Паутина лжи

Прошло три недели. Три недели напряжённых репетиций, скрытых улыбок Минако и Ятена друг другу, украдкой перехваченных взглядов и тихих, телефонных разговоров за закрытыми дверями. Три недели, за которые «Красный свет» превратился в отточенное оружие, а «DietMountain Dew» — в гимн холодного триумфа. И три недели, за которые Ятен сдержал каждое своё молчаливое обещание: он был рядом, поддерживал, ни на шаг не отходил от Минако. Они предпочитали пока никому не афишировать о том, что они вновь вместе.  Все таки счастье любит тишину. Вначале им самим нужно было вновь научиться верить друг другу, вновь научиться понимать друг друга. Они просто не готовы были пока поделиться своими чувствами с кем либо еще, кроме них самих. Утром в день выступления Сейя проснулся с лёгким трепетом в груди — не страхом, а предвкушением. Он взял телефон и написал Усаги короткое сообщение:  «Ты сегодня придёшь посмотреть на меня?» Ответ пришёл почти мгновенно:  «Разве я могу такое пропустить? Тайо уже не находит себе места от восторга. Целуем. Оба.» Сейя улыбнулся, глядя на экран, но в глубине души что-то болезненно сжалось. «Оба». Значит, и он будет там. Тот, кому она теперь принадлежит по документам и долгу.  Он вскочил с кровати, отгоняя тень. Сегодня былчудесный день и он должен был быть безупречным. Для неё. Для Тайо. Даже если они будут смотреть на него рядом с другим человеком. К полудню главная площадь Токио и прилегающая набережная превратились в море людей. Казалось, пришёл весь город. Воздух гудел от смеха и музыки с многочисленных смежных сцен, запаха уличной еды — жареных осьминогов такояки, сладкой ваты и жареной кукурузы. Ещё не включённые яркие фонарики и гирлянды оплетали деревья и фонарные столбы, готовясь к вечеру. Повсюду царила атмосфера карнавала. Дети с воздушными шариками бегали между ног взрослых. Парочки, смеясь, держались за руки. На гигантской сцене, сооружённой у кромки воды, кипела работа. Техники бегали с кабелями, проверяли бесчисленные динамики, световое и пиротехническое оборудование. В VIP-ложе, отгороженной от основной толпы, но с идеальным видом на сцену, было немноголюдно, но царило своё, особенное напряжение. Коу Сейджи восседал в центреложи, как всегда бесстрастный и наблюдательный, словноимператор на трибуне. Рей сидела рядом. Она былабезупречна в строгом костюме цвета бургунди. Ами прибыла чуть позже. Она была в своём неизменном строгом платье. Именно сюда, в эту ложу, и поднялась Усаги. Но не одна. Рядом с ней, держась за её руку, был Тайо. Мальчиксиял от восторга в новой синей рубашке с каким-то супергероем. Его огромные голубые глаза с жадностью ловили каждую деталь. А с другой стороны от неё, спокойный и невозмутимый, шёл Мамору Джиба. Он был в своём безупречном костюме. Его лицо выражало лишь лёгкую, учтивую заинтересованность зрелищем, как если бы он присутствовал на научном симпозиуме. Для него это был просто городской праздник. Но он не мог позволить себе отказать в первую очередь своему главному деловому партнеру – Тайки Коу, который лично пригласил его на это мероприятие и специально забронировал для него и его семьи места в VIP-ложе. Ну и, конечно же, и жена хотела сильно побывать здесь, чтобы порадовать сына. Мамору не знал. Он не мог ничего знать.  Усаги тщательно выстроила свою легенду еще 5 лет назад: отец Тайо — это случайный роман в Америке с человек, который исчез, не оставив следа. Мамору, человек науки и фактов, принял это как данность. Он не был ревнивым. Он был… логичным. Прошлое жены до него его интересовало лишь в контексте её психологического состояния, а оно, судя по всему, было стабильным. Сейя Коу для него был просто братом делового партнёра, поп-айдолом, главным наследником всей корпорации Коу и бывшим пациентом его клиники. Точки не соединялись. Их появление вызвало едва уловимую волну любопытства. Рей бросила на семейную группу оценивающий взгляд. Коу Сейджи кивнул Мамору как важному партнёру по «Палингенезу». Ами вежливо поздоровалась, но, увидев Усаги, обменялась с ней почти незаметным, понимающим взглядом, а затем её внимание привлёк Тайо. Её строгое лицо смягчилось на долю секунды — она знала правду, но хранила молчание, как и обещала. — Папа, смотри, смотри! Там ракета! — прошептал Тайо, указывая на пиротехническую установку за сценой — Это фейерверк, сынок, — спокойно поправил Мамору, усаживаясь на свое место. — Его запустят в конце. Теперь веди себя тихо. Он говорил это мягко, но с той бесспорной авторитетностью, которая всегда действовала на Тайо. Мальчик притих, но глаза его продолжали бегать по сцене.  Усаги устроила Тайо между собой и Мамору, создавая невидимый купол. Её сердце колотилось где-то в горле. Она искала глазами за кулисами. Где-то там был он. Отец её ребёнка. Любовь всей её жизни. А она сидела здесь, рядом с мужем, который официально был отцом ее ребенка. Груз вины и невысказанной правды давил на неё с невероятной силой. Каждый нерв был натянут. Она пришла «посмотреть на него». И это было одновременно и пыткой, и навязчивой необходимостью. Тем временем сумерки сгущались. Огни города и гирлянды на площади зажглись, окрасив толпу в волшебные, праздничные цвета. Гул тысяч голосов сливался в один мощный, ликующий рокот. Тайо, заворожённый происходящим, притих, уставившись на сцену. Мамору положил руку на плечо жены. — Волнуешься? — тихо спросил он, заметив её напряжённую позу — Немного, — соврала Усаги, выдавив из себя улыбку. — Всегда волнительно на таких мероприятиях. Мамору кивнул, удовлетворённый логичным ответом, и вернулся к наблюдению за технической подготовкой на сцене, мысленно, вероятно, оценивая работу звукорежиссёров. Все ждали только одного — начала главного шоу. А Усаги ждала, затаив дыхание, ждала выстепление лишь одного человека. Она чувствовала, как её мир — прошлый, полный страсти и боли, и нынешний, построенный на лжи и долге, — вот-вот столкнутся на этой ослепительной сцене. И она, заложница обоих, могла только сидеть и смотреть, молясь, чтобы ни одна из хрупких стен, которые она возвела, не рухнула сегодня же. Ожидание накалялось. Тайо, несмотря на тихий, но твёрдый взгляд Мамору, уже не мог усидеть на месте. Энергия пятилетнего ребёнка, подогретая праздничной атмосферой и предвкушением зрелища, требовала выхода. Он ёрзал на стуле, болтал ногами, рассматривал узоры на ковре ложи. Его любопытный взгляд скользнул по сидящим взрослым и задержался на самой внушительной фигуре — Коу Сейджи. Старик сидел неподвижно, как скала, и его лицо было обращено к сцене, но глаза, казалось, видели что-то далеко за её пределами. Тайо, не знавший страха перед взрослыми (особенно перед строгими, они часто оказывались самыми интересными), тихонько соскользнул со стула. — Тайо, — предупредительно прошептала Усаги, но было уже поздно. Мальчик, крадучись, словно разведчик, пробирался мимо ног взрослых прямо к креслу Коу Сейджи. Мамору, погружённый в изучение программы на планшете, не заметил отсутсвия сына. Усаги замерла. Сердце ушло в пятки. Рей, сидевшая рядом с отцом, наблюдала за этим перемещением с холодным, безразличным видом, но её взгляд стал пристальнее. Тайо остановился прямо перед сидящим монархом и, запрокинув голову, уставился на него снизу вверх. Его голубые глаза были полны неподдельного, изучающего интереса. — Вы наверное очень важный, да? — громко прошептал Тайо, не смущаясь. — У вас здесь самый высокий стул. В ложе наступила мёртвая тишина. Даже отдалённый гул толпы словно притих. Все замерли, ожидая ледяной бури. Коу Сейджи медленно, будто шевеля гранитную глыбу, опустил взгляд на маленького человечка у своих ног. Усаги готова была вскочить и схватить сына, но её сковал паралич ужаса. Коу Сейджи смотрел на ребёнка. На эти ясные, смелые глаза. На непослушные чёрные волосы, торчащие в разные стороны. На серьёзное, сосредоточенное выражение маленького личика, которое вдруг сменилось озорной улыбкой. — А у вас с собой есть конфеты? — продолжал свой допрос Тайо, явно не ощущая исходящей от взрослого ауры абсолютной власти. — Так сильно хочется чего-то сладенького. А мама не разрешила ничего с собою брать. И тут произошло невероятное. Уголок строгого рта КоуСейджи дрогнул. Не в усмешке. В чём-то более мягком, более человечном. В его ледяных глазах на миг промелькнула тень — не гнева, а… узнавания. Давнего, почти стёртого воспоминания. Перед ним стоял не просто наглый ребёнок. Перед ним стояло эхо из прошлого. Эхо того времени, когда его собственный сын, Сейя, был вот таким же — маленьким, невероятно живым, бесстрашным и дотошным вопрошателем, не признававшим авторитетов. Тот Сейя тоже мог вот так зайти к нему в кабинете, полном важных людей, и спросить что-нибудь вроде: «Папа, а почему у тебя часы тикают громче, чем у других?» И в его глазах горел тот же огонёк — умный, любопытный и непокорный. — Конфеты я не ношу с собой, — прозвучал низкий, ровный голос Коу Сейджи. К всеобщему изумлению, в нём не было привычной ледяной стали. Была какая-то странная, несвойственная ему сдержанная мягкость. — Это вредно в моем возрасте для зубов. Тайо нахмурился. — Вредно для зубов? — Да. Сейчас в наше время лечение стоит слишком дорого и даже у меня может не хватить средств для полного их восстановления — произнёс Коу Сейджи и это прозвучало как шутка. Шутка человека, который забыл, как это делается. На лице старика, в морщинах у глаз, обозначилась та самая, редчайшая, мягкая улыбка. Она длилась всего секунду, но её увидели все. Она преобразила его лицо, сняв с него десятилетия холодной расчетливости и открыв на миг того человека, каким он мог бы быть, если бы жизнь сложилась иначе. На душе у него стало теплее. Это странное, щемящее тепло от воспоминания о собственном сыне, воскрешённого в чертах чужого, но до боли знакомого по духу ребёнка. — Ой, — сказал Тайо, явно разочарованный отсутствием сладости, но польщённый вниманием. — Ну ладно. Тогда я пойду. И он так же деловито развернулся и пошёл обратно к матери, как будто только что провёл важные переговоры. Усаги выдохнула, чувствуя, как отступает ледяной ужас. Она потянула Тайо к себе, тихо прошептав ему что-то на ухо. Мамору наконец оторвался от планшета и кивнул Коу Сейджи с вежливой, ничего не выражающей улыбкой, извиняясь за беспокойство. Но был один человек, на которого эта сцена произвела совсем иной эффект. Рей. Она наблюдала за всем этим не двигаясь, но каждый её нерв был напряжён до предела. Она прекрасно знала, что Усаги — бывшая пассия Сейи. Со времён Сан-Франциско. Рей всегда считала эту историю закрытой, не имеющей значения для настоящего. Усаги вышла замуж за уважаемого учёного, родила ребёнка, построила жизнь. Сейя женился на ней, Рей. Но сейчас, глядя на этого мальчика, который только что стоял перед её свёкром, в её уме, отточенном для анализа рисков и стратегий, вспыхнула страшная, чудовищная догадка. Слишком похож. Чёрные, непослушные волосы. Форма бровей. Тот самый, дерзкий огонёк в глазах, который бывал у Сейи в редкие, по-настоящему оживлённые моменты. Даже манера стоять, чуть выставив ногу вперёт, как будто готовый к действию. И самое главное — реакция Коу Сейджи. Эта улыбка. Эта мягкость. Старик не улыбался просто так. Он улыбался воспоминаниям. Сердце Рей сжалось в ледяной комок. Нет. Это невозможно. Это было бы слишком… опасно. Слишком разрушительно. Если её догадка верна… это перевернёт всё.  «Нет, — сурово приказала она себе, отворачиваясь и глядя на сцену пустым, ничего не видящим взглядом. — Это просто ребёнок. Просто совпадение. Нельзя допускать таких мыслей. Нельзя.» Она спрятала эту догадку в самый тёмный угол своего сознания и накрыла тяжёлой крышкой логики и отрицания. Но трещина уже пошла. И сомнение, как ядовитый росток, уже пустило в ней корни. Теперь она смотрела на Усаги и её сына уже не как на случайных гостей, а как на потенциальную, тихую угрозу всему, что она так тщательно выстраивала. И её спокойная маска стала ещё холоднее, ещё непроницаемее, чтобы скрыть бурю, начавшуюся у неё внутри.  Сгустившиеся сумерки были внезапно разорваны не светом, а звуком. Глухой, нарастающий гул, похожий на гудение высоковольтных проводов под напряжением, заполнил площадь, заставив толпу затихнуть в мгновенной, настороженной тишине. Потом в гуле прорезался механический, прерывистый писк — как сбой в системе, сигнал тревоги. На гигантском экране за сценой вспыхнула и застыла надпись: RED LIGHTS. И сцену захлестнул бас. Не мелодия, а физическое давление. Низкочастотный, пульсирующий удар, который бил прямо в грудную клетку, в такт внезапно зажегшимся стробоскопам, выхватывающим из темноты фигуры. Три тени. Три силуэта, застывшие в агрессивных, напряжённых позах. Стробы выключились. На секунду — полная темнота и гул. Потом — резкий, оглушительный краш тарелки от Ятена и на сцену обрушился свет. Три Звезды стояли в центре, но выглядели иначе. Не айдолами, а хищниками. Сейя был в иссеня-чёрной косухе и рваных джинсах. Он не стоял на месте. Он метался по сцене, как пойманный в клетку зверь. Его движения были резкими и порывистыми. Он подбегал к краю сцены, заглядывая в лица толпы, затем отшатывался назад, почти падая на колено. Он не пел — он выдыхал текст хриплым, сдавленным шёпотом прямо в микрофон, который держал так близко, что губы почти касались сетки. А потом его голос сорвался в пронзительный, почти истеричный крик: «КРАСНЫЙ СВЕТ! Я ЗНАЮ, НЕЛЬЗЯ!» Его глаза за радужными линзами горели безумием. В каждом жесте была отчаянная, саморазрушительная энергия. Это был полный, безостановочный, почти болезненный перфоманс, где танец, пение и драма сливались в единый поток чистой, нефильтрованной эмоции. Ятен за ударной установкой был не человеком, а машиной. Его лицо было скрыто в тени, падающей от козырька кепки. Видны были только сжатые в бешеном ритме челюсти и летающие в молниеносных, нечеловечески точных пассажах руки. Он не просто бил по барабанам — он расстреливал их. Жёсткий, почти машинный грув на малом барабане, жутковато шипящий хай-хэт и те самые оглушительные «краши», которые обрушивались на публику, как удары молота. Он был стабильным, неумолимым центром этого хаоса, его ритм — стальным позвоночником песни. Он периодически поднимал голову, и его зелёный взгляд, холодный и сфокусированный, находил в за кулисами одну точку — Минако, — прежде чем снова погрузиться в ритмическое неистовство. Тайки с бас-гитарой стоял неподвижно, как скала посреди урагана. Но из его инструмента лились не ноты, а густой, ползучий, электронный яд. Он стоял слегка покачиваясь в такт. Его пальцы бегали по грифу с гипнотической точностью, выжимая из баса те самые низкие частоты, от которых немели ноги. Он был тенью, фундаментом, тёмной материей, скрепляющей этот взрыв. Публика замерла в шоке, а потом взорвалась. Это был не восторг, а что-то вроде коллективного катарсиса. Их оглушили, ошеломили, изнасиловали звуком. Руки взметнулись вверх не для того, чтобы апплодировать, а как будто пытаясь отгородиться от этой мощи. Крики были не просто радостными — они были исступлёнными. «Три Звезды» сбросили все маски, весь гламур, и показали своё настоящее, гниющее изнутри, но невероятно живое нутро. Это было страшно. И безумно притягательно. Когда последний пронзительный синтезаторный визг (тот самый, что придумал Тайки) растворился в тишине, на площади повисла оглушённая тишина, а потом — рёв. Рёв одобрения, шока и облегчения. Свет погас. Через несколько секунд, в тишине, раздался новый звук. Ленивый, томный бит. На экране всплыло: VINA — DIET MOUNTAIN DEW. Из темноты, в единственном узком луче прожектора, вышла она. Минако. Но не та, что была на фотосессии. На ней было простое чёрное платье, почти монашеского кроя, но из струящегося шёлка. На ушах, поймав свет, вспыхнули два крошечных солнечных зайчика. Она подошла к микрофону, взяла его в руки и… просто начала говорить.  «Diet Mountain Dew, baby, New York City…» Её голос был низким, хрипловатым, полным усталого сарказма. Она не пела — она рассказывала историю. Она стояла почти неподвижно, только слегка покачиваясь в такт гипнотическому биту, но каждый её взгляд из-под полуприкрытых век, каждый лёгкий поворот головы был наполнен невероятной выразительностью. Она смотрела прямо в толпу, и казалось, что она видит не тысячи лиц, а одного-единственного человека. Того, кому принадлежало ее сердце. На припеве её голос набрал силу, но не потерял этой холодной, отточенной язвительности. Она бросала слова с убийственной точностью. Её движения стали чуть шире — она откидывала голову назад, проводила рукой по горлу, будто сбрасывая невидимые оковы. Это был не драйвовый танец, а скульптура из боли и торжества, оживающая в такт музыки. Когда она выкрикнула последнее «But I'm not thatgirl anymore…», в её голосе прозвенела не грусть, а сталь. И когда последняя нота отзвучала, тишина была иной — не шокированной, а заворожённой. Потом грянули аплодисменты. Более сдержанные, но гораздо более глубокие. Она не оглушила их, она загипнотизировала. Свет снова погас. Темнота на сцене длилась дольше обычного. Потом, из этой темноты, раздался одинокий, чистый звук — акустическая гитара. Простой перебор аккордов, знакомый до боли любому, кто хоть раз сидел у костра. На сцене зажёгся один-единственный прожектор. Узкий и резкий, как луч фонарика в тёмной комнате. В центре этого луча вновь стоял Сейя. Никакой косухи, никакого грима. Простая серая футболка и джинсы. Он не смотрел в зал. Его взгляд был опущен на струны, лицо — сосредоточенное, почти суровое. Он не стал говорить. Просто начал петь. И это был не шёпот «Red Lights» и не крик. Это был голос. Хрипловатый, полный какой-то сдавленной, невыплаканной силы. Мелодия была простой, даже примитивной, но в ней была такая искренняя, сырая энергия, что толпа замерла мгновенно.

А мы снова танцуем, поём под Нирвану-у-у Твои поцелуи залечат все раны-ы-ы Нужна мне как воздух, как волнам прибоя нужны эти скалы Нужна любви твоей доза, мне её слишком, слишком мало

И вдруг сцена вновь осветилась ярким светом. Лучи прожекторов упали на Ятена за барабанной установкой и на Тайки. И вновь все вокруг утонуло в оглушительной музыке:

С ума мы сошли, в голове иллюстрации

Как мы полетим, — не нужна гравитация

Себя подожгли, сорвали овации

Пожары любви, это эвакуация

 

Музыка вновь затихла, дав соло гитаре Сейи. Он поднял голову. И его взгляд, острый и ясный, пронзил темноту, найдя VIP-ложу. Нашёл её. Усаги. Он смотрел прямо на неё, и в его сапфировых глазах горел тот самый «пожар», о котором он пел. Это была не просьба. Это было заявление. Он пел не о ней. Он пел для неё. Через годы, через боль, через всё, что их разделяло, он транслировал ей свою внутреннюю бурю, свою жажду снова оторваться от земли, свою веру в то, что они могут «победить» — может быть, не вместе, но каждый по-своему, преодолев ту гравитацию вины и прошлого, что давила на них обоих.

К тебе бежать так далеко — стереть в кровь ноги Меня спасать смогла лишь ты, хотя хотели многие Гори, пылай, нас не потушат долгие дороги Ты мою душу обнимай, мне нужен огонь, мне нужны твои ожоги

 

Его голос набрал силу, но не сорвался в крик. Он стал глубже, увереннее. Он бил по струнам сильнее, ритм стал настойчивее. В этой песни не было ни капли слабости или сожаления. Была только эта дикая, упрямая решимость жить. Жить, несмотря ни на что. И через эту решимость сквозила любовь — не как нежность, а как топливо. Как та самая гравитация, от которой нужно оттолкнуться, чтобы взлететь к чему-то новому. Он продолжал петь, не отрывая от неё взгляда, и каждое слово было будто обращено прямо к ней в душу. Он показывал ей свою изнанку — не больную и разбитую, а яростную, горящую, готовую к бою. Он как будто говорил: «Смотри. Я в огне. Но это мой огонь. И я не дам ему меня сжечь. Я использую его, чтобы подняться. А ты?» В толпе не было ни звука. Люди завороженно слушали. Это выступление было сильнее любого пиротехнического шоу. И в самый финал, когда гитара умолкла, и последнее слово повисло в воздухе, он не опустил голову. Он всё так же смотрел на неё. И улыбался. Не той безумной ухмылкой с предыдущего номера. А с нежной улыбкой, в которую он вложил всю свою любовь. Потом свет погас. И в темноте, прежде чем грянули аплодисменты, Усаги успела увидеть, как он медленно, почти ритуально, кладёт гитару на пол и поднимается. Её собственное сердце билось в унисон с отзвучавшим ритмом. Он пел о пожаре в своем сердце. И она чувствовала, как испытывает внутри себя тот же самый пожар. Аплодисменты, начавшиеся как робкий гул и переросшие в оглушительную овацию, долетали до Усагисловно сквозь толщу воды. Она сидела, словно парализованная, всё ещё чувствуя на себе жар его взгляда и отзвуки тех слов — «пожары», «сума мы сошли», «гравитация». Её сердце бешено колотилось, а в висках больно стучало. Она машинально повернулась, чтобы поделиться впечатлением с Тайо, чтобы спросить, понравилось ли ему, как поёт Сейя... Но… Стул рядом с ней был пуст. Сначала она не поверила. Просто не поняла что произошло. Может, он присел на корточки? Усаги заглянула под стул — никого. Она резко обернулась к Мамору, который спокойно складывал планшет в портфель. — Мамору, где Тайо? Её голос прозвучал слишком громко, слишком резко. Он поднял на неё удивлённый взгляд — Здесь был. Наверное вертится где-то, — он лениво оглядел ложу. Его взгляд тоже замер, не найдя сына. На его обычно бесстрастном лице промелькнула лёгкая тень недоумения.  Паника, холодная и липкая, полезла из желудка к горлу. Усаги резко вскочила, опрокинув стул. Её глаза, дикие и испуганные, метались по ограниченному пространству ложи. Его здесь не было. — Тайо! — её крик был полон животного ужаса. — ТАЙО! Теперь встревожились все. Рей нахмурилась. КоуСейджи медленно поднялся. Его брови сошлись. Ами испуганно озиралась по сторонам. — Усако, успокойся, — Мамору встал и попытался взять её за руки. Его голос старался быть твёрдым, но в нём уже слышалась напряжённость. — Он не мог далеко уйти. Сейчас мы его найдём. Но она его не слышала. Её разум уже рисовал самые страшные картины: давка в толпе, похищение, плачущий ребёнок в море незнакомых ног... Её дыхание стало прерывистым, а в глазах помутнело. — Нет... нет, нет, нет... он один... он испугается... — она начала задыхаться.  Истерика, начала прорваться наружу. Слёзы хлынули градом. Мамору, видя её состояние, прижал ее к себе. Он прижал её голову к своему плечу, тихо говоря ей в ухо что-то успокаивающее, но его собственные глаза тревожно рыскали по периметру. Это был сбой в его идеально выстроенной реальности, и он не знал, как его исправить. Коу Сейджи одним резким жестом подозвал ближайшего охранника. Несколько человек в чёрном немедленно растворились в толпе у выхода из ложи и направились к сцене и вглубь площадки. Суета стала заметной. На сцене, в полумраке за кулисами, Сейя вытирал лицо полотенцем, его тело ещё дрожало от адреналина после песни. Он слышал аплодисменты, но его мысли были там, в ложе. Улыбнулась ли она? Поняла ли? Он вышел на самый край затемнённой сцены, чтобы одним глазком взглянуть туда. И увидел... хаос. Люди в ложе не расходились. Они метались. Рей, жестикулируя, что-то говорила отцу. Коу Сейджи отдавал приказы. Ами испуганно озиралась по сторонам. А в центре... в центре была Усаги. Её лицо было искажено гримасой ужаса. Она была прижата к груди Мамору, который гладил её по спине, пытаясь унять дрожь. Сейя почувствовал, как у него похолодело внутри. Что случилось? Его собственное сердце начало биться с бешеной силой. И тут его взгляд, скользя по ложе, автоматически стал искать маленькую, вертлявую фигурку. Того самого мальчика с озорными голубыми глазами и непослушными черными волосами… Его нигде не было. Пустой стул. Никакого сияющего лица, смотрящего на сцену. Сердце Сейи не просто пропустило удар. Оно, казалось, остановилось, а потом рванулось вперёд с такой силой, что в ушах зазвенело. Весь шум площади прекратил свое существоание. Всё его внимание сфокусировалось на одной страшной, немой картине: Усаги в истерике и пустом месте там, где должен был быть её сын. Тайо. Где Тайо? Он не думал. Не анализировал. Глубинный, первобытный инстинкт, тот самый, что бился в нём в последнее время, вырвался наружу. Он бросил полотенце и, не обращая внимания на крики техников, рванул в сторону выхода со сцены, ведущего в сторону VIP-ложи. Его лицо было бледным, а в глазах горел дикий ужас — это был огонь паники, страха и слепой, яростной решимости найти, во что бы то ни стало. Внезапно весь этот концерт обесценилсьперед одним простым фактом: где-то здесь, в этой толпе, потерялся ее сын. И он должен был его найти. Сейя ураганом влетел в VIP-ложу и растерянно начал оглядываться. — ...не паникуй. Логично предположить, что он просто увлёкся. Охрана уже прочесывает ближайший периметр. С ним ничего не случится. Сейя замер на пороге, услышав голос мужа Усаги. Его сердце, только что бившееся в такт аплодисментам, судорожно ёкнуло и замерло. — Усаги? — его голос прозвучал чуть хрипло от напряжения. — Что случилось? Она обернулась. Её лицо было мокрым от слёз, которые она пыталась смахнуть тыльной стороной ладони. В глазах — паника, которую не мог скрыть даже её железный самоконтроль. — Тайо... — выдохнула она, и голос сорвался. — Он... мы отвернулись на секунду... он сказал, что хочет посмотреть на тебя поближе... я думала, он рядом... Её слова резали, как стекло. Посмотреть на него поближе. Значит, это было в тот самый момент, когда он пел для неё. Когда он смотрел прямо в её ложу, думая, что дарит им с сыном этот момент. А в это время её сын... потерялся. Мамору перевёл на Сейя свой обеспокоенный взгляд. —Всё под контролем. Ребёнок не мог уйти далеко. Мои люди уже ищут его. Сейя смотрел на его руку на руке Усаги. На то, как она, в своём отчаянии, инстинктивно искала опору в этом прикосновении. В прикосновении мужа. Законного мужа. Отца ее ребёнка. И в этот момент его охватило чувство такого леденящего бессилия, что он едва не задохнулся. Ее сын пропал! И он, Сейя Коу, не мог подойти и обнять ее. Не мог взять её за руки и сказать: «Я найду его, клянусь». Не мог даже повысить голос, организуя поиски. Он стоял тут как посторонний, в то время как другой мужчина — спокойный и компетентный— брал ситуацию в свои руки. Его кулаки сжались. В висках застучало. Он видел её боль, её страх — и был абсолютно бесполезен. Его слава, его музыка, его дерзкий выход — всё это оказалось прахом перед простой семейной драмой, в которой ему не было места. Сейя не мог больше этого выносить. Стоять здесь, под взглядом Мамору, под притворно-спокойным наблюдением отца и ледяным сканированием Рей, и видеть, как Усаги плачет в объятиях другого мужчины. Он встретился с ней взглядом. Всего на миг. В её мокрых глазах он прочитал тот же ужас и ту же немую мольбу, которые разрывали его изнутри. Этого было достаточно. Не говоря больше ни слова, не отвечая Мамору, Сейя резко развернулся и бросился прочь. Не к выходу для VIP-гостей. Он метнулся к служебному проходу, ведущему прямо в толпу. Его движения были стремительными, яростными, лишёнными всякой логики, кроме одной: найти во что бы то не стало. Он исчез в полумраке коридора, оставив за собой гробовую тишину ложи. Коу Сейджи, наблюдавший за этой короткой, но выразительной сценой, слегка нахмурился. Поведение сына было непонятным. Чрезмерно эмоциональная реакция на потерю чужого ребёнка. Едва знакомых людей, которых он видел всего один раз на помолвке брата. Да, Сейя мог быть импульсивным. Он мог быть отзывчивым. Но эта мгновенная вовлечённость... она отдавала чем-то глубже. Возможно, скрытой симпатией к доктору Джибе? Или просто очередным срывом после эмоциональной перегрузки на сцене?  Но там, где логика отца не нашла точки опоры, холодная интуиция невестки сработала безошибочно. Рей не отрывала взгляда от того места, где только что стоял Сейя. Она видела, как его лицо исказилось не просто сочувствием, а личной болью. Как его взгляд прилип к Усаги с такой интенсивностью, в которой не было места для посторонних. Как его бессилие перед Мамору превратилось не в ярость, а в отчаянное, безумное желание действовать. И этот мальчик... Тайо. Его черты, его дерзость, его сходство, которое так тронуло даже Коу Сейджи. Всё сошлось в её уме с тихим, леденящим щелчком. Теперь она была уверена в своих догадках. Тайо — сын Сейи. Но знал ли об этом сам Сейя? Его отчаяние было отчаянием человека, ищущего ребёнка любимой женщины? Или он испугался за собственного сына? Пока она не знала ответов. Но факт оставался фактом: под ногами у неё только что рухнула почва. Её брак, её контроль, её тщательно выстроенный мир оказались под угрозой из-за маленького мальчика, который сейчас был один где-то в ночном городе. Её лицо оставалось бесстрастной маской. Но внутри, в самой глубине, где жил её страх, начало расти холодное, безжалостное понимание. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу. И ей нужно было решить, какую карту разыграть первой: карту молчания, карту раскрытия... или карту устранения угрозы.   В это время, оставив всех в VIP-ложе, Сейя нырнул в толпу, как ныряльщик в бурную, тёмную воду. Гул праздника, который ещё недавно был музыкой его победы, теперь казался враждебным рёвом. Каждое лицо в потоке людей было потенциальной угрозой. Каждый тёмный угол — ловушкой. - Тайо! — его крик терялся в общем гуле.  Его вело одно — слепая, животная паника, которая сжимала горло и заставляла сердце колотиться как сумасшедшее. Перед глазами стояло лицо Усаги, искажённое ужасом. Её сын. Её маленький, доверчивый мальчик, который смотрел на него с таким обожанием в парке, который смеялся, запуская воздушного змея. Если с ним что-то случится...  Мысль была невыносимой. Он не думал о том, что Тайо — сын Мамору. Он думал о том, что Тайо — её сын, ее свет, ее счастье. И этот свет мог погаснуть в этой безликой, равнодушной толпе. Он мчал вперёд, расталкивая людей. Его взгляд метался по детским лицам, выхватывая синие рубашки. Каждая секунда тянулась как час. Внутри всё кричало от беспомощности и страха. Он чувствовал себя ничтожным. Его слава, его песни, его дерзкий выход — что всё это значило перед простым, чудовищным фактом: ребёнок потерялся, а он не смог его защитить. И тогда, в тени большого, украшенного гирляндами дерева, рядом с пустым теперь киоском со сладкой ватой, он увидел его. Маленькую сгорбленную фигурку в синей рубашке. Тайо сидел на корточках, прижавшись спиной к стволу, и тихо, надрывно всхлипывал, уткнувшись лицом в колени. - ТАЙО! Облегчение ударило в Сейю с такой силой, что на миг у него потемнело в глазах. Он бросился вперёд, не чувствуя под собой ног, и рухнул на колени прямо перед мальчиком. — Тайо, Тайо, это я, это я, — его голос дрожал. Он не решался прикоснуться, боясь спугнуть, будто видение рассыплется. Мальчик медленно поднял заплаканное, перепачканное лицо. Увидев Сейю, его глаза округлились от изумления, а потом в них вспыхнула такая безграничная, доверчивая радость, что у Сейи перевернулось сердце внутри. — С-Сейя... — всхлипнул Тайо. – Ты пришел спасти меня? И тогда Сейя не выдержал. Он обхватил мальчика, подхватил его с земли и прижал к себе так крепко, как только мог, будто пытаясь вобрать в себя его всего, защитить своим телом от всего мира. Он зарылся лицом в его чёрные, пахнущие детским шампунем, волосы. — Боже, Тайо, боже... — он бормотал, и его собственный голос сорвался. По щекам текли горячие слёзы, которые он даже не пытался сдержать. — Ты здесь... ты цел... Тайо обвил его шею ручками и прижался. Его всхлипывания стали тише — Я всего лишь... хотел посмотреть на тебя поближе, — пролепетал он виновато, уткнувшись носом Сейе в шею. — Ты так... так красиво пел. Я подошёл к краю, чтобы лучше видеть... а потом не понял, куда все ушли... и куда идти обратно... Мне было так страшно... — Знаю, знаю, малыш, — Сейя гладил его по спине, укачивая, как младенца. Его сердце, только что сжатое ледяным ужасом, теперь таяло от невыносимой нежности и облегчения. — Больше не бойся. Я нашёл тебя. Я всегда найду. Я бы... — его голос снова дрогнул, — я бы не пережил, если бы с тобой что-то случилось. Никогда, слышишь? Никогда больше так не делай. Он не отпускал его ещё несколько минут, просто сидя на земле под деревом, держа это тёплое, живое, самое драгоценное существо на свете. В этот момент для него не существовало никого: ни Мамору, ни отца, ни Рей, ни даже Усаги. Были только он и этот ребёнок, чьё доверие и чья улыбка стали для него необъяснимо важными. Наконец, когда Тайо совсем успокоился и просто сидел, устало привалившись к его плечу, Сейя бережно поднялся, не выпуская мальчика из объятий. — Пойдём, — тихо сказал он. — Мама заждалась. Он нёс Тайо на руках через толпу, которая теперь уже редела. Мальчик обхватил его за шею и тихо что-то рассказывал о фейерверках, которые он видел. Сейя только кивал, чувствуя, как тяжёлый камень страха наконец свалился с души, оставив после себя слабость и странную, светлую опустошённость. Когда они снова появились в VIP-ложе, там воцарилась мгновенная тишина. Первой сорвалась с места Усаги. Со сдавленным криком она бросилась к ним и Сейя осторожно передал ей Тайо. — Мамочка! — радостно крикнул мальчик, цепляясь за неё. Усаги, не стыдясь слёз, засыпала его лицо поцелуями, прижимая к себе так сильно, будто хотела навсегда вобрать в себя. — Мой мальчик, мой хороший, я так испугалась... Мамору подошёл чуть позже. Его лицо выражало искреннее облегчение. Он положил руку на плечо жены, а затем повернулся к Сейе и совершил небольшой, но глубокий поклон. — Коу-сан. Огромное вам спасибо. Вы проявили невероятную отзывчивость и оперативность. Мы вам очень признательны. Сейя кивнул, не находя слов. Его взгляд встретился с взглядом Усаги над головой Тайо. В её мокрых глазах читалась не только благодарность, но и что-то безмерно сложное — облегчение, вина, и та самая немыслимая связь, которая проходила через этого ребёнка, которого он только что вернул ей. Он видел, как она сжимает сына, и понимал, что для неё мир только что обрёл равновесие. Этого было достаточно. И тогда, со стороны, раздался тихий, непривычный звук. Коу Сейджи, наблюдавший за всей этой сценой, улыбался. Не своей обычной, тонкой, расчётливой улыбкой. Это была мягкая, почти тёплая улыбка. Он смотрел на сына, державшего на руках чужого ребёнка, на эту искреннюю, лишённую всякого пафоса сцену спасения и объятий. И в этой простоте, в этой сыновней слабости, проявленной не в бунте, а в заботе, он увидел что-то... человечное. Что-то, что заставило на мгновение забыть о династии, контроле и империях. Он видел просто человека, который очень испугался за ребёнка и теперь счастлив, что всё хорошо. И в этот миг это трогало даже его, Коу Сейджи. Сейя же, поймав этот неожиданный взгляд отца, лишь отвернулся. Его сердце было слишком переполнено страхом, который только что отступил, нежностью к мальчику на руках у матери, и горьким осознанием, что это счастье — ненадолго. Оно не его. Он всего лишь тот, кто вернул потерявшееся сокровище в чужие, законные руки.  Облегчение в ложе было почти осязаемым. Пока Усагине выпускала Тайо из объятий, а Мамору тихо диктовал охране об отмене тревоги, в воздухе висела неловкая, но благодарная тишина. Именно Мамору нарушил её. Подойдя к Коу Сейджи, он совершил вежливый, но не покорный поклон. — Коу-сама, ещё раз примите наши глубочайшие извинения за причинённое беспокойство. И наша искренняя благодарность вашему сыну, — его голос звучал ровно, но с непривычной для него теплотой. Он повернулся, включая в круг всех собравшихся Коу — Сейю, Тайки, Ами, Рей и Ятена. — В знак нашей признательности, а также чтобы загладить этот неприятный инцидент, мы хотели бы пригласить всё ваше семейство к нам на виллу в выходные. У моей супруги как раз день рождения. Предложение повисло в воздухе. Сейя, всё ещё стоявший чуть поодаль, почувствовал, как у него свело желудок. Провести целый вечер под одной крышей с Усаги, Тайо… и Мамору? Видеть её в её «законном» гнезде? Это была бы пытка. Но решение принимал не он. Коу Сейджи, чья неожиданно мягкая улыбка уже сошла с лица, вернув ему вид каменного патриарха, кивнул. Это был не кивок гостя, а кивок монарха, принимающего должную дань. — Мы будем рады принять ваше приглашение, доктор Джиба, — произнёс он ровным, безапелляционным тоном. — Семья Коу ценит прочные связи. Всё было решено. Рей, стоявшая рядом, не дрогнула и ресницей, но внутри у неё всё похолодело. Ещё одна точка соприкосновения. Ещё одна нить, связывающая Сейю с этим прошлым. С ней. Пока взрослые обменивались формальностями, Сейя не выдержал. Он подошёл к Усаги, которая наконец-то отпустила Тайо, но всё ещё держала его за руку. Мальчик, уставший от переживаний, сонно клевал носом — Пока, чемпион, — тихо сказал Сейя, опускаясь на корточки. — Больше не теряйся, договорились? Тайо кивнул, потом неожиданно потянулся и обнял Сейю за шею, прижавшись щекой — Спасибо, что нашёл меня, — прошептал он. Этот простой жест, это детское доверие, перехватило у Сейи дыхание. Он крепко, на секунду, обнял мальчика в ответ, закрыв глаза. — Я всегда найду тебя. Даже не сомневайся, — выдохнул он так тихо, что услышал его только ребенок. Он поднялся, встретившись взглядом с Усаги. В её глазах стояли слёзы. Но теперь это были слёзы благодарности и какой-то глубокой, мучительной нежности.  Семья Джиба удалилась. Мамору вёл Усаги под руку.Она несла на руках засыпающего Тайо. Сейя смотрел им вслед, пока они не растворились в ночи. Рей все это время стояла безупречная и холодная, как ледяная статуя, пока лимузин четы Джиба увозил эту «идеальную» семью. Пока её муж, не отрываясь, смотрел в ту же темноту. Пока её свёкор с довольным видом говорил что-то Тайки о перспективах совместной работы с докторомДжиба. Внутри неё бушевала тихая, бесшумная буря. Контроль ускользал. Не в виде скандала или измены, а в виде чего-то гораздо более опасного — эмоциональной вовлечённости. Сейя не просто заглядывался на бывшую. Он был привязан к её ребёнку. И теперь эта женщина, этот ребёнок, эта угроза вольётся в их пространство, на их территорию, на этом проклятом ужине. Её план «построить семью», залатать Сейю и сделать его презентабельным наследником, трещал по швам. Теперь речь шла не о исправлении, а о выживании. О защите того, что она считала своим. Они должны исчезнуть Мысль, холодная и чёткая, пронеслась в ее голове как приговор. Должны исчезнуть из их жизни. Из жизни Сейи. Усаги должна быть снова стёрта, как её стёрли пять лет назад. Но как? У неё теперь есть муж, статус, ребёнок. Она не та беззащитная студентка. Нужен план. Нужно найти рычаг. Слабость. В Мамору? В их браке? В её прошлом? Или… в самом Сейе? Что, если он уже что-то подозревает о мальчике? Пока семья Коу садилась в свои машины, Рей уже лихорадочно обдумывала варианты. Её лицо оставалось спокойным, даже когда она помогала Ами накинуть палантин. Но за этой маской кипела работа. Её следующий шаг должен был быть безупречным. Точечным. Смертоносным.  Она посмотрела на Сейю, который молча уставился в окно машины. Его профиль был напряжённым иотстранённым. Он был уже не с ней. Он был там, с ними. И это было недопустимо. «Погоди, милая, — подумала Рей, и её тонкие губы сложились в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Твой день рождения станет не началом дружбы, а концом твоего возвращения в нашу жизнь. Я сделаю так, что ты сама захочешь убежать и спрятаться. Навсегда». Машина ехала, увозя их в ночь. Тяжёлая тишина сменилась ещё более гнетущей тишиной особняка. Слова были сказаны, формальности соблюдены. Под сводами роскошного холла каждый понёс своё бремя: Коу Сейджи — удовлетворение от удачной стратегической договорённости; Тайки и Ами — мысли о предстоящих выходных; Ятен — язвительное молчание и воспоминание о другом лице, Минако; а Сейя — вихрь из облегчения, нежности и леденящего страха, который теперь связывался не только с Тайо, но и с Усаги. Все молча разошлись по своим комнатам.  Сейя шёл к своей спальне машинально, как лунатик, всё ещё чувствуя на плече тепло детской щеки и видя слёзы в глазах Усаги. Он не заметил, как Рей вошла вслед за ним и тихо закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Он обернулся. Она стояла посреди комнаты, не снимая пальто. Её фиолетовый взгляд был лишён привычной холодной оценки. В нём горел ровный, безжалостный свет понимания. — Теперь я знаю, — сказала она без предисловий. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная льдина. — Для кого ты пишешь эти песни. Где пропадаешь ночами. Почему «Красный свет» звучал как крик с того света. И почему сегодня ты побежал искать её сына, как будто сам горел изнутри. Сейя молчал. Всё, что он мог сделать — это стоять и смотреть на неё, чувствуя, как стены его лжи, и без того хлипкие, окончательно рушатся под тяжестью её проницательности. — Ты и миссис Джиба, — Рей произнесла это не как вопрос, а как констатацию вскрытой истины. — Тайно от её мужа. От всех. Ты снова вернулся к ней. Не так ли? Он не стал отрицать. В её тоне не было места для оправданий. Он лишь опустил взгляд — немое признание. Рей медленно прошлась по комнате. Её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм. — И этот мальчик… Тайо. Ты позволил себе привязываться. Это опасно, Сейя. Ты это понимаешь? Профессор Джиба — не так прост, как кажется на первый взгляд. У него… свои методы. Свои принципы. И он не из тех, кто прощает. — Я его не боюсь, — хрипло вырвалось у Сейи. Он поднял голову, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь дерзости. Рей остановилась и повернулась к нему. На её губах играла тонкая, безрадостная улыбка. — Тебе и не нужно его бояться. Бояться должна она. И её сын. Ты думаешь, Мамору Джиба просто отпустит свою жену и сына? Что будет с ней, если он узнает, что в его идеальная жена тайно спит с другим? — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Он не отпустит их. Он будет… исправлять ситуацию. Теми методами, которые знает. А ты не сможешь оказаться рядом в нужный момент. Не сможешь их защитить. Потому что ты для них — никто. Чужой. Её слова били точно в цель. Сейя побледнел. Перед ним встал образ не гневного соперника, а холодного, расчётливого хирурга, каким был Мамору. Человека, который видел в людях переменные в уравнении. Что он сделает с Усаги, если решит, что она «брак»? Что станет с Тайо? Ледяной ужас сковал Сейю. Рей была права. Его бессилие сегодня в ложе было лишь намёком на ту полную беспомощность, которая ожидала его, если он навлечёт на них подозрения. Рей наблюдала за его реакцией. За тем, как дерзость в его глазах сменилась страхом, но страхом не за себя, а за них. Это было ключевым. Она продолжила, уже зная, что попала в самый оголенный его нерв. — И если ты, — её голос стал ещё тише, ещё опаснее, — посмеешь подумать о том, чтобы бросить меня, разрушить всё, что мы… что я выстроила, лишить меня положения и будущего… я отомщу тебе, Сейя. Я лично всё расскажу профессору Джибе. Всё, что знаю. И о чем догадываюсь. С мельчайшими подробностями. — Она подошла ближе и её холодное дыхание коснулось его лица. — И не забывай про наш брачный контракт. По условиям контакта ты не можешь меня просто так бросить. Сейя смотрел на неё и в его глазах читался ужас. Не только от угроз, но и от самого её вида. От этой холодной, бездушной расчетливости, которая могла с лёгкостью приговорить к страданию невинных людей. Он всегда знал, что она стратег, но сейчас он увидел в ней не союзника по несвободе, а тюремщика с ключами от чужих клеток. Он не нашёл слов. Всё, что он мог — это отвернуться, сглотнув ком отчаяния в горле. Она была права во всём. Каждом слове. Его любовь, его страсть, его нежность — всё это было динамитом, который мог взорваться в руках у Усаги и Тайо. Молча, на автомате, он подошёл к вешалке и снял свою кожаную куртку. — Куда ты? — спросила Рей, но уже без тревоги.  — На прогулку. Воздуха не хватает, — пробормотал он, даже не глядя на неё. Его голос был пустым. Он вышел из спальни, не захлопнув дверь. Звук его удаляющихся шагов по мраморному полу был быстрым, почти беглым. Рей осталась одна. Она подошла к окну и увидела, как его силуэт выходит в ночной сад и растворяется в темноте. На её лице не было ни злорадства, ни печали. Была лишь холодная удовлетворённость. Её маленький эксперимент дал результат. Она надавила на больное место — на страх за Усаги и ребёнка. И Сейя среагировал именно так, как должен был среагировать мужчина, влюблённый в женщину и привязавшийся к её сыну. Сильно, эмоционально, испуганно. Но не так, как отреагировал бы отец, узнавший, что его собственный сын в опасности. В его глазах не было того особого ужаса, той глубинной, инстинктивной ярости, которую не скроешь. Был страх влюблённого, но не отца. Вывод был ясен и облегчал задачу. Сейя ничего не знает о том, что Тайо — его сын. Это меняло расстановку сил. Теперь у неё было оружие, которого не было у него. Знание. И она могла играть на двух фронтах: сдерживать Сейя угрозой разоблачения перед Мамору, а при необходимости… использовать эту же правду иначе. Но не сейчас. Сейчас главное — контроль. А контроль, как она только что доказала, всё ещё в её руках. Она медленно сняла пальто, глядя на своё отражение в тёмном окне. Впереди был день рождения на вилле Джибы. Игра продолжалась. И Рей Коу была готова сделать следующий ход. 

***

Апартаменты в элитной башне, где когда-то жили все трое братьев, теперь дышали другим, более сдержанным воздухом. Здесь царил минималистский порядок Тайки и холодная, но элегантная эстетика Ятена. В огромной гостиной с панорамным видом на ночной Токио, залитой приглушённым светом торшера, Ятен сидел в кресле с бокалом виски. На экране беззвучно шли модные показы. Щелчок замка заставил его нахмуриться. Тайки Все еще продолжал жить в особняке отца и в этой квартире не появлялся. Ятен же очень часто сбегал сюда тайком, когда понимал, что станы особняка слишком сильно давят на него. В дверном проёме возникла фигура Сейи — бледного, с потухшим взглядом, в помятой футболке поверх концертной косухи Ятен откровенно удивился. — Сейя? — он медленно поставил бокал. — Что случилось? Твои фанатки пытаются тебя разорвать так же, как ты сегодня разодрал джинсы на сцене? Старая язвительность звучала автоматически, но в глазах Ятена уже читалась тревога. Такого Сейю он не видел давно. Не взвинченного, не дерзкого, а… разбитого. Сейя не ответил на шутку. Он просто прошёл в гостиную и рухнул на диван, уставившись в пустоту. Потом провёл руками по лицу. — Она знает, — хрипло сказал он. — Рей. Она всё поняла. Про Усаги. Ятен откинулся в кресле. Его лицо стало серьёзным. Он молча ждал продолжения. — И она сказала… сказала, что если я попытаюсь уйтиона всё расскажет Мамору, — голос Сейи дрогнул. — Ты представляешь? Она спокойно так сказала, будто обсуждала меню ужина. «Он не отпустит их. Он будет исправлять ситуацию». Я не боюсь его, Ятен. Я боюсь… что из-за меня с ними что-то случится. С Усаги. С Тайо. Он замолчал, сжимая кулаки на коленях. Потом заговорил снова и слова полились сдавленным и отчаянным потоком. — Я только что… только что снова её нашёл. После всех этих лет пустоты. И Тайо… я не знаю, как это объяснить. Он просто… он есть. Он её сын, и этого достаточно, чтобы… чтобы чувствовать за него эту дикую ответственность. Мне плевать, что его отец Мамору. И сегодня, когда он пропал… — Сейя сглотнул, — я был абсолютно беспомощен. Я стоял там, рядом с ней, и не мог даже руку протянуть. Не мог сказать ничего. Потому что рядом был он. А я — никто. Он поднял на брата глаза и в них, среди страха и усталости, горела та самая искренность, которую Ятен видел в студии. — Я не могу бросить её, Ятен. Я только что вернулся к жизни. Вернулся, потому что она снова в ней появилась. Но как? Как бороться, когда твоё оружие против них же и обращено? Рей права… я не смогу их защитить. Мамору… этот человек, он как сканер. Он всё видит, всё вычисляет. И что он сделает, если узнает? Ятен молча слушал, вращая бокал в руках. Циничная маска спала. Он видел перед собой не звезду, не проблемного брата, а просто человека, разрываемого между любовью и страхом. И этот человек приходил к нему. В их старую квартиру. Это что-то значило. — Ошибка, — наконец произнёс Ятен тихо, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Моя самая большая ошибка — что я когда-то отпустил ту, кто была для меня всем, потому что испугался последствий. Потому что подумал, что так будет лучше. — Он поднял взгляд и его зелёные глаза были необычайно серьёзными. — Знаешь, что я получил? Пять лет ада. Пустоты, которая съедает изнутри. И горы сожалений, которые ничем не смыть. И теперь, когда я её снова нашёл… я понял, что лучше бороться и проиграть, чем сдаться и вечно жалеть. Он отпил виски и поставил бокал со звонким стуком. — Твоя Рей — тактик. Она бьёт по самому больному: по твоему страху за них. И она сильна, пока ты этого боишься. Но она не всесильна. А этот Мамору… — Ятен усмехнулся, но без веселья, — он человек системы. А у любой системы есть уязвимые места. Дыры в коде. Сейя смотрел на него в его глазах зажёгся слабый огонёк надежды. — Что ты предлагаешь? — Пока — ничего. Но я подумаю об этом, — сказал Ятен. — У него есть проект. Его «Палингенез». Его амбиции. У таких людей как он всегда есть слепые зоны. — Он пристально посмотрел на брата. – Но прошу тебя, ничего пока не предпринимай самостоятельно. Не наделафошибок, которые я потом не смогу исправить.