Паутина лжи

(песня, которую исполняет Минако Lana Del Ray – Diet Mountain Dew)   Резкий солнечный свет резал глаза Минако сквозь тонированные стекла лимузина. Она сидела, сжимая в руках телефон, на экране которого всё ещё горел номер Сейи. Его утренний звонок прозвучал как приговор. «Мин, привет. Слушай, у нас тут событие — через три недели большой день города на набережной. Главное шоу. „Три Звезды“ и… Вина. Совместный сет. Да, я договорился. Это будет… бомбически. Так что сегодня в моей студии, в три. Первая совместная репетиция. Будем притираться». Она не смогла вымолвить ни слова. Дыхание перехватило. Совместный сет. С Ятеном. В одной студии. Под одной крышей. После той ночи в лифте, после его слов, после этого прикосновения к носу, которое до сих пор жгло память, как клеймо. Страх был холодным и липким. Не просто страх сцены или новой работы. Страх перед ним. Перед тем, как его взгляд будет скользить по ней в течение многих часов. Перед тем, что она может сломаться или показать слабину. «Вине» это было непозволительно. А Минако Айно и подавно. Студия Сейи встретила её гулкой, наэлектризованной тишиной. За тяжёлой звуконепроницаемой дверью чувствовалось чье-то присутствие — не физическое, а энергетическое. Три мощных заряда, три гравитационных поля, которые вот-вот начнут взаимодействовать и она окажется в эпицентре. Она сделала глубокий вдох, вжав в себя образ Вины — холодной, собранной, неприступной, — и вошла. Сейя стоял у микшерного пульта, что-то поясняя Тайки, который с бесстрастным видом изучал бас-гитару. А у дальней стены, прислонившись к стойке с гитарными педалями, стоял ОН. Ятен. Он был в простых чёрных джинсах и сером футболке. В руках он лениво вертел барабанную палочку. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, но всё его тело, каждая мышца, казалось, были настроены на нее. — Мин! Привет! — Сейя обернулся, и его лицо озарила улыбка. Он выглядел оживлённым, почти лихорадочным. — Рад, что приехала. Знакомься — ну, ты их и так знаешь — мои братья. Тайки, Ятен. Ребята, это Вина. Хотя для нас, думаю, всё ещё Минако. Тайки кивнул ей с безупречной, безэмоциональной вежливостью учёного. Его взгляд был быстрым, сканирующим, как будто он оценивал новую переменную в уравнении. Ятен медленно поднял глаза. Их взгляды встретились. Это не был взгляд с помолвки — язвительный, оценивающий. Не был он и таким, как в лифте — растерянным и нежным. Этот взгляд был… наблюдающим. Глубоким, спокойным, неотрывным. Он не улыбался. Он просто смотрел. Зелёные глаза, как два куска морского льда, впитывали в себя каждое её микродвижение: как она сжала ремешок сумки, как проглотила комок в горле, как её плечи расправились под чёрным кожаным пиджаком Вины. — Минако, — произнёс он. Просто. Без «госпожа», без фамилии. Только имя. И оно прозвучало в тихой студии с такой интимной весомостью, что у неё по спине пробежали мурашки. — Ятен, — ответила она, заставляя свой голос звучать ровно и холодно. Профессионально. Сейя, казалось, ничего не заметил. Он был в ударе. — Отлично, формальности соблюдены. Теперь к делу. — Он щёлкнул переключателем на пульте. — Прежде чем решать, что мы будем делать вместе, ты должна услышать, с чем мы сейчас работаем. Наш новый… трек. Он задаст тон всему шоу. Он нажал кнопку. И студию заполнил Звук. Сначала — низкий, гулкий, почти тактильный синт, как далёкий рокот подземного толчка. Затем к нему присоединился пульсирующий, навязчивый бит, от которого вибрировал воздух в лёгких. Это была не музыка в привычном смысле. Это было давление. Атмосфера запретного предвкушения, нарастающей лихорадки. И затем — голос Сейи. Не пение, а сдавленный, многослойный шёпот, ползущий прямо в мозг. «Красный свет в туннеле… Я знаю, нельзя… Но ноги несут сами…» Минако замерла. Она слушала и её тело реагировало против её воли. Мурашки бежали по коже. Дыхание стало чуть чаще. Песня была о наваждении. О грани. О том, как разум кричит «стоп», а всё существо рвётся вперёд, к запретному, к опасному, к тому, что сжигает дотла. Это было поразительно. Гениально. И невыносимо откровенно. Ятен стоял всё в той же позе, но палочка в его руках замерла. Он смотрел прямо на неё. Не на экран, не на пульт. На неё. Его взгляд был таким же пристальным, проникающим в саю глубь,, как и эта песня. В нём читалось то же самое признание одержимости, то же самое опасное влечение. Он слушал крик брата о запретной страсти и смотрел на неё, как будто она была воплощением каждого слова. Их глаза снова встретились в полумраке студии, подсвеченной только дисплеями аппаратуры. Воздух между ними казался раскалённым. Он не отводил взгляда. Он позволял ей видеть всё — тот самый азарт охотника, холодную решимость и под ней — ту самую, старую, непроходящую боль. Он как будто говорил: «Видишь? Это про нас. Это про то, что я чувствую». Минако первой отвела глаза, чувствуя, как жар разливается по ее щекам. Она сконцентрировалась на музыке, на диком, яростном нарастании, на срывающемся в хрип голосе Сейи, на том моменте, когда всё обрушивалось в хаос тарелок и синтезаторного визга, а потом резко обрывалось, оставляя после себя звонкую, пустую тишину. В студии повисла тишина. — Это… — выдохнула Минако, не в силах сдержаться. Её профессиональная холодность дала трещину, обнажив искренний восторг. — Сейя, это… это невероятно. Сейя сиял, как ребёнок, показавший самый страшный и самый крутой фокус. — Так и задумано. Это будет наше открытие. Удар ниже пояса. А потом… потом появляешься ты, Вина. — Он повернулся к ней. Его глаза горели. — Но нам нужен мост. Что-то, что свяжет эту тьму с твоим светом. Вернее, с твоей… сдержанной яростью. Какую песню ты видишь после этого? Минако задумалась, находясь всё ещё под впечатлением. Её ум лихорадочно перебирал репертуар Вины — мощный, но часто более меланхоличный или эпичный. — Мне нужно что-то… с драйвом. Но не агрессивное. С холодным, женственным вызовом. Чтобы был контраст, но не диссонанс. Сейя ухмыльнулся и в его ухмылке было что-то хищное и довольное. — У меня кое-что есть. Как раз для тебя. Набросок. Я услышал одну старую вещь и… переосмыслил. — Он переключил трек на пульте. — Слушай. Из мониторов полилась совершенно другая музыка. Ленивый, томный бит в стиле трип-хоп. Меланхоличный, но соблазнительный перебор гитары. И текст… текст, который Сейя написал для неё.

«Diet Mountain Dew, baby, New York City…

Ты звал меня своей „ла-ла-ла“ красоткой из Кали…

Но твоя любовь — это дешёвый напиток, яркий и пустой…

А я уже не та девочка, что верила в сказки под луной…»

Это была не кавер. Это была её история, пропущенная через призму язвительного, уставшего ума Сейи. История девочки, которую бросили с разбитым сердцем. Но теперь эта девочка смотрела на того, кто её бросил, сверху вниз, с холодным презрением и новой, взрослой силой. Музыка была гипнотической, текст — острым, как лезвие, а вокал, который напевал Сейя-демо, дышал уставшей, но непобедимой чувственностью. Минако слушала и её глаза постепенно расширялись. Это было… идеально. Это был голос Вины — не жертвы, а победительницы. Женщины, которая прошла через ад и вышла из него не сломленной, а опасной. —Сейя, это блестяще, — прошептала она. — Это мне? — Конечно тебе, — он отключил трек. — Я же тебя знаю. Помню. — Его взгляд на секунду стал серьёзным. — Так что, берёшься? Мы сделаем аранжировку мощнее, добавим живых барабанов от Ятена, баса от Тайки. Из этой меланхоличной дерзости сделаем настоящий хит. Он посмотрел на братьев. Тайки кивнул. Его мозг, вероятно, уже строил математическую модель басовой линии. Ятен… Ятен всё так же смотрел на Минако. Но теперь в его взгляде появилась новая искра. Не только одержимость. А интерес. Музыкальный интерес. Он услышал вызов в этой песне. Услышал историю. Их историю. — Драйвовый грув с брейкдауном на припеве, — вдруг сказал Ятен. Его голос прозвучал хрипловато после долгого молчания. Он говорил не с Минако, а скорее с Сейей, но его глаза всё ещё были прикованы к ней. — Не утяжелить, а… акцинтировать. Чтобы каждый удар по малому барабану был как укол булавкой. Минако встретила его взгляд и на этот раз не отвелаглаз. Вызов был брошен и принят. На профессиональном уровне. Здесь и сейчас они были не бывшими любовниками, а коллегами. Музыкантами. Он — барабанщик, чья ярость и точность могли сделать эту песню шедевром. Она — вокалистка, которой предстояло вложить в неё всю свою боль и всю свою силу. — Да, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже. — Давайте попробуем. Сделаем это. Сейя рассмеялся — Вот это я понимаю! Тогда начинаем, дети мои! Минако, иди в вокальную будку, послушай трек ещё раз, почувствуй его. Ребята, а мы начнём накидывать каркас. — Он потирал руки. — Будет жарко. Минако направилась к изолированной будке, чувствуя на спине жгучий, неотрывный взгляд. Страх никуда не делся. Он сжался в тугой, холодный комок где-то под рёбрами. Но поверх него уже нарастало что-то другое — азарт. Творческий голод. Желание взять эту песню, эту историю своей боли, и выкрикнуть её так, чтобы услышали все. И чтобы он услышал. Не как жалобу, а как приговор. И как заявление о своей новой, неприступной силе. Война продолжалась. Но поле битвы сместилось. Теперь оно было здесь, в этой студии, среди проводов и микрофонов. И оружием были не слова, а музыка. Вокальная будка стала клеткой. Не физической, а эмоциональной. Минако стояла перед микрофоном, наушники плотно прилегали к ушам, заливая мозг гипнотическим битом и меланхоличной гитарой Сейи. Текст, острый и точный, лежал перед ней на пюпитре. Она знала эти слова. Они были о ней. Они были ею. Первый подход. «Diet Mountain Dew, baby, New York City…» Её голос, чистый и сильный, легко взлетел над музыкой. Технически — безупречно. Но это было не то. Не было этой уставшей, язвительной, опасной чувственности, которая звучала в демо-версии Сейи. Звучала Вина, но не звучала боль. Не звучала та самая девушка из прошлого, смотрящая на настоящее с холодным презрением. — Стоп, — раздался голос Сейи в наушниках. Он звучал не раздражённо, а сосредоточенно. — Мин, это слишком… чисто. Сбрось контроль. Дай трещину. Представь, что ты не поёшь, а говоришь это ему в лицо. Сквозь зубы. Она кивнула и сжала кулаки. Взгляд её непроизвольно метнулся в сторону. Через звуконепроницаемое стекло она видела всех троих братьев за пультом. Сейя, уткнувшийся в экран. Тайки, внимательно слушающий. И Ятен. Он сидел чуть поодаль, на высоком табурете, прислонившись спиной к стойке с гитарой. Его взгляд был прикован к ней. Не оценивающий, не критикующий. Просто… смотрящий. Как будто он слышал не только её голос, но и биение её сердца, учащённое от усилия и смущения. Его внимание было физически ощутимо, словно прикосновение пальцами. Оно будило в ней не только нервозность, но и странное, глубинное желание доказать. Доказать ему, что она справится. Что она сильнее этой песни, сильнее этих воспоминаний. Второй подход. Третий. Четвёртый. Она пробовала хрипотцу, сбрасывала силу, играла с динамикой. Но каждый раз выходило либо натянуто, либо искусственно. Что то постоянно ускользало от неё. А взгляд Ятена лишь усиливал внутренний пресс. Он видел её уязвимость. Видел, как она бьётся о стены собственной защиты, которую же сама и выстроила. Во время очередной паузы, пока Сейя что-то настраивал, она вышла из будки, чтобы попить воды. Воздух в студии казался ещё гуще. Она прошла мимо Ятена, чувствуя, как его глаза провожают каждое её движение. Он не сказал ни слова. Просто наблюдал. И в этой тишине было больше напряжения, чем в любой критике. — Ладно, — вздохнул Сейя, откидываясь на спинку кресла. — На сегодня стоп. Все выдохлись. Давай просто послушаем, что у нас уже есть. Он запустил сводную дорожку. Зазвучала их музыка — мощная, мрачная, безупречно сыгранная, затем плавный, мастерски сделанный Сейей переход, и… её голос. Чистый, сильный, но плоский на фоне этой кипящей эмоциями инструментальной основы. Контраст был болезненным. Она слышала это сама. Это была не целостная картина, а яркая заплатка на роскошном, но тёмном гобелене. Минако опустила голову, разглядывая узор на полу. Разочарование было горьким, как пепел. Она подвела их. Подвела песню. Подвела саму себя. В этот момент раздался скрип двери. Ятен, молча вставший с табурета несколько минут назад, вернулся. В его руках была картонная коробка, от которой исходил лёгкий вкусный запах. Сладкий, маслянистый, невероятно знакомый аромат свежеиспечённых круассанов. Тот самый запах, который будил её в их первые, счастливые и пугающие дни в Токио. Когда всё было новым, когда они втроем с Сейей и Ятеном только переехали в этот город. Ятен, всегда встающий раньше всех, неизменно исчезал на час и возвращался с этой самой коробкой. Запах ударил в нос, смывая все барьеры. Он был сильнее любого звука, острее любого слова. Перед глазами поплыли картинки: она, в его слишком большой футболке, сидит на подоконнике их роскошной кухни, закутанная в утренний свет; он, серьёзный и сосредоточенный, раскладывает ещё тёплые, хрустящие круассаны на тарелке; Сейя, спящий на диване в их общей гостиной в обнимку с гитарой, который не успел доползти до своей комнаты, т.к. на него обрушилось ночное вдохновение. Это было их утро. Их маленький, хрупкий ритуал счастья в огромном, безразличном городе. Ятен молча поставил коробку на стол рядом с пультом. Ничего не сказал. Не предложил. Просто поставил. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на мгновение. Он увидел. Увидел, как её глаза потемнели от нахлынувших воспоминаний, как губы чуть дрогнули, как она почти физически отшатнулась от этого запаха, такого сладкого и такого болезненного. Он всё понял. Но промолчал. Сейя, увлечённый сводкой звуковых дорожек, машинально протянул руку, взял круассан и откусил. — О, спасибо, брат. Вовремя. — Он с набитым ртом кивнул на экран. — Слушай, Мин, не переживай. Мы только начали. Это всегда так. Нужно сосредоточиться. Минако не могла вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. Она смотрела на эту коробку, на этот простой, убийственно точный жест, и чувствовала, как её защитная скорлупа Вины дает трещину по всем швам. Он не атаковал словами. Он ударил по памяти. По самому нежному, самому беззащитному месту. Она медленно подняла на него глаза. В его зелёном взгляде не было ни злорадства, ни упрёка. Была тихая, почти нечитаемая сложность. И в ней — признание. Признание в том, что он помнит. Помнит всё. И использует это не как оружие, а как… напоминание. Мост, перекинутый через годы молчания и боли. Затем, нарушив тяжёлое молчание, он произнёс голосом, который был чуть более тихим, чем обычно, обращаясь не к ней напрямую, а скорее в пространство между ними: — Пекарня «Petit Nuage». Она работает с семи. Всего две фразы. Название. Время. Больше ничего. Ни объяснений, ни намёков, ни попыток продолжить разговор. Просто информация, брошенная как факт. Как ключ к двери, которую она когда-то захлопнула. И, не дожидаясь ответа, не глядя больше на неё, он развернулся и отошел к своей барабанной установке, оставив её один на один с ароматом прошлого, с недопетой песней и с тихим, нарастающим ужасом от осознания простой истины: Ятен Коу не просто вернулся в её жизнь. Он ворвался, вооружившись знанием прошлого. И это знание было страшнее любой ярости или страсти.

***

Минако закрыла входную дверь, прислонившись к ней спиной. Весь этот день — студия, неудавшаяся репетиция, этот невыносимый взгляд Ятена, наконец, этот запах круассанов — всё это сжалось в один плотный, болезненный ком в груди. Она небрежно бросила сумку на стеклянный журнальный столик и направилась на кухню, наливая себе стакан холодной воды. Руки слегка дрожали. «Petit Nuage». Работает с семи. Слова звучали в голове навязчивым эхом. Выпив воду, она услышала звонок входной двери. Странно, кого могло принести в такое позднее время. Вроде бы ни с кем не договаривалась. На пороге стоял молодой мальчишка курьер. Он протянул ей небольшой пакет и пожелал хорошего дня. Минако вернула в свою квартиру и открыла его. Её пальцы нащупали под тонкой бумагой что-то твёрдое, обтянутое мягкой кожей. Любопытство взяло верх. Внутри лежал небольшой качественный кожаный футляр, слегка потертый на уголках. Не новый. Но знакомый. Сердце пропустило удар раньше, чем её сознание успело что-либо понять. Пальцы сами потянулись к застёжке. Она щёлкнула. На чёрном бархате лежали серьги. Не какие-то новые. Не изысканные украшения от ювелира «L'Éclipse». Это были её серьги. Те самые гвоздики в виде солнечных зайчиков. Маленькие, изящные, из жёлтого золота. Каждый «зайчик» был собран из тончайших лучей-нитей, которые дрожали и играли светом при малейшем движении. Она помнила, как они сверкали на её мочках под солнцем, когда она смеялась, запрокинув голову. Как он, стоя позади и обняв её за талию, сказал, прижалсягубами к её виску: «Смотри, они поймали солнце. Как и ты». Это было в Барселоне. Пять лет назад. Во время их головокружительного мирового турне с «Тремя Звездами», когда она ещё была просто Минако, их подругой, их талисманом, их… всем. Она думала, что потеряла их. Хаотично собирая вещи ночью, когда она узнала о предательстве Ятена, она не могла ни о чем трезво думать. Слезы застилали ей глаза. Единственным желанием было скорее испариться. До того, как он вернется в их квартиру из особняка отца. Она неспособна была больше его видеть. Она оплакивала их потерю тихо, про себя, как оплакивала всё то светлое, что было до. А он… он их сохранил. Все эти годы он ранил этот маленький, нелепый, бесконечно дорогой кусочек их общего прошлого. И сейчас… вернул. Минако медленно, как во сне, достала одну из серёжек из футляра. Холодное золото коснулось её кожи. Лучики-нити задрожали, поймав отблеск света от торшера. В её памяти вспыхнул калейдоскоп образов: его улыбка, когда он дарил футляр; запах моря и апельсиновых деревьев; звук его смеха, смешанный с её собственным; щемящее чувство абсолютного, безоговорочного счастья, которое она тогда считала вечным. А потом — тёмные воспоминания. Измена. Боль. И вот они здесь. Лежат на её ладони. Безмолвные свидетели и любви, и предательства. И его жеста, который был одновременно и возвращением украденного, и напоминанием о краже. Он не просто вернул серьги. Он вернул себя того, прежнего. Того, кто дарил солнечных зайчиков в Барселоне. И этим жестом стёр границу между прошлым и настоящим, заставив всё смешаться в один болезненный, невыносимый вихрь. Слёзы, которые она сдерживала весь день — от злости на себя, от профессиональной несостоятельности, от напряжения его присутствия, — наконец хлынули. Тихие, горячие, беззвучные. Они капали на бархат футляраоставляя на нем тёмные пятна. Минако сжала серёжку в кулаке так сильно, что тонкие лучики впились в кожу. Боль была острой и реальной. Что он хотел этим сказать? «Я помню»? «Мне жаль»? «Посмотри, что ты потеряла»? Или просто: «Я всё ещё здесь. И я не позволю тебе забыть»? Она не знала. Знало только её израненное сердце, которое, предательски, забилось чаще не от ненависти, а от этой чудовищной, запретной нежности, которую пробудили в ней эти крошечные золотые лучики.  Рассвет только начинал растекаться по улицам Токио, окрашивая небо в бледные, водянистые тона. Город ещё спал, лишь редкие машины шипели по мокрому асфальту. Минако шла быстрым, чётким шагом, будто пытаясь убежать от собственных мыслей, но они неотступно шли за ней, звеня тихим эхом в такт её каблукам. «Petit Nuage». Пекарня работает с семи. Она не могла объяснить зачем шла сюда. Это было сильнее логики, сильнее осторожности. После бессоннойночи, после потока слёз и нахлынувших воспоминаний, в ней осталась только глухая, тягучая потребность увидеть. Увидеть место, где начиналось их утро.  Пекарня оказалась крошечной, но уютной. Здесь пахлотёплым маслом, ванилью и домом. Запах был значительногуще и насыщеннее, чем вчера в студии. Минако замерла на пороге, и её взгляд, скользнув по столикам у окна, наткнулся на него. Ятен. Он сидел один за маленьким столиком лицом к окну, за которым медленно просыпался город. Перед ним стояла почти пустая чашка эспрессо и лежала развернутая газета. Он не делал ничего. Просто сидел. И неотрывно мотрел в окно. Его профиль в сером свете утра казался высеченным из камня — сосредоточенным, чуть уставшим и невероятно серьёзным. Он выглядел так, будто ждал. Всю ночь.  Минако почувствовала, как воздух вырывается из её лёгких. Ноги сами понесли её к его столику. Он, казалось, услышал её шаги.  Она остановилась рядом со столиком. Ятен медленно поднял на неё глаза. Ни удивления, ни торжества. Только глубокая, выстраданная ясность. В его зелёных глазах сейчас была тихая, почти невыносимая уязвимость. — Я поспорил сам с собой, — сказал он тихо, без предисловий. Его голос был низким, чуть хриплым от утреннего безмолвия. — Что если ты придёшь… значит, у меня ещё есть шанс. Шанс всё исправить. Если нет… — он слегка пожал плечами, и в этом жесте была вся горечь прошедших лет, — значит, ты действительно разлюбила меня. Окончательно. И я должен… отступить. Он замолчал, дав словам повиснуть в тёплом, пряном воздухе пекарни. — И кажется, — продолжил он и уголок его губ дрогнул в чём-то, что было далеким от улыбки, но и не было печалью, — я всё-таки выиграл. Минако стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его прямота была шокирующей. Он не играл, не строил из себя загадку. Он выложил на стол все свои карты — всю свою надежду, весь свой страх, всю свою ставку на этот утренний визит.  Она опустила глаза, не в силах выдержать интенсивность его взгляда. — Я… пришла сказать спасибо, — её собственный голос прозвучал тише, чем она хотела. — За серьги. Я думала, они потеряны навсегда. —Ты сняла их в тот день перед поездкой к отцу. Они не пододили к твоему вечернему платью. И положила на тумбочку. А потом ушла. Я нашел их, когда вернулся в квартиру, где тебя уже не было. И хранил. — Он сделал паузу. — Не как трофей. Как… доказательство. Что ты существовала в моей жизни. И я тебя потерял по собственной же глупости. Минако сглотнула. Ком в горле вернулся — Зачем ты их вернул? — Потому что они твои, — ответил он, как будто это было очевидно. — И потому что… я хочу, чтобы ты снова их носила. Не как память о прошлом. Как знак того, что солнце может вернуться. Даже после самой долгой ночи. Он посмотрел на неё и в его взгляде была такая невыносимая, обжигающая нежность, что ей захотелось закрыть лицо руками. — Вчера в студии… ты боролась не с песней. Ты боролась с собой. С той частью себя, которая боится снова почувствовать. Которая боится снова быть уязвимой. — Он отпил последний глоток холодного кофе. — Эта песня Сейи… она про тебя. Но чтобы её спеть, тебе нужно не вспоминать боль, а простить её. И, может быть… простить меня. Хотя я и не прошу об этом. Я не имею права. Он встал. Его движение было плавным, но наполненным скрытой силой. Он был близко. слишкомблизко. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот все же знакомый запах — натуральной кожи вперемешку с любимым кофе. — Я не буду тебя преследовать, Минако, — сказал он так тихо, что это было почти шёпотом, предназначенным только для неё. — Это не про меня. Ты же знаешь. Я сделал свою ставку сегодня утром. И ты пришла. Для меня этого достаточно. Теперь… твой ход. Если захочешь поговорить… если захочешь… просто начни носить серьги. И я все пойму. Он не стал дожидаться ответа. Не попытался прикоснуться. Он лишь слегка кивнул, взял свою газету и, оставив на столе купюру номиналом значительно больше, чем должен, направился к выходу. Минако стояла, не в силах пошевелиться, и смотрелаему вслед. Дверь с колокольчиком закрылась за ним. Аромат свежих круассанов, кофе и его слов повис в воздухе, смешиваясь в один опьяняющий, горько-сладкий коктейль. Он не просил прощения. Он не оправдывался. Он просто… вернул ей её же солнце. И показал свою открытую, беззащитную душу. Поставив всё на один-единственный шанс — на её приход в эту пекарню на рассвете. И она пришла. Она сидела в «Petit Nuage», ела круассан, и смотрела в то же окно, в которое только что смотрел он. И думала о маленьких золотых солнечных зайчиках, лежащих сейчас в её спальне. О том, чтобы надеть их. И о том, что, возможно, самый страшный риск — это не риск снова обжечься, а риск так никогда и не узнать, может ли твоё солнце, однажды пойманное в золотую ловушку, снова взойти. Через несколько часов, уже после того как город окончательно проснулся и загудел, Минако снова стояла у двери в студию Сейи. На этот раз без трепета. Была какая-то новая, странная решимость, рождённая в тишине пекарни. Она не надела серьги. Они всё ещё лежали в футляре, как немой вопрос. Но она принесла их с собой, в глубине сумки, как талисман. Или как вызов. Минако вошла. В студии царила непривычная тишина. Не было низкого гула бас-гитары Тайки, нетерпеливого постукивания Ятена по тарелкам. За пультом сидел только Сейя, погружённый в настройку какого-то синтезаторного патча. Увидев её, он удивился. — Мин? Я думал мы на сегодня не договаривались. Тайки на испытаниях, а Ятен на какой-то встречу по контрактам в «L'Éclipse». — Не договаривались, — сказала Минако, сбрасывая с плеч лёгкую куртку. — Я пришла поработать одна. Попробовать ещё раз. Без… зрителей. Сейя внимательно посмотрел на неё. Он увидел не вчерашнюю напряжённую, сжатую в пружину девушку, а кого-то другого. Более спокойного. Более грустного, но и более цельного. В её глазах больше не было паники. Была усталость и сосредоточенность. — Без зрителей, значит, — кивнул он и в его улыбке промелькнуло понимание. Он, конечно, прекрасно осозновал, что между Минако и Ятеном будет напряжение посильнее, чем между ним и Усаги, но и отказаться от совместного выступления от тоже не мог — Отлично. Я как раз хотел допилить пару переходов.  Он не стал лезть с советами, не стал спрашивать о вчерашнем. Он просто создал пространство. Безопасное, нейтральное. Подарил ей студию и тишину. Минако прошла в вокальную будку. Закрыла дверь. Надела наушники. Перед ней снова лежал текст «Diet Mountain Dew». Она вклюкла запись инструментала — ту самую, вчерашнюю, уже с идеально лёгшими партиями баса и призрачным, не давящим пока что каркасом ударных, которые позже наложит Ятен. Она закрыла глаза. Не пыталась сразу петь. Просто слушала. Впускала в себя эту ленивую, язвительную мелодию. Вспоминала не вчерашнюю неудачу и не его пристальный взгляд. А вспоминала то чувство. Ту смесь боли, предательства, одиночества и дикой, горькой решимости выжить, которая и породила Вину. Она думала не о Ятене. Она думала о себе. О той, что выстояла. И когда пришло время вступать, она не стала «петь». Она просто… заговорила. Голосом, полным усталого сарказма, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, как у человека, который много курил, много плакал и теперь смотрит на мир через призму холодного опыта. «Diet Mountain Dew, baby, New York City…» Звук вышел другим. Не таким чистым, но в тысячу раз более живым. В нём слышалось не старание, а проживание. Она не боялась, что где-то фальшивит, что-то недопоет. Она просто растворилась без остатка в этой песней. Сейя за пультом замер. Потом медленно, чтобы не спугнуть, прибавил немного громкости её микрофона и вывел реверберацию. Он слушал и на его лице расцветала медленная, почти благоговейная улыбка. Она пропела первый куплет. Затем припев. Иостановилась. Перевела дух. Послушала музыку. И снова вступила, уже с большей силой, с большей горечью. Она играла оттенками звуков, словно цветами красок. Они работали несколько часов. Она выходила, пила воду, слушала запись. Иногда Сейя вносил минимальные правки: «Здесь давай тише, почти шёпотом», «А здесь сорвись, можно даже с хрипом». Она слушалась. Или не слушалась, находя что-то своё. Он не спорил. Он был режиссёром, ловящим магию. И наконец, после очередного дубля, он запустил всю запись целиком. Не сводку, а свежий, только что записанный вокал поверх идеального инструментала. Это было то что нужно. Голос Минако плыл, обволакивал, резал и исцелял одновременно. Была и боль потери, и ярость предательства, и усталая мудрость, и торжествующая, холодная сила женщины, которая прошла через ад и теперь смотрит на своего соблазнителя сверху вниз. В этом не было ни капли фальши. Это была не песня. Это была исповедь. И триумф. Когда последняя нота отзвучала, в студии воцарилась тишина. Сейя первым нарушил молчание. Он не апплодировал. Он просто медленно выдохнул. — Вот, чёрт… — прошептал он, глядя на пульт, будто увидел там чудо. — Ты её поймала. Ты стала ею. Минако вышла из будки. Она чувствовала себя опустошённой и невероятно лёгкой одновременно, как после долгого, очищающего плача. На лице не было слёз, только лёгкая усталая улыбка. — Да, — просто сказала она. — Кажется, да. — Теперь, — Сейя повернулся к ней. Его глаза горели азартом, — когда мы добавим сюда живые барабаны Ятена… это будет не песня. Это будет событие. Он услышит это, и… — Сейя запнулся, поняв, куда зашёл. — Он сделает свою работу безупречно. Он профессионал. Минако кивнула. Мысль о том, что Ятен услышит этот вокал, этот голос, в котором было столько обнажённой правды о них, вызвала в ней не страх, а странное спокойствие. Пусть слышит. Пусть знает. Это больше не её слабость. Это её сила. Осаждённая крепость наконец ответила, и её ответ был прекрасен и страшен одновременно. Она посмотрела на свою сумку, где лежал футляр с солнечными зайчиками. Ещё нет. Но, возможно, скоро. Не как капитуляция. А как знак того, что она достаточно сильна, чтобы снова носить своё солнце, не боясь обжечься. Чтобы принять прошлое, не позволив ему разрушить настоящее. — Спасибо, Сейя, — сказала она тихо. — За песню. И за тишину. — Не за что, сестренка, — ухмыльнулся он, но в ухмылке была тёплая, братская нежность. — Просто помни: иногда лучший дуэт — это тот, который ты поёшь наедине с самой собой. А всё остальное… приложится. Минако улыбнулась в ответ. Впервые за долгое время её улыбка была не маской Вины, а её собственной — усталой, грустной, но настоящей. Она взяла свою куртку. Впереди была ещё одна репетиция, уже со всеми. С его взглядом. С его барабанами. Но теперь она пойдет на неё не как на поле битвы, а как на сцену. И у неё наконец-то был голос, чтобы спеть свою правду.

***

Утро началось с холодного, делового звонка менеджера Вины.  «Сегодня, 19:00, студийный комплекс «L'Éclipse». Фотосессия для промо-материалов к шоу на Дне Города. Весь креатив от «L'Éclipse». Будет команда Ятена Коу. Приезжай в нейтральном». Минако положила трубку, чувствуя, как под ложечкой замерзает лёд. «Команда Ятена Коу». Это могло означать что угодно: от армии стилистов до него самого. После вчерашнего прорыва в студии Сейи и утра в «Petit Nuage» она надеялась на передышку. Но мир, казалось, настойчиво сводил их вместе. Вечером, подъехав к футуристичному зданию штаб-квартиры «L'Éclipse», она была встречена ассистентом. Ее проводили на огромную, белоснежную съёмочную площадку на верхнем этаже. Окна в пол открывали панораму ночного Токио. Вокруг суетились люди с фотоаппаратами, световыми софитами, стойками с одеждой. И в центре этого белого хаоса, непринуждённо опираясь о спинку стула, стоял Ятен. Он был в тёмных, идеально сидящих брюках и простой чёрной водолазке, закатанной до локтей. Он неотрываясь смотрел в планшет, но все же слегка поднял голову, когда она вошла. На его лице не было ни торжества, ни намёка на вчерашнюю уязвимость. Только лёгкая, деловая сосредоточенность. — Ты вовремя, — произнёс он, откладывая планшет. Его голос был ровным, профессиональным. — Ятен, — кивнула она, стараясь, чтобы её собственный тон звучал так же нейтрально.  — Я думала, будет вся группа. Он сделал лёгкое, почти невинное движение бровью. — Тайки и Сейя? Их часть уже отсняли днём. У них… другие графики. — Он слегка пожал плечами. — А я, как хозяин бренда, решил остаться, чтобы проконтролировать процесс. Надеюсь, ты не против? Он смотрел на неё и в глубине его зелёных глаз плескалась едва уловимая искорка азарта. Она знала. Знала, что он всё подстроил. Что «другие графики» — это его рук дело. Что он создал эту ситуацию намеренно. Но возразить было нечем. Всё выглядело безупречно логично. — Конечно, — сухо ответила она. — Это твоя территория. Именно в этот момент его взгляд скользнул вниз, к её мочкам ушей. И задержался. На её ушах, сквозь пряди золотистых волос, мерцали два маленьких, изящных солнечных зайчика. Молчание между ними стало густым и тягучим. Ассистенты засуетились. Фотограф что-то крикнул про свет. Но они стояли, глядя друг на друга, и никого не замечали вокруг. На его лице медленно расплылась улыбка. Не торжествующая. Не насмешливая. А мягкая. Улыбка человека, который увидел самый главный, самый немой ответ на свой вопрос. Он ничего не сказал. Просто улыбнулся. И этого было достаточно, чтобы воздух на площадке стал наэлектризованным. Дальше начался хаос преображения. Стилисты увели Минако в гримёрку. Её одели в творение «L'Éclipse» — платье-комбинацию из чёрного, струящегося крепа. Оно облегало фигуру, как вторая кожа, оставляя открытыми плечи и часть спины, переливаясь при движении тусклым, опасным блеском. На ноги надели агрессивные ботфорты на шпильке. Образ был соблазнительным, сильным, чуть декадентским — идеальное воплощение эстетики Ятена и одновременно тёмной ипостаси Вины. Когда её вывели обратно на свет, Ятен оценивающе кивнул, и в его взгляде промелькнуло нечто, далёкое от простого профессионализма. Одобрение. Вожделение. Художника, увидевшего, как его замысел воплощается в идеальном материале. Началась съёмка. Сначала одиночная. Фотограф, француз с горящими глазами, выкрикивал команды: «Больше страсти! Холоднее! Смотри в объектив, как будто ты его сейчас раздавишь!» Минако работала на автомате, включая Вину. Поза, взгляд, легкий наклон головы. Получалось. Но опять не то. — Non, non, non! — закричал фотограф, отрываясь от камеры. — Это технично! Это красиво! Но где драма? Где страсть? Это же шоу! Взрыв! Искра между небом и землёй! — Он отчаянно замахал руками. — Мне нужно напряжение! Эротизм вперемешку со льдом ярости! Ты богиня. Но богине нужен… дьявол. Ятен, наблюдавший со стороны, медленно выпрямился. Он не сказал ни слова. Просто снял с вешалки на стене чёрный, идеально скроенный пиджак от того же ансамбля, что был на Минако, и накинул его на плечи поверх водолазки. Он не застёгивал его. Пиджак сидел на нём с небрежной хищной грацией. — Марк, — произнёс Ятен голосом, который не требовал повышения тона, чтобы быть услышанным. — Давай яы попробую. Что нужно сделать? Глаза фотографа загорелись с новой силой. — Ятен! Да! Идея! — Он начал лихорадочно строить кадр. — Мы делаем историю! Он — империя! Она — взрыв, который хочет её разрушить! Или наоборот! Я ещё не знаю! Главное — химия между вами! Борьба! — Он подбежал к Минако. — Забудь, что ты модель. Забудь, что он дизайнер. Он — цель. Или враг. Или… то, чего ты хочешь больше всего, но не можешь себе позволить. Понимаешь? Минако поняла. Слишком хорошо поняла. Сердце заколотилось еще быстрее. Ятен подошёл к ней. Расстояние между ними опасно сократилось. Он пах дорогим деревом, кожей и той же скрытой силой, что исходила от его одежды. — Не бойся, — тихо сказал он, и только она его услышала.  Фотограф начал снимать. Первые кадры были неловкими. Минако пыталась изобразить «борьбу», отстраняясь, а Ятен — «власть», приближаясь. Но это была игра. Позёрство.  И тогда Ятен изменил тактику. Он не стал «играть». Он просто смотрел на неё. Таким взглядом, каким смотрел в пекарне. Таким, каким смотрел в студии. Взглядом, который видел не Вину в платье от «L'Éclipse», а Минако. Только Минако. Со всеми её шрамами, страхами, гневом и той запретной нежностью, что тлела под пеплом. И она не выдержала. Её взгляд ответил на его. Не как модель. Как женщина. В её глазах вспыхнул не наигранный гнев, а настоящая ярость за всё, что он сделал. И тут же, рядом с яростью, — тот самый, предательский интерес, тягучее, опасное влечение, которое она так старалась подавить. Он уловил этот сдвиг. И ответил своим. Его рука, которая по замыслу фотографа должна была «удерживать» её запястье, коснулась кожи не грубо, а почтительно, но с такой неоспоримой уверенностью, что по её руке пробежали мурашки. Его тело, приближаясь, не давило, а окружало. Он наклонился и его губы оказались в сантиметрах от её уха, где сверкали солнечные зайчики. Он что-то прошептал. Слишком тихо, чтобы услышал кто-то, кроме неё. Не слова, а просто звук. Глубокий, низкий и интимный рык. Искры, которые летали между ними всё это время, вспыхнули ослепительным пламенем. Они забыли о фотографе. О софтбоксах. О Токио за окном. Существовали только они двое в этом ослепительно-белом аду. Их взгляды сцеплялись, боролись, растворялись друг в друге. Его пальцы скользили по её руке. Она, в ответ, не отстранялась, а будто притягивалась. Её тело выгибалось навстречу едва уловимым движением. Её губы приоткрылись в полувздохе, в котором были и вызов, и мольба. Фотограф сходил с ума от восторга. Щелчки затвора звучали как пулемётная очередь. Он кричал: «Да! То что надо! Это магия! Не останавливайтесь! Больше! Ещё больше!» Ятен притянул её ближе, развернул и прижал спиной к холодной стене из оргстекла с видом на город. Его тело пригвождало её. Их лица оказались так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. В его глазах бушевала буря  желание. Грань между игрой для камеры и их личной, пятилетней драмой растворилась без следа. Это была уже не фотосессия. Это была публичная, безмолвная, невероятно интенсивная исповедь. — Прекрасно! Идеально! — завопил фотограф. —Замрите! Они замерли. Взгляд в взгляд. Дыхание к дыханию. Тела, замершие в немом, напряжённом диалоге, где каждый мускул кричал о невысказанном. Искры не просто сверкали — они жгли. Воздух трещал от невыносимого напряжения между ними. Это была не просто страсть. Это была похоть, облачённая в одежды высокого искусства и старой, незабытой боли. Желание, замешанное на ненависти и памяти о потерянном рае, стало самым мощным афродизиаком. Когда наконец прозвучало «Стоп! Всё! У нас есть всё!», они как ошпаренные оторвались друг от друга. Разом, резко. Дыхание у обоих было сбито. Взгляды растеряны. На щеках Минако горел румянец, но не от косметики. Ятен отошёл к окну, делая вид, что поправляет манжет, но его рука тоже слегка дрожала. Фотограф, сияя, носился вокруг них. — Гениально! Абсолютно гениально! Ятен, это будет твоя лучшая кампания! Эта химия… это не придумать, это должно родиться! Вы… вы просто невероятны вместе! Минако молча прошла в гримёрку, чувствуя, как под платьем, пахнущим им, всё ее тело горит. Она смотрела в зеркало на своё отражение — растрёпанное, возбуждённое, с глазами, полными смятения, — и на крошечные солнечные зайчики в ушах. Они будто подмигивали ей в отражении, напоминая и о подарке, и о том, в какую опасную игру она только что согласилась сыграть. Ятен выиграл этот раунд. Блестяще. Он не просто заставил её надеть серьги. Он заставил её прочувствовать их, на себе, под прицелом его взгляда и объективов, в центре его вселенной. И теперь эти кадры, это доказательство их электрической, губительной связи, уйдут в мир. Станут частью образа. Станут публичной тайной. Она вышла из гримёрки уже в своей одежде. Он ждалеё у выхода, опираясь о косяк. — Доставлю? — спросил он непренужденно. Его голос был хриплым. — Нет, — ответила она, но без прежней ледяной отстранённости. Её голос звучал устало и смущённо. — Спасибо. Её отказ, кажется, не произвёл на него ни малейшего впечатления. Он просто оттолкнулся от стены и длинными шагами догнал её уже у тротуара, где она успела открыть дверь такси. — Отмена, — бросил он водителю через опущенное стекло, и в его тоне была такая неоспоримая власть, что таксист, даже не взглянув на Минако, просто кивнул и уехал. — Ятен! — взорвалась она, обернувшись к нему. — Ты с ума сошёл?! — Возможно, — парировал он, уже открывая дверь своего низкого, чёрного купе, стоявшего на «аварийке». — Садись. — Я не сяду. — Садись, Минако, — его голос не повысился, но в нём появилась сталь. — Или я посажу тебя силой. На улице полно папарацци и после сегодняшней съёмки они будут особо голодными. Ты хочешь, чтобы нас сфотографировали в драке на тротуаре? Она, стиснув зубы замерла. Он бил по самому больному — по её карьере, по образу Вины. С ненавистью, кипевшей в груди, она швырнула сумку на заднее сиденье и плюхнулась на пассажирское кресло, хлопнув дверью так, что машина вздрогнула. Он завёл двигатель и машина бесшумно тронулась, растворившись в ночном потоке. Тишина в салоне была густой. Она смотрела в окно на мелькающие огни, чувствуя, как напряжение между ними нарастает с каждой секундой, с каждым метром, приближающим их к её дому. Воздух был наэлектризован до предела. Машина остановилась у её дома. Он заглушил мотор. Тишина стала оглушительной. — Спасибо, — бросила она ледяным тоном, хватаясь за ручку двери. — Провожу, — сказал он, выходя со своей стороны. — Не надо! — она выскочила из машины и обошла капот, чтобы встать между ним и подъездом. — На сегодня достаточно, Ятен! Хватит игр! Хватит этих… фотосессий, пекарен и серёжек! - Игр? — он резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Его лицо, освещённое уличным фонарём, было искажено не гневом, а какой-то мучительной, сдерживаемой яростью. — Ты думаешь, это игра? После всего, что было сегодня? После того, как ты смотрела на меня так, будто готова была или убить, или… — Или что? — выкрикнула она. Ее собственный голос сорвался. Всё, что копилось неделями —злость, боль, и эта дурацкая, предательская надежда — вырвалось наружу. — Целоваться с тобой? Как в старые добрые времена? После того, как ты променял меня на ту…! После того, как разбил всё вдребезги! — Я знаю! — его крик перекрыл её голос. — Я миллион раз пожалел! Каждый день! Каждую ночь жалел! Ты думаешь, мне легко было с этим жить? Зная, что это я всё испортил?! Что я потерял единственное, что мне было дорого? — А мне было легко?! — слёзы, наконец, брызнули из её глаз. — Я осталась одна, Ятен! В чужом городе! Без тебя, без группы, без всего! Я думала, я сломаюсь! А ты… ты даже не попытался меня найти! Не извинился! Ничего! — Потому что я был трусом! — он вскрикнул, в отчаянии схватившись за свои волосы. — Потому что я ненавидел себя настолько, что не мог посмотреть тебе в глаза! Я думал, если исчезну, тебе будет лучше! Что ты забудешь такого ублюдка, как я! — Забуду?! — её смех прозвучал истерично. — Я пыталась! Я строила новую жизнь! Я стала Виной! А ты… ты просто взял и вернулся! С этими дурацкими круассанами и серьгами, и смотришь на меня так, как будто ничего и не было! — Потому что ничего и не изменилось! — он кричал уже почти в лицо ей, его дыхание обжигало её кожу. — Ни для меня! Я все так же тебя люблю! Это безумная, дурацкая любовь, от которой я так и не смог избавиться, как ни пытался! — Не смей говорить о любви! — она отшатнулась, как от удара. — Ты не знаешь, что это такое! Любовь не предаёт! Не лжёт! — А я ЛГАЛ?! — он был в ярости, в глазах стояла настоящая боль. — Я был слабаком, подонком, идиотом — да! Но я никогда не лгал о своих чувствах к тебе! Даже когда всё рушилось, даже когда я делал самые отвратительные вещи — это было из-за страха потерять тебя, из-за боли, из-за того, что я не был достаточно хорош! Но не из-за лжи! Они стояли посреди тихой улицы, яросно крича друг на друга. Она старались сбрасить этот пятилетний груз обид, претензий и невысказанной боли. Слёзы текли по её лицу.Его лицо было искажено гримасой отчаяния. Между ними летали слова-ножи, раня и его, и её. И в этот момент, на пике взаимного уничтожения, когда казалось, что ещё секунда — и они разойдутся навсегда, окончательно и бесповоротно… он резко шагнул вперёд. Не для того, чтобы ударить. Не для того, чтобы оттолкнуть.  Его руки вцепились в её плечи с такой силой, что у неё вырвался подавленный вскрик. И прежде чем она успела понять, что происходит, прежде чем успела воспротивиться, его губы грубо, отчаянно нашли её. Это был не просто поцелуй. Это было столкновение. Столкновение ярости, боли, тоски и всей этой невыносимой, запретной страсти, что клокотала между ними и вырвалась наружу в белом аду фотосессии. Его губы были жёсткими, требовательными, почти жестокими. Он целовал её так, будто пытался вдохнуть в себя её гнев, её слёзы, её саму. Она сначала ошеломленно застыла. Затем попыталась вырваться, издав глухой звук протеста. Но её предательское тело уже отвечало. Руки, которые должны были оттолкнуть, вместо этого вцепились в полы его кожаной куртки. Губы, которые должны были кричать о ненависти, сами приоткрылись под натиском его, отвечая с той же дикой, безумной яростью. В этом поцелуе не было нежности, только оголённые нервы, боль и невыносимая, всепоглощающая жажда. Жажда друг друга.  Они стояли, прижавшись к холодной стене её подъезда, полностью поглощённые этим взрывом, забыв о времени, о месте, о всём на свете. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до хриплого звука их дыхания, до дрожи, которая пробегала по их телам. Он первый оторвался, тяжело дыша и прижал лоб к её виску. Его руки всё ещё сжимали её плечи, но теперь уже не как тиски, а как якорь. — Видишь? — прошептал он хрипло. Его голос дрожал. — Ничего не изменилось. Ничего.  Минако не могла говорить. Она просто стояла, чувствуя, как по её губам разливается жар от его поцелуя, а внутри всё переворачивается. Гнев никуда не делся. Боль — тоже. Но теперь к ним добавилось это — ослепительное, ужасающее, животное подтверждение того, о чём он кричал. Связь не порвалась. Она лишь загнулась в тугой, болезненный узел, который только что дернули с такой силой, что мир затрещал по швам. Ятен вновь начал ее целовать. Взрывная волна накрыла их с новой, сокрушительной силой, смывая остатки разума. Они перестали понимать, где заканчивается ярость и начинается неистовая, животная жажда. Его руки скользнули с её плеч на талию, прижимая её к себе так, что она почувствовала каждый твёрдый изгиб его тела. Она ответила тем же, впиваясь пальцами ему в спину, глотая его дыхание, его стон, его вкус — солёный от её слёз и горький от его отчаяния. Как они оказались у двери её квартиры — загадка. Ноги двигались сами, ведомые этой всепоглощающей потребностью. Её спина наткнулась на холодное дерево двери. Одной рукой, не прерывая поцелуя, она судорожно нащупала в сумке ключ. Пальцы дрожали. Металл звякнул о замок. Щелчок. Дверь поддалась. Они ввалились в тёмный коридор, сплетённые воедино.Как два бойца в смертельной схватке, которая внезапно превратилась в нечто иное. Дверь захлопнулась за спиной, отрезав их от мира. Им было всё равно. Одежда стала первой их жертвой. Его кожаная куртка соскользнула с плеч и упала на пол с глухим стуком. Её пальцы, неуклюжие от дрожи, потянулись к замку на его брюках. Он, в свою очередь, задрал её свитер и тонкий трикотаж пошёл вверх, обнажая горячую кожу живота, а затем груди. Грубый шерстяной свитер на секунду застрял у неё на голове и они замерли. Она издала сдавленный звук, и он окончательно стянул этот дурацкий свитер, швырнув его куда-то в темноту. Её блузка была следующей. Пуговицы не расстёгивались — он просто рванул. Тонкий трикотаж с тихим треском поддался, обнажив чёрное кружевное бельё. Его ремень щёлкнул. Молния на её джинсах зашипела. Всё тут же падало на пол в темноте коридора. Они, не отрывая губ друг от друга, продвигались к спальне, спотыкаясь и натыкаясь на стены. Каждый поцелуй был глубже и отчаяннее предыдущего. Это был не поиск нежности, а подтверждение существования. Ты здесь. Я здесь. И это происходит. Переступив порог спальни, они были уже почти раздеты. На ней остались только чёрные кружевные трусики и те самые серьги, мерцавшие в темноте при каждом еёдвижении. На нём — тёмные боксеры, обтягивающие мощные бёдра. Страсть и желание, сдерживаемые пять долгих лет, вырвались наружу с такой яростью, что у обоих перехватывало дыхание. Он не стал вести её к кровати. Он просто подхватил её на руки. Она была такой лёгкой и такой бесконечно желанной. А затем швырнул на широкую кровать. Пружины взвизгнули. Он покрывал её тело поцелуями, совершенно не давая опомниться. Его губы, наконец-то оторвавшись от её губ, начали стремительный, огненный путь вниз. По её шее, где бился бешеный пульс. По ключицам. Он зубами сорвал с неё чашки лифчика и когда его рот сомкнулся на одной из её грудей, она выгнулась с пронзительным, сдавленным стоном. Его ладони, шершавые и горячие, скользили по её бокам, по животу, как будто заново составляя карту её тела. Каждое прикосновение было и воспоминанием, и новым открытием. Он помнил. Чёрт возьми, он помнил каждую ее родинку, каждый изгиб.  — Ятен… — её голос сорвался в хриплый шёпот, когда его губы добрались до линии её трусиков. Его пальцы зацепились за кружево и резко стянули их. Он поднял глаза, встретившись с её взглядом в полумраке. В его зелёных глазах бушевал ад — страсть, безумие и обжигающая нежность, которую он больше не пытался скрыть. — Я… я не могу больше ждать, — выдохнул он, и его голос стал хриплым от желания. Он поднялся выше, снова найдя её губы для короткого, властного поцелуя. Она была вся мокрая и горячая, готовая принять его без остатка. Он — возбуждён до предела, каждый мускул напряжён как струна. И он вошёл в неё. Медленно, несмотря на всю спешку, давая ей почувствовать каждый сантиметр. Оба застонали одновременно — низкий, сдавленный рык у него в горле и протяжный, разбитый стон у неё. Ощущение было ошеломляющим. Оно прожигало насквозь годы разлуки. Это было похоже на возвращение домой в адское пламя. Идеальная, мучительная полнота. Он на секунду замеру где-то глубоко внутри неё.Прижавшись лбом к её лбу, он тяжело задышал. — Боже… Минако… И тогда он начал двигаться. Не с нежностью. А с той же яростью, что была в их поцелуе, в их ссоре. Это был страстный, почти яростный секс, где каждое движение было выяснением отношений на языке плоти. Он входил в неё глубоко и сильно, фокусируясь лишь на её удовольствии. Она отвечала ему встречными толчками бёдер, впиваясь ногтями ему в спину и в плечи. Она кусала его губу в поцелуе, который они теперь задыхаясь делили на двоих. Но ему было мало. Ему нужно было всё. Каждый её сантиметр. Каждый стон. Не выходя из неё, мощным движением бёдер он перевернул их набок. Теперь она лежала спиной к нему. Егоруки нашли её грудь. Одной ладонью он сжимал её, пальцами теребя напряжённый сосок. Они движения вызывали у неё новые волны судорожного наслаждения. Другую руку он поднёс к её губам. Не спрашивая, он вложил палец ей в рот. Она обхватила его палец губами и языком. Нежно, затем с возрастающей силой, начала его посасывать. У Ятена перехватило дыхание. Искры, помимо его воли, зарядили воздух. Он чувствовал влажную теплоту её рта, и это ощущение, смешанное с невероятной теснотой её тела вокруг него, свело его с ума. — Чёрт… как же я скучал… — прохрипел он, и его ритм сбился, став ещё более неистовым и глубоким. — По этому… по тебе… по всему… Он целовал её, глотая её стоны, в то время как её язык играл с его пальцем, а её внутренние мышцы сжимались вокруг него в такт их бешеному темпу. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком много чувств, выплеснувшихся наружу в этом бурном, грешном, прекрасном соединении. Они были двумя половинками разбитого зеркала, которые нашли друг друга и, соединившись, отразили бесконечное месиво из страсти.Любовь в них так и не умерла. Она просто ждала своего часа, чтобы вырваться наружу в таком вот огненном, всесжигающем вихре. Они не могли остановиться. Казалось, пять лет разлуки сконцентрировались в этом одном, бесконечном моменте. Его пальц выскользнул из её рта, оставив влажный след на её подбородке, и она сама потянулась, чтобы снова его поймать, но он уже сменил позицию, приподняв её ногу повыше, меняя угол, чтобы проникнуть глубже, задеть ту самую, запретную точку, от которой у неё в глазах потемнело, а из горла вырвался не стон, а сдавленный, животный вопль. — Да… вот так… — бормотал он сквозь зубы. Его дыхание у неё на шее было горячим. — Кричи. Кричи на весь мир, что ты моя. Как тогда. Но она уже не могла кричать. Ощущения были слишком интенсивными, сбивающими дыхание. Она могла только хватать воздух ртом. Её ногти продолжали впиватьсяв его руку, оставляя полумесяцы, а её бёдра начинали мелко, судорожно дёргаться в преддверии оргазма, который стремительно подбирался, словно снежная лавина. Он почувствовал это по тому, как она сжалась вокруг и ускорился, доводя её до края. Его собственное тело было на пределе. Каждый нерв звенел от напряжения, но он держался. Он хотел увидеть её, увидеть этот момент, когда она разобьётся на его глазах. И она разбилась. Оргазм накрыл её не волной, а взрывом. Всё её тело выгнулось дугой, мышцы живота напряглись до каменной твёрдости, а из горла вырвался долгий, беззвучный крик, который потом перешёл в серию коротких, прерывистых стонов. Она затряслась в его объятиях. Её внутренние спазмы были такими сильными, что свели его с ума. — Минако… — его собственный голос сорвался, и он, не в силах больше сдерживаться, погрузился в неё в последнем, глубоком, окончательном толчке, позволив волне собственного наслаждения захлестнуть его с головой. Оно било через край. Осталось только одно — животное единение, экстаз и пустота, которая наступила сразу после. Он рухнул на неё, полностью опустошённый, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с его собственным. Дыхание было тяжёлым и прерывистым. В комнате стояла тишина, нарушаемая только этим совместным, усталым дыханием и отдалённым гулом города за окном. Он медленно, неохотно, вышел из неё и перекатился на бок, притянув её к себе поближе. Она не сопротивлялась. Её тело было мягким, податливым, как у измождённого ребёнка. Он накрыл их обоих скомканным одеялом, которое съехало на пол. Минако лежала, уткнувшись лицом в его грудь, и слушала, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм. В голове была пустота. Ни мыслей, ни эмоций. Только физическое эхо того, что только что произошло. Эхо, которое отдавалось в каждой клетке. Он первый нарушил тишину. Не словом, а действием. Его рука медленно, почти робко, поднялась и коснулся её мочки уха, где дрожал солнечный зайчик. — Они всё ещё здесь, — прошептал он хрипло. Она не ответила. Просто прижалась к нему чуть сильнее. Ответом было её молчание. И то, что она не оттолкнула его. Ятен закрыл глаза. На его лице, впервые за много лет, не было ни маски цинизма, ни гримасы боли. Была лишь глубокая, невероятная усталость и какое-то новое, хрупкое спокойствие. Он выиграл битву, к которой даже не готовился. Он прорвался сквозь все её защиты самым прямолинейным и опасным способом.  Минако лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушая стук его сердца. Пустота в голове потихоньку заполнялась мыслями. Страшными, сложными, неудобными. — Теперь тебе некуда бежать, — его голос прозвучал в темноте тихо, но с такой неоспоримой, глухой уверенностью, что её собственное сердце ёкнуло. — Ты моя. Навсегда. Она не ответила сразу. Не потому что спорила. А потому что в его словах была правда, которую она чувствовала на физическом уровне. После того, что только что произошло, после того как они снова стали одним целым, отрицать эту связь было бы лицемерием. — Это не так просто, Ятен, — наконец выдохнула она.— Ты не можешь просто… объявить это и думать, что всё встанет на свои места. — Почему нет? — он повернулся на бок, чтобы посмотреть на неё. Его глаза в полумраке были тёмными, серьёзными. — Мы только что доказали, что место только одно — здесь. Рядом. — А завтра? — она подняла на него глаза и в её взгляде была не злость, а усталая, глубокая тревога. — Завтра ты снова станешь Ятеном Коу, циником, который строит стены. А я — Виной, которая должна быть сильной и безупречной. Что будет с… этим? — она махнула рукой, указывая на пространство между ними в постели. — Прекрати жить прошлым, — парировал он. —Да. Я останнусть циником, но который сходит с ума по тебе. А ты сильной женщиной, которая позволила себе быть слабой. Я хочу построить с тобой новое настоящее. Отпустив прошлые обиды. Осознав прошлые ошибки. Он говорил так просто, так убедительно. Но в её душе сидел старый, изъеденный червями страх. — Я не знаю, как быть, — призналась она шёпотом, отводя взгляд. —Всё это время... Все эти пять лет. Я ни на секунду не переставала тебя любить. И я ненавижу себя за это. Потому что любовь к тебе — это боль. Это память о предательстве. Это страх, что ты… что ты сделаешь это снова. Слова повисли в воздухе. Она сказала это. Выложила свою самую большую тайну. Что даже через всю боль, через ненависть, через построенную карьеру — любовь осталась. Живая, дышащая, незаживающая рана. Ятен замер. Его дыхание перехватило. Он смотрел на неё и в его глазах мелькнуло что-то дикое, болезненное, почти паническое. И тут же — сокрушительная волна вины. Он резко вскочил, словно от удара током. Он сел на кровати, повернулся к ней и взял её лицо в свои ладони. Нежно, но крепко, заставляя её смотреть на себя. — Больше никогда, — выдохнул он. Его глаза горели в полумраке, как два изумрудных угля. — Слушай меня, Минако. Этого никогда больше не произойдёт. Никогда. Ты слышишь меня? Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, и чувствуя, как её собственные слёзы снова наворачиваются на глаза от интенсивности его взгляда. — Ты думаешь, эти пять лет для меня прошли даром? — его голос дрогнул. — Я каждый день жил с этим. С тем, что я тебя потерял. Что я сам всё уничтожил. Это был ад. Хуже любого наркотика, любой депрессии. И я понял одну вещь. Даже законченный идиот, даже подлец, даже трус… заслуживает второго шанса.  Он притянул её лицо чуть ближе, чтобы ни одно слово не потерялось. — Дай его мне. Этот шанс. Дай мне доказать, что я изменился. Что я не тот испуганный мальчишка, который сломал самое дорогое, что у него было, из страха его потерять. — Он сделал паузу и его следующий шёпот был полон такой обжигающей искренности, что у неё по спине побежали мурашки. — Дай мне его и я положу к твоим ногам весь мир. Я отдам тебе всё, что у меня есть. Каждый день. Каждую ночь. Каждый дурацкий круассану из «Petit Nuage» и каждую песню, которую я когда-либо напишу. Я буду твоей тенью и твоим щитом. Твоим самым большим фанатом и самым строгим критиком. Но я никогда, никогда больше не причиню тебе боли. Клянусь всем, что у меня осталось. Он говорил не как влюблённый поэт. Он говорил как человек, дающий клятву. Как солдат, присягающий на верность. В его словах не было романтики — была сталь. И в этой стали была та самая надёжность, которой ей так не хватало все эти годы. Минако смотрела в его глаза и видела там не страсть минувшей ночи, а что-то гораздо более глубокое. Раскаяние. Решимость. И ту самую, старую любовь, которая, оказывается, не умерла и у него. Она была просто завалена обломками его же гордыни и страха. Она медленно подняла руку и положила свою ладонь поверх его руки, прижимающей её щеку. Её пальцы дрожали. — Я боюсь, — прошептала она. — Я знаю, — он кивнул. — И я тоже. Но я больше боюсь жизни без тебя. Пожалуйста, Минако. Одно слово. «Пожалуйста». От человека, который никогда ни о чём не просил. Который всегда брал. Который считал просьбы слабостью. Это перевесило. Все её страхи, все стены, вся логика, кричавшая, что это безумие, рухнули перед этим одним хриплым и уязвимым «пожалуйста». Она кивнула. Сначала едва заметно. Потом увереннее.  — Да, — выдохнула она. — Да, Ятен. Он не закричал от радости. Не засмеялся. Он просто закрыл глаза, как будто с него сняли неподъёмную ношу, и прижал её лоб к своему. Его дыхание вырвалось долгим, сдавленным стоном — смесью облегчения и благодарности. — Спасибо, — прошептал он ей в губы. — Спасибо. Потом он снова поцеловал её. Но на этот раз это был не поцелуй ярости или всепоглощающей страсти. Это был медленный, нежный, исследующий поцелуй. Поцелуй обета. Поцелуй начала. Начала чего-то нового, хрупкого и невероятно опасного, но такого желанного для них обоих. Он оторвался и снова улёгся, притянув её к себе, чтобы она лежала головой у него на груди. Его рука обвила её плечи. — Спи, — тихо сказал он. —Я думаю сегодня будет впервые за долгое время настоящий крепкий сон. Минако закрыла глаза, слушая ровный стук его сердца. Страх никуда не делся. Но теперь его уравновешивало это новое, тёплое чувство — не слепое доверие, а осторожная, выстраданная вера. Вера в его слово. В его клятву. И в ту силу их связи, которая оказалась сильнее времени, боли и их собственных глупостей.