Паутина лжи

Рей повернулась к Сейе. Секундное замешательство в её глазах сменилось трепетной, виноватой нежностью, которая была сыграна с пугающим мастерством. Она прижала тест к груди, как что-то хрупкое и драгоценное. — Сейя… я… я сделала его сегодня утром, — её голос дрожал, но теперь это была дрожь якобы сдерживаемого счастья, а не злорадства. — Он положительный. Я хотела тебе сказать, но… мы поссорились. И потом этот ужасный вечер… Я просто убрала его в сумочку, не зная, как поступить. А сейчас мне стало так плохо, закружилась голова… я выронила сумку, и он выпал. — Она опустила глаза, изображая растерянность. — Не так я хотела сообщить тебе такую новость… Слова падали, словно камни, в тишину комнаты. Каждое — удар по Сейе. Он стоял, оглушённый, не в силах пошевелиться. Его мир, который минуту назад сузился до кухни, шеи Усаги и невысказанной тайны, теперь рухнул и перестроился в чудовищную, нелепую конструкцию. Ребёнок. С Рей. Его женой. Законной. С той, с которой он связан контрактом, страхом, долгом и ледяной сделкой. Ту, которую он не любил и не касался с тех пор, как Усаги вернулась. И теперь она… давала ему то, в чём ему когда-то отказала Усаги. Саму возможность отцовства. Прямую, легальную. То, о чём он когда-то мечтал с ней, с Усаги, и получил в ответ жестокий отказ, пронзивший его насквозь: «Я не хочу, чтобы в жилах моего ребёнка текла твоя кровь. Кровь твоего отца». Ирония судьбы была ядовитой. То, что было недоступно с любимой, становилось реальностью с нелюбимой. Внутри него бушевала гражданская война: одно чувство кричало о предательстве — предательстве тела, обстоятельств, самого себя. Другое, тёмное и вымученное, шептало о странном, извращённом шансе. Ребёнок. Твой ребёнок. Наследник. То, о чем он всегда мечтал… Он не успел ни подумать, ни сказать ни слова. В дверном проёме, привлечённый, вероятно, приглушёнными голосами, появился Коу Сейджи. Его проницательный взгляд скользнул по немой сцене: сын, стоящий как вкопанный, невестка, прижимающая к груди знакомый маленький предмет… Старик мгновенно оценил ситуацию. Его ледяные глаза сузились, а затем… зажглись. В них вспыхнул незнакомый, почти неприличный для него огонь — чистой, беспримесной радости. Такой огонь в глазах был присущ его сыну, но не ему самому. Он переступил порог. Его шаги были твёрдыми и уверенными. — Наконец-то, — произнёс он своим низким, властным голосом, в котором теперь звучало глубокое, неподдельное удовлетворение. Он посмотрел сначала на Рей, потом на Сейю, и его лицо озарила редкая, широкая, одобрительная улыбка. — Я так и думал, что сегодняшний вечер принесёт нечто большее, чем просто приятное времяпрепровождение. Он подошёл ближе и его взгляд упал на тест в руках Рей. Он кивнул, как генерал, получивший долгожданное донесение о победе. — Поздравляю вас обоих, — сказал Коу Сейджи и в его голосе была сталь. — У династии Коу будет продолжатель. Копия тебя, сынок. — Он положил тяжёлую руку на плечо сына. — Теперь всё станет на свои места. У тебя появится настоящая ответственность. Настоящая семья. Он посмотрел на Рей и в его взгляде читалось нечто вроде уважения. Она сделала то, что не удавалось никому — привязала его сына самым нерушимым способом. Сейя стоял под тяжестью отцовской руки, чувствуя, как рушатся последние опоры его старой жизни. Он смотрел на Рей, которая теперь смотрела на него с притворной, но убедительной нежностью, на отца, сияющего от гордости, и в ушах у него стоял гул. Где-то в этом доме была Усаги с невысказанной тайной на губах и с их звёздным кулоном на шее. А здесь, в этой комнате, зарождалась новая реальность. Реальность, в которой он был отцом. Но не того ребёнка, о котором мечтал.  Коу Сейджи обвёл их взглядом. — Я дам вам успокоиться, — сказал он, и его тон снова стал деловым, но тёплым. — Рей, тебе нужен покой. Сейя, позаботься о жене.  Он развернулся и вышел, оставив их в комнате, наполненной грохотом невысказанных слов и тяжестью будущего, которое только что обрушилось на Сейю, похоронив под собой последние призрачные надежды на другой исход. Он стоял, глядя в пустоту, а Рей уже подходила к нему, чтобы обнять, закрепить свою победу, навеки приковать его к себе этой новой, самой прочной из цепей.  Рей мягко ахнула. Она приложила ладонь ко лбу, её тело слегка качнулось, и она сделала шаг назад, будто ища опору. Этот маленький, хорошо рассчитанный жест подействовал на Сейю, как удар хлыстом. Всё — шок, отвращение, внутренний разлад — мгновенно сменилось чистой, животной реакцией. Не на Рей, а на ситуацию. На беременную жену. На его ребёнка, который, казалось, уже стал реальностью в его сознании под давлением отца и этого проклятого теста. — Рей! — его голос сорвался, полный неподдельной тревоги. Он бросился вперёд, подхватил её под локоть прежде, чем она «упала», и осторожно подвёл к кровати. — Садись. аккуратно.  Его движения были быстрыми, уверенными, лишёнными прежней скованности и отчуждения. В его глазах, ещё секунду назад пустых от шока, теперь горел беспокойный, сосредоточенный свет. Он опустился перед ней на колени. Его руки всё ещё держали её руки. — Как ты себя чувствуешь? Скажи честно. Голова кружится? Тошнит? — он спрашивал быстро. Его взгляд сканировал её лицо, ища признаки реального недомогания. В этот момент он был не мужем, несущим бремя лжи, а человеком, отвечающим за чью-то хрупкую жизнь. Это был инстинкт, заглушивший все остальные чувства. Рей позволила ему усадить себя. Она выглядела слабой, уязвимой, её ресницы дрожали. Она слабо улыбнулась, положив одну руку поверх его. — Всё в порядке… просто… волнение, наверное. От всего этого… — она кивнула в сторону, где лежал тест. — Всё произошло так неожиданно. Прости, что напугала тебя. — Ничего, главное, что с тобой всё в порядке, — сказал он и его голос стал мягче. Он машинально поправил подушку за её спиной. В его жестах и в тоне сквозила забота, которой между ними не было никогда. Это была не любовь. Это была ответственность, мгновенно включившаяся, как аварийный режим. — Тебе нужно лежать. Никаких волнений. Я… я всё улажу. Он говорил это, ещё не понимая до конца, что значит «всё улажу». Но он уже вступил в роль. Роль, которую от него ждали. Роль, которую только что одобрил и благословил Коу Сейджи. В этой роли не было места Усаги, Тайо, невысказанным тайнам и звёздным кулонам. В этой роли было только одно: беременная жена и долг. Рей наблюдала за этой трансформацией из-под полуприкрытых век. Внутри она торжествовала. Её блеф, её находка сработала лучше любого шантажа или угроз. Он поверил. Более того, он принял. Его инстинкты, его собственная, давно подавленная жажда быть «нормальным», иметь семью — всё это сыграло ей на руку. Он перестроился за секунды. — Спасибо, Сейя, — прошептала она, и в её голосе на этот раз прозвучала искренняя (или столь мастерски подделанная, что не отличить) благодарность. — Спасибо, что ты… вот такой. Он кивнул, ещё не в силах полностью осознать произошедшее. Он поднялся, отошёл к окну и снова обернулся к ней. — Я скажу всем, что тебе нужен полный покой. Мы уедем, как только тебе станет легче. А сейчас… отдыхай. Я буду рядом. Он сказал «я буду рядом», и это было не обещание любви, а констатация нового факта их совместной жизни. Факта, который только что был высечен в камне волей отца и двумя полосками на пластиковом тесте. Границы его клетки только что сузились до предела, став одновременно и тюрьмой, и единственным доступным ему теперь убежищем. А где-то в другом крыле этого дома оставалась женщина с невысказанной правдой, которую он, возможно, уже никогда не будет готов услышать. — Да, пожалуйста, давай уедем, — тихо, но настойчиво сказала Рей, делая вид, что с трудом поднимается с кровати. Её рука сама нашла его. — Мне нужно… домашнее спокойствие. Сейя кивнул, не говоря ни слова. Его лицо было сосредоточенным, лишённым эмоций, которые бушевали там всего пятнадцать минут назад. Он бережно помог ей встать. Его рука твёрдо поддерживала её под локоть. Прикосновение было профессиональным, заботливым, но без прежнего отторжения. Это была обязанность. И он её исполнял. Они спустились в гостиную. Вечерняя атмосфера сместилась: Коу Сейджи разговаривл с Мамору . Ятен и Минако же наоборот, перестали разговаривать, наблюдая за происходящим. Усаги стояла чуть в стороне, держа в руках чашку остывшего чая. Именно она первой подняла глаза, когда они вошли. Её взгляд, полный недоумения и затаённой надежды, устремился к Сейе. Она ждала того быстрого, красноречивого взгляда, того немого обещания, что они ещё поговорят. Ждала увидеть в его глазах ту же боль, то же смятение, что были на кухне. Но его глаза прошли мимо нее. Они скользнули по ней, как по предмету мебели, не задерживаясь и не узнавая. В них не было ни боли, ни любви, ни даже сожаления. Была пустота, прикрытая слоем ледяной собранности. Он смотрел прямо перед собой, на своего отца, на Мамору и на дверь. Усаги почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была не игра. Она видела его в роли заботливого мужа перед другими, но там всегда, в глубине, оставалась искра, намёк, обращённый к ней. Теперь этой искры не было. Её сердце сжалось, когда она увидела, как Рей, слабая и бледная, ещё сильнее прижалась к нему. И Сейя… отреагировал. Не отстранился. Наоборот, он обнял её за плечи, притянул ближе, защищая своим телом. Его ладонь лежала у неё на плече. Он держал её, как самое дорогое, что у него есть. И это «самое дорогое» больше не было их тайной, их звёздами, их невысказанной правдой. — Отец, профессор Джиба, — голос Сейи прозвучал ровно, вежливо, но без прежней дерзости или напряжения. — Нам придётся извиниться и уехать. Рей нездоровится. Ей нужен покой. Коу Сейджи кивнул с удовлетворением. — Разумно. Позаботься о ней, сын. Мамору выразил понимание и пожелал скорейшего выздоровления. Тайки коротко поклонился. Ятен лишь пристально смотрел на брата, пытаясь разгадать эту внезапную метаморфозу. Сейя больше не смотрел ни на кого. Он кратко кивнул в сторону Усаги, даже не встретившись с ней взглядом, — формальный, абсолютно пустой жест прощания с хозяйкой дома. — Спасибо за гостеприимство, — сказал он в пространство и, не выпуская Рей, повёл её к выходу. Усаги стояла, как парализованная. Она смотрела им вслед: на его спину, прямую и уверенную, на руку, лежащую на плече другой женщины, на то, как он наклонился, чтобы сказать что-то ей на ухо. Что-то тихое и, вероятно, успокаивающее. Они ушли. Дверь закрылась. А в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим голосом Коу Сейджи, который что-то говорил Мамору о прекрасных перспективах. Но Усаги уже не слышала. В её ушах стоял звон. В глазах плясал образ его пустого взгляда. На шее холодом жег его звёздный кулон, который теперь казался не символом любви, а насмешкой, горьким напоминанием о мгновении, которое умерло, так и не успев родиться. Она не знала, что случилось в той спальне. Но она чувствовала это кожей — что-то сломалось. Окончательно. Тот мост из взглядов, который они строили всё это время, только что рухнул. И он ушёл по другому берегу, уводя с собой всё, что ещё могло быть между ними.  Внутри чёрного внедорожника царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателя. Сейязаботливо пристегнул Рей, поправил подушку под её спиной — движения автоматические, выученные за считанные минуты новой реальности. Он сел в машину и выехал за ворота виллы. Но дорога перед ним плыла. Он не видел асфальта, поворотов, фонарей. Перед его внутренним взором мелькали беспорядочные и панические обрывки мыслей. Как? Этот вопрос бился в его висках, как навязчивый ритм. Он всегда был осторожен. С Рей — особенно. Их «отношения» были чистой воды сделкой, и он свято соблюдал формальности, чтобы не дать им ни малейшего шанса стать чем-то реальным. С другими женщинами, в периоды своих срывов, он также не забывал о защите. Это было правило, вбитое в него страхом потерять и так шаткий контроль на происходящим. Был только один человек, рядом с которым все правила, вся осторожность, весь разум испарялись. Один человек, от которого ему сносило крышу и он сам мечтал о последствиях. Усаги. Единственная, от кого он хотел ребёнка. В те редкие, страстные дни в Сан-Франциско он не просто не думал о контрацепции — он втайне надеялся, что этого будет достаточно, чтобы привязать её к себе навсегда, чтобы создать ту самую настоящую семью, которой у него никогда не было. Он делал всё, лишь бы она забеременела. И это стало одной из причин, почему она так испугалась и ушла. Ирония была чудовищной. Мечта, отвергнутая с жестокостью любимым человеком, вернулась к нему в виде кошмара. — О чём думаешь? — тихий голос Рей вывел его из ступора. Сейя вздрогнул. Он на секунду посмотрел на неё. Она сидела, укутавшись в его пиджак. Её лицо в свете фонарей казалось хрупким и беззащитным. Актёрство? Или нет? Он уже не мог отличить. — Задержка… у тебя давно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он лихорадочно пытался восстановить хронологию в памяти. Рей отвела взгляд в окно. — Уже… почти месяц. Я просто не решалась сделать тест. Боялась. Ты был всё время такой… далёкий. Злой. Я думала, ты не примешь это. Месяц. Сейя мысленно отмотал время назад. В последний раз он прикасался к Рей незадолго до вручениипремии Japan Music Awards. За день до того дня, как он случайно встретил Усаги с сыном в парке.Он был тогда под коксом. Он помнит только, как всю ночь репетировал. Затем поехал в бар. Но никого достойного там не встретил. Только закадычного друга Нефрита, который и снабжал его коксоми они летали в наркотическом ударе вместе. Он не помнилкак вернулся домой. Член стоял. Он не смог выпустить пар в клубе. А тут рядом лежала законная жена. Почему бы и нет. — И что теперь? — её вопрос прозвучал совсем тихо, почти шёпотом. В нём не было прежней стальной уверенности. Была неуверенность женщины, которая, казалось, тоже оказалась в ловушке обстоятельств. — Как мы будем жить? Вопрос висел в воздухе тяжёлым грузом.  Сейя смотрел на дорогу, но не видел её. Он видел лицо отца, сияющее гордостью. Видел пустой взгляд Усаги в гостиной. Видел тест в руках Рей. Ощущал её плечо под своей рукой — хрупкое, требовавшее защиты. Он долго молчал. Минуту. Две. Гул двигателя был единственным звуком. Затем он медленно выдохнул. В его голосе, когда он заговорил, не было ни любви, ни ненависти. Была усталая, безрадостная решимость. Принятие приговора. — Недавно ты сказала, что хочешь построить нормальную семью, — сказал он, глядя прямо перед собой в темноту. — Без контрактов. Без игр. Настоящую. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Похоже, это наш шанс. Единственный, который у нас есть. Он не сказал «я рад». Не сказал «я люблю тебя». Он сказал «наш шанс». Как будто подписывал новое, более страшное и окончательное соглашение. Соглашение стать отцом. Соглашение принять эту женщину как мать своего ребёнка. Соглашение похоронить все другие надежды под тяжестью этого долга. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел на дорогу, которая вела их обратно в особняк Коу, в их ледяную спальню, в будущее, которое только что обрело форму, цвет и пол, и оказалось совсем не тем, о котором он когда-либо осмеливался мечтать. А Рей, сидевшая рядом, прикрыла глаза, скрывая вспышку холодного, безжалостного торжества. Её план сработал. Не просто сработал — превзошёл все ожидания. Он принял это. Он согласился. И теперь он принадлежал ей по-настоящему. Навсегда. Цепь из плоти и крови оказалась прочнее любой подписи на бумаге.  Особняк Коу встретил их гулкой, холодной тишиной. Сейя вёл Рей по мраморным лестницам. Его шаги отдавались эхом в пустых коридорах. В их спальне он механически, с той же осторожной заботой, помог ей снять обувь, свой пиджак и усадил на край кровати. — Всё болит… и голова, — прошептала Рей, прикрывая глаза. Её голос был слабым, но в нём не было прежней язвительности. Была усталость, которая казалась почти настоящей. — Останься… пожалуйста. Мне страшно одной. Сейя посмотрел на неё. На женщину, которая теперь носила под сердцем его ребёнка. На его жену. Он вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором была капитуляция. Без лишних слов он полностью разделся и лёг рядом с ней на широкую кровать, которая всегда была для него символом одиночества в браке. Рей тут же придвинулась, прижалась к его груди. Её холодные ноги нашли его тепло. Он не отстранился. Он обнял её автоматически, положив руку ей на живот, ещё плоский и ничем не выдающий своей тайны. Жест был одновременно интимным и отстранённым. Он обнимал не её, а ситуацию. Будущее, которое теперь жило под её кожей. Она быстро заснула — или сделала вид, что заснула. Её дыхание стало ровным. А Сейя лежал, уставившись в темноту потолка. Мысли кружились, как осенние листья в вихре, не находя места для приземления. Что делать? Этот вопрос был риторическим. Ответ уже был дан в машине. Он в ловушке. Он не мог бросить своего ребёнка. Даже мысль об этом вызывала в нём глубокое, животное отвращение. Он не допустит, чтобы его ребенок жил без отца. Даже если это означало быть с Рей. Быть ее мужем. Играть роль до конца. Положить крест на всё остальное. На мечты. На музыку, которая теперь будет звучать иначе. На… неё. Именно в этот момент, когда эта мысль, острая и режущая, пронзила его, телефон на тумбочке тихо завибрировал. Один раз. Светящееся уведомление разрезало темноту. Он знал, от кого оно, ещё не глядя. Медленно, почти нехотя, он потянулся и взял телефон. « Сейя, что случилось? Ты так странно себя вёл. Всё в порядке?» Простой вопрос. Полный недоумения, заботы и того самого, тонкого страха, который он читал в её глазах, когда он игнорировал её. Его палец замер над экраном. Что он мог ей ответить? «Всё в порядке, просто моя жена беременна, и теперь наша тайная любовь официально мертва»? или «Я должен выбрать своего будущего ребёнка, а значит, должен забыть тебя»? Слова казались либо жестокими, либо бессмысленными. Он прочитал сообщение ещё раз. Вспомнил её лицо на кухне, когда она пыталась начать тот самый разговор. Вспомнил звёздный кулон на её шее. Вспомнил Тайо. Боль сжала его сердце так сильно, что он едва не застонал. Он не мог ответить. Не сейчас. Не когда рядом спит Рей, а в его голове хаос. Молча, с каменным лицом, он положил телефон обратно на тумбочку, экраном вниз. Погасший свет утонул в темноте. Затем он вновь повернулся на другой бок в сторонуспящей жены, и отвернувшись от телефона с неотвеченным вопросом. Он уставился невидящим взглядом в тёмное окно, за которым спал сад. Ему нужно было подумать. Принять эту новую реальность. Похоронить старую. И найти в себе силы жить в мире, который только что сузился до размеров этой кровати, этой женщины и того крошечного, ещё не рождённого существа, которое навсегда изменило правила игры. Игнорирование сообщения Усаги было первым, мучительным, но необходимым шагом в этом похоронном процессе. Прочь от неё. В свою новую, предопределённую жизнь.  На следующий день солнце светило с беспощадной ясностью, будто насмехаясь над бурей внутри Сейи. Его телефон продолжал лежал на тумбочке экраном вниз. Экран то и дело вспыхивал от уведомлений, освезая столешницу. Звонки. Сообщения. Все от одного номера. «Пожалуйста, ответь». «Сейя, я волнуюсь». «Произошло что-то ужасное? Скажи хоть что-нибудь.» Каждая вибрация была ударом по открытой ране. Он прочитал сообщения и его пальцы сжимались в бессильных кулаках. Он хотел сорваться, крикнуть ей всю правду, излить свою боль. Но он видел перед собой лицо отца, видел призрак будущего ребёнка. И положил телефон обратно, экраном вниз, с каждым разом чувствуя, как внутри него что-то умирает, превращаясь в холодный, безжизненный пепел. Его разрывало. Он метался по комнате, не в силах ни работать, ни думать. Он чувствовал знакомое, подлое зудение под кожей — тягу забыться, уйти в небытие, где нет ни Рей, ни отцовства, ни этой невыносимой боли от потери Усаги ещё до того, как он официально её обрел. Он был на грани. Той самой опасной грани, за которой начинался обрыв. И тогда, не зная куда себя деть, он сел в машину и поехал. Не в свою студию, где он обычно изливал свои чувства через музыку. Он поехал туда, куда никогда не заезжал без дела — в футуристическую башню «L'Éclipse». Его появление в холле головного офиса вызвало лёгкий переполох. Ассистенты узнали его, но его вид — помятая одежда, тени под глазами, дикий, потерянный взгляд — заставил их замолчать. Он прошёл прямо к лифту, ведущему в кабинет Ятена, не обращая внимания на попытки секретарши его остановить. Когда он распахнул дверь в огромный кабинет брата, Ятен, обсуждавший что-то с дизайнером, резко обернулся. Увидев Сейю, его брови поползли вверх от неподдельного шока. — Сейя? Чёрт возьми, что случилось? — Ятен отмахнулся от дизайнера, и тот быстро ретировался. — Ты никогда сюда не приходил. Сейя не ответил. Он просто стоял посреди комнаты. Его плечи были ссутулены, а тело напряжено до дрожи. Он смотрел на брата и в его сапфировых глазах, всегда скрывавших боль за дерзостью или гневом, теперь бушевало такое отчаяние, что Ятен поспешно подошёл ближе. — Говори, — приказал Ятен голосом, лишённым всякой язвительности. И Сейя заговорил. Слова вырывались сдавленно, обрывисто, перемежаясь с паузами, в которых он боролся с собой. Он рассказал про тест, про реакцию отца, про своё согласие, про невыносимость ситуации. Рассказал, как Усаги пишет, а он не может ответить. Как его тошнит от самой мысли о будущем. — Я не могу её бросить, Ятен, — его голос сорвался, и он провёл руками по лицу, смахивая что-то мокрое со щёк. — Речь о ребёнке. Моём ребёнке. Но я… я люблю Усаги. И каждую секунду, что я молчу, я убиваю и её, и себя. И тогда случилось невероятное. По щеке Сейискатилась слеза. Одна, потом другая. Тихие, быстрые слезы, от которых он сам отпрянул, как от ожога, пытаясь их стереть. Но они текли, смывая последние остатки бравады. Ятен замер. Он видел слёзы у многих людей. Но он никогда не видел слёз Сейи. Даже в самые тёмные, самые низкие моменты его жизни, когда он был на дне, слёз не было. Были крики, ярость, саморазрушение, но не эта тихая, всесокрушающая агония. Это зрелище потрясло Ятена сильнее любых слов. Сейя снова провёл рукой по лицу. Его дыхание стало прерывистым. — Меня рвёт изнутри, понимаешь? Я на грани. Я… я боюсь, что если сейчас выйду отсюда, то не поеду домой. А поеду искать Нефрита. Чтобы просто… перестать чувствовать. Хотя бы на время. Это признание, вырванное из самой глубины отчаяния, заставило Ятена действовать. Он резко шагнул вперёд и обнял брата, автоматически блокируя выход. — Стой, — сказал Ятен резко, почти грубо, но в его глазах горела решимость. — Ты не сделаешь этого. Слушай меня. Всё это… это слишком гладко. Слишком вовремя.  Сейя посмотрел на него не понимая. — Что? — Тест. Беременность. Идеальное совпадение сразу после того, как ты потерял голову от другой женщины, — Ятен говорил быстро, его аналитический ум работал на пределе. — Ты же сам сказал — с ней ты был всегда осторожен. У вас была всего лишь одна ночь месяц назад? Перед премией? Ты действительно не помнишь точно, что было? Ты был под кайфом, не осознавал того, что делаешь. Может тебе просто удобнее поверить в ее рассказ, потому что так проще сдаться? Сейя уставился на него. В его глазах мелькнула искра чего-то помимо отчаяния — смутной, болезненной надежды. — Но тест… — Тест можно подделать. Или… этот ребенок может быть не твоим, — произнёс Ятен холодно, без обиняков. — Сейя, не тупи. Ты же не вчера родился. Сейя замер. Мысль о том, что всё это могло быть подстроено, была одновременно чудовищной и освобождающей. Но слишком невероятной. — Ты не знаешь этого наверняка, — прошептал он. — И ты не знаешь наверняка обратного! — парировал Ятен. — Поэтому слушай: никаких глупостей. Никаких наркотиков. Это именно то, чего от тебя могут ждать — чтобы ты сорвался, чтобы окончательно доказал свою «неадекватность». Не дай ей этого. Он подошёл к мини-бару, налил два стакана воды и один сунул в дрожащую руку Сейи. — Ты сейчас должен держаться. Мы выясним правду. Но для этого тебе нужно быть в строю. Трезвым. Злым, если надо, но не сломленным. — Ятен пристально посмотрел на брата. — Обещай мне, что не сделаешь ничего тупого. Просто подожди. Дай мне время. Сейя посмотрел на стакан воды, потом на лицо брата, которое впервые за долгие годы выражало не цинизм, а безоговорочную солидарность. Это была не пустая поддержка. Это был план. Пусть даже призрачный. Он медленно кивнул. Слёз больше не было. Была усталость, боль, но и тлеющий уголёк той самой старой, дерзкой решимости, которую он считал похороненной. — Ладно, — хрипло сказал он. — Жду. Он выпил воду, чувствуя, как холодная жидкость немного проясняет его сознание. Он всё ещё был в ловушке. Всё ещё не знал, что правда а что нет. Но теперь он был не одинок. И у него была цель — не сдаваться, пока не узнает ответ. А это уже было что-то. Это была та самая слабая, но живая нить, за которую можно было ухватиться, чтобы не упасть в пропасть.  Вода была просто водой, но, проходя по пересохшему горлу, она ощущалась как глоток здравомыслия. Сейяпоставил стакан с глухим стуком на стеклянную стойку. Дрожь в руках немного утихла, но внутри всё ещё бушевал ураган — только теперь он приобрёл направление. Не слепую панику, а яростное, сфокусированное недоверие. — Как? — спросил он, глядя на Ятена. Голос был хриплым, но твёрдым. — Как это выяснить? Спросить её? Она солжёт. Сделать тест ДНК до рождения? Если отец узнает, он никогда не позволит такому скандалу случиться. Ятен откинулся на спинку своего кожаного кресла, переплетая пальцы. В его зелёных глазах работал тот самый холодный, расчётливый ум, который строил империи из ткани и маркетинга. — Прямо — никак. Нужны улики. Нужно найти слабину в её истории. Ты сказал — задержка месяц. Это очень удобно. Не три, не две, а именно месяц — свежо, эмоционально, но уже достаточно, чтобы не вызывать вопросов о немедленном подтверждении у врача. — Он сделал паузу. — У неё есть личный врач? — Думаю, да. — ответил Сейя. — Значит, доступ к её медицинским записям закрыт. Но… — Ятен ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что-то хищное. — Люди, которые обслуживают семью Коу, хорошо оплачиваются, но они тоже люди. У них есть слабости. Долги. Амбиции. Семейные проблемы. — Ты предлагаешь подкупить её? — Сейя нахмурился. — Это рискованно. Если отец узнает… — Не подкупить. Надавить. — Ятен махнул рукой. — Я беру это на себя. Я умею разговаривать с людьми. Твоя же задача сейчас — держаться на плаву. Играть в счастливого будущего отца. Не давать ей повода для новых спектаклей с обмороками. Мысль снова притворяться, снова ломать себя ради этой лжи, заставила Сейю содрогнуться. Но он кивнул. — А куколка… — имя сорвалось с его губ само собой, тихо и болезненно. Ятен вздохнул. — С Усаги сейчас — ничего. Любой контакт с ней будет сейчас петлей, которую она сама же себе на шею и наденет, если всё это правда о ребёнке. Или которую Рей использует против вас обоих, если это ложь. Молчание — твоё единственное оружие, чтобы её защитить. Пока. «Защитить». Это слово отозвалось в Сейе странным эхом. Он всю ночь думал, что предаёт её своим молчанием. А Ятен говорил, что защищает. Возможно, брат был прав. Возможно, это и была самая мучительная форма защиты — оттолкнуть, чтобы не притянуть в эпицентр взрыва. — Я не знаю, смогу ли, — честно признался Сейя. — Видеть её сообщения и не отвечать… это пытка. — Представь, что ответишь. И твой ответ приведет к тому, что Мамору получит анонимное письмо с вашими фотографиями в парке. А потом к нему в кабинет придет Рей с «подтверждением» своей беременности и историей о том, как её неверный муж продолжает встречаться с любовницей. Что будет с Усаги тогда? С её работой? С её репутацией? С Тайо? Каждый вопрос Ятена был как удар молотком, вбивающий страшную реальность в сознание Сейи. Он снова увидел холодные, безжалостные глаза Мамору. Увидел, как тот «исправляет ситуацию». — Хорошо, — прошептал Сейя, сжимая кулаки. — Молчание. — И ещё кое-что, — добавил Ятен, его взгляд стал пристальным. — Твоё поведение. Резкая перемена. От игнорирования к заботе. Она это заметила. Она может заподозрить, что ты что-то понял. Тебе нужно… смягчить линию. Не прыгать от ненависти к обожанию. Будь… отстранённо-заботливым. Как человек, который делает то, что должен, но без энтузиазма. Это более правдоподобно для тебя и не вызовет лишних вопросов у нее. Сейя снова кивнул. Это была ещё одна роль. Но теперь у роли была цель. Не просто выживание, а расследование. Он провёл в кабинете Ятена ещё час. Они не говорили о чувствах. Они строили стратегию, как на шахматной доске, где фигурами были люди, а ставкой — их жизни. Ятен давал указания, называл имена (которые Сейя тут же забывал), рисовал схемы возможных связей. В этом холодном, аналитическом подходе была своя, странная терапия. Это отвлекало от всепоглощающей боли, переводя её в русло действия. Когда Сейя наконец вышел из «L'Éclipse», солнце уже клонилось к закату. Он сел в машину, но не завёл двигатель сразу. Он достал телефон. На экране — новые сообщения от Усаги. Последнее гласило:   «Ладно. Я поняла. Береги себя.» Эти три слова пронзили его острее любых других. В них была покорность, боль и прощание. Его пальцы сами потянулись набрать ответ, опровергнуть, крикнуть, что это не так. Но он вспомнил слова Ятена. Вспомнил Тайо. Вспомнил призрачного ребёнка Рей, чьё существование он теперь должен был проверить. Он медленно, с нечеловеческим усилием, стёр все непрочитанные уведомления. Не удалил диалог. Просто выключил экран и положил телефон в бардачок. Потом он завёл машину и поехал обратно в особняк. Домой. На поле боя. Где его ждала жена, играющая в слабость, отец, ожидающий наследника, и его собственная роль — самая сложная в его жизни: роль терпеливого актёра, который знает, что за кулисами готовится подмена, но должен играть так, будто верит каждому слову пьесы. Дорога казалась бесконечной. Но теперь у него в голове, поверх боли, был холодный, чёткий план. И это было хоть какое-то спасение.  Когда Сейя переступил порог особняка, воздух в нём показался гуще, наполненным молчаливым ожиданием. Слуги перемещались бесшумно, но их взгляды, полные нового, почтительного любопытства, скользили по нему. Новость, должно быть, уже разнеслась по дому. Он поднялся в свою комнату. Рей лежала в постели ипри свете лампы читала что-то на планшете. Увидев его, она отложила гаджет и на её лице появилось слабое, усталое подобие улыбки. — Вернулся, — сказала она тихо. — Я начала волноваться. Ни «где ты был?», ни упрёка. «Я начала волноваться». Идеально выверенный укол под видом заботы. Сейя вспомнил совет Ятена: отстранённо-заботливый. — Дела были, — ответил он нейтрально, снимая пиджак. Он подошёл к мини-бару, налил себе воды, не предложил ей. — Как самочувствие? — Лучше. Ещё немного слабости, — она положила руку на живот. Едва заметный, но намеренный жест. — Доктор звонил из семейной клиники. Отец уже договорился о моём первом осмотре. На послезавтра. Сейя замер с бокалом у губ. Отец уже договорился. Естественно. Коу Сейджи не терял времени. Это означало, что медицинские записи скоро будут созданы. Или уже существуют. Возможно, фальшивые. А возможно и нет. Пока Сейя ничего не знал наверняка. — Хорошо, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. «Отстранённо-заботливый». — Что нужно для осмотра? Я… могу отвезти, если потребуется. Предложение прозвучало не как порыв любящего мужа, а как исполнение обязанности. Что, в общем-то, и было правдой. Рей слегка нахмурилась, будто ожидала большего энтузиазма, но затем кивнула. — Спасибо. Мне будет спокойнее с тобой. — Пауза. — Отец также предложил… нанять дополнительный персонал. Сиделку. И повара, разбирающегося в диетах для беременных. Отец встраивал эту беременность в структуру семьи Коу, как новый актив. Оспорить это становилось бы всё сложнее. — Если тебе так будет удобнее, — пожал плечами Сейя, делая вид, что это его не касается. Он сел в кресло у окна, подальше от кровати. — Ты главная. Решай сама. Он не стал спрашивать, как она себя по-настоящему чувствует. Не стал присаживаться на край кровати. Он создал дистанцию — физическую и эмоциональную. Ту самую, которая была бы естественна для человека, оказавшегося в ловушке долга, а не охваченного радостью. Рей наблюдала за ним. Её взгляд был внимательным и сканирующим.  — А ты? — спросила она вдруг. Её голос стал мягче. — Как ты? Это ведь большой шок… для нас обоих. Вопрос был ловушкой. Искренний ответ выдал бы его. Восторженный — был бы фальшью. Сейя отпил воды, глядя в темноту за окном. — Шок? Да. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я ещё не всё осознал. Нужно время. Чтобы привыкнуть к мысли. Это была безопасная правда. Он не лгал. Он действительно не мог осознать. Просто по другим причинам. — Я понимаю, — тихо сказала Рей. — У нас есть время. Они помолчали. Тишина была тяжёлой, но не такой враждебной, как раньше. Теперь это была тишина двух людей, которые заключили молчаливое перемирие на новых, ещё не ясных условиях.