратная сторона. У троих… развились серьёзные побочные эффекты. Кататония у одного. Полная эмоциональная амнезия у второго — он описывает мир как «выцветшую фотографию». Третий… — Мамору на секунду замолчал, — утратил доступ к долговременной памяти примерно за последние пять лет. Не помнит свою семью. Свою работу. В воздухе повисла тяжёлая тишина. Усаги почувствовала, как холодеет её собственный ужин. — Это… чудовищно. Ты остановил испытания? Мамору посмотрел на неё с лёгким удивлением, как будто она спросила что-то наивное. — Остановить? Нет, конечно. Мы скорректировали дозировку, ввели дополнительные нейропротекторы. Следующая группа из десяти человек уже набрана. Их состояния тщательно мониторятся. — Но эти трое… — голос Усаги дрогнул, — ты сломал им жизнь! Они были добровольцами, они не понимали на что идут! — Они подписали информированное согласие, — холодно парировал Мамору. — Риски были оговорены. В любом революционном прорыве есть потери. Важен конечный результат. Представь, Усако, мир без душевных болезней. Мир, где такие, как твои пациенты, не просто «завязывают», а исцеляются от самой корневой причины своего саморазрушения. Навсегда. Ради этой цели… — он отложил вилку и посмотрел на неё прямым, бесстрастным взглядом, — ради этой цели можно пожертвовать десятком, даже сотней сломанных жизней. Это статистическая погрешность в масштабах человечества. Но тот, кто получит исцелённый разум… он обретёт вечность. Его слова, леденящие, но абсолютно искренние, висели в воздухе. Он не видел в этом этической катастрофы. Он видел математику. Уравнение, где несколько неудачных переменных ничего не значили перед грандиозностью итоговой формулы. Усаги смотрела на мужа и видела не того мягкого, иногда отстранённого, но в целом доброго человека, за которого выходила замуж. Она видела архитектора. Архитектора новой, «исцелённой» человеческой расы, готового строить её на костях тех, кого он считал браком. И самое страшное было то, что в этот момент её мысли предательски метнулись к Сейе. К его живому, страдающему, неправильному, но такому настоящему лицу. К его смеху в парке. К его тёплым рукам. Его «Палингенезом» была их звёздная ночь. Их переписка. Доверие Тайо. Исцеление через боль, через ошибки, через жизнь, а не через стирание и перезапись. — Ты… ты не видишь в них людей, — прошептала она. — Ты видишь данные. Нейроны. Проценты успеха. Мамору слегка нахмурился, как учёный, столкнувшийся с непониманием дилетанта. — Видеть людей — это про чувства. Они мешают объективности. Я вижу проблему и ищу самое эффективное решение. Всё остальное — сантименты. — Он встал из-за стола. — Мне нужно ещё поработать над отчётом. Не жди. Он вышел, оставив её одну в сияющей чистотой кухне, с тарелкой недоеденной еды и с леденящим душу осознанием: её мужбыл не просто амбициозным учёным. Он был фанатиком, для которого человеческая жизнь была переменной в уравнении. И где-то в его лаборатории, среди блестящего оборудования, сейчас находились люди, чьи умы он использовал как полигон для своего великого открытия. А где-то в другом месте был человек, чей «сломанный код» её муж, возможно, уже рассматривал как идеального кандидата для следующей фазы своих экспериментов. И её собственная тайна, её страх перед Сейей, внезапно померкли перед этой новой, куда более масштабной и чудовищной опасностью. Она сидела, обхватив себя руками, в своём идеальном, безопасном доме, и чувствовала себя так, будто стояла на краю бездны, которая была куда страшнее любого общественного скандала. Это была бездна бесчеловечности, прикрытая белым халатом науки, и её муж уверенно шагал вглубь неё, даже не оглядываясь.