Паутина лжи

Дорога до особняка прошла в тихом, уставшем спокойствии. Тайо, снова задремавший в машине, проснулся лишь когда Ятен мягко остановил машину у парадного входа. В его глазах, увидевших знакомые громадные двери, промелькнул последний страх — не вернули ли его снова в какое-то другое чужое место? Но он тут же увидел Минако. Она выбежала из особняка, не обращая внимания на холодный вечерний воздух, в просторном теплом свитере, под которым уже мягко угадывались новые, плавные линии. Лицо ее было заплакано от переживаний, но теперь сияло таким чистым, безудержным облегчением, что затмевало все фонари в саду. — Тайо! Ты мой хороший, мой храбрый мальчик! — Она опустилась на колени прямо на каменные плиты, раскрыв объятия. Тайо вырвался из рук Сейи и бросился к ней, уткнувшись в теплый свитер. Минако обняла его, крепко-крепко, качая из стороны в сторону и что-то бормоча сквозь слезы: «Все хорошо, все позади, ты дома, мы все тут». Ятен, наблюдавший за этим, прислонился к машине. На его лице играла мягкая, редкая улыбка. Он поймал взгляд Сейи и кивнул в сторону дома: «Иди, приведи себя в порядок. Пахнешь порохом, потом и адреналином. Мы побудем с ним». Сейя, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и перенапряжения, лишь кивнул и направился внутрь, оставляя сына в надежных руках. Пока Сейя стоял под почти что кипятком душа, пытаясь смыть с себя запах страха, пыли от взломанной двери и больничного антисептика, в большой гостиной разворачивались нешуточные действия. Ятен, скинув пиджак, устроился на полу перед огромным диваном. Тайо, обласканный Минако и накормленный чем-то сладким поваром (который тоже едва не плакал от счастья), сидел напротив него, всё ещё немного притихший, но уже с интересом в глазах. — Ну что, капитан, — начал Ятен с деловой серьёзностью, разложив перед собой… три пульта от телевизора и настольную лампу, изображая карту. — Докладываю обстановку. Враги разбиты, крепость отбита. Но у нас новая миссия. Сверхсекретная. Тайо навострил ушки. — Какая? Минако, устроившись рядом в кресле, поглаживала живот, с любовью наблюдая за ними. — Миссия по защите, — таинственно понизил голос Ятен. — Скоро, очень скоро, к нашему экипажу присоединится новый боец. Маленький. Крикливый. Будет вечно кричать по ночам. Требовать постоянной поставки… э-э-э… сверхсекретных грузов. — Он многозначительно посмотрел на Минако. Тайо посмотрел на тётю Минако, потом на её живот, и его лицо озарилось догадкой. — Это ваш ребёночек? У нее в животике? — Именно! — подтвердил Ятен. — И ему нужен будет самый надёжный старший товарищ. Чтобы показывать, где тут у нас спрятаны все печеньки. И как обходить стороной злого дедушку, когда он ворчит по утрам без кофе. Итак, капитан Тайо, ты готов взять на себя ответственность? Будешь учить его… ну, например, как правильно запускать бумажные самолёты в потолочный вентилятор? Или как разрисовывать мои новые эскизы маркерами, пока я отсыпаюсь от его ночных концертов? Тайо задумался, нахмурив лобик с недетской серьёзностью. — А он… она… будет мальчик или девочка? — Сюрприз, — улыбнулась Минако. — Но это неважно. Важно, что у него будет самый лучший в мире двоюродный брат. — Я буду за ним ухаживать! — торжественно заявил Тайо. — Я буду ему держать бутылочку! И покажу, как Сейя… учит играть маму громко-громко на гитаре! И буду защищать от… от злых тетей! — Его лицо на секунду омрачилось воспоминанием, но Ятен быстро перехватил инициативу. — Отлично! Первое задание: разработать схему уклонения от подгузников. Это такие… мины замедленного действия. Нужно быть начеку. Тайо захихикал. Смех, звонкий и чистый, снова наполнил комнату. Ятен, довольный, откинулся на локти, и в этот момент Тайо, решивший продемонстрировать свою готовность к защите, неловко потянулся за «картой» (пультом) и случайно ткнул его в бок. Ятен, изображая смертельную рану, с театральным стоном повалился на паркет.  - Убит! Предательски! Машкой-диверсантом в пижаме с ракетами! В этот момент в гостиную вошёл Сейя. Он был в мягких штанах и простой футболке. Волосы все ещё быливлажными. Он замер на пороге, наблюдая за сценой: Минако, смеющаяся и хлопающая в ладоши, Ятен, корчащийся на полу и строящий гримасы, и Тайо, который, хохоча, пытался его «добить» подушкой. Просто жизнь. Шумная, глупая, но такая прекрасная. Та самая, за которую он сражался. Та самая, о которой он мечтал столько лет. Он подошёл и опустился на огромный диван, чувствуя, как мягкость обволакивает его уставшее тело. Тайо, заметив его, моментально забросил «раненого» дядю и вскарабкался к нему на колени, устроившись поудобнее. Ятен с фальшивым вздохом «брошенный герой» поднялся и устроился рядом, закинув ноги на журнальный столик. Минако принесла на подносе какао для Тайо и чай для взрослых. Наступила тихая, уютная пауза. Огонь в камине еле слышно потрескивал. Они сидели раскинувшись втроем на диване — Сейя, обнимающий сына, и Ятен, растянувшийся рядом. А Минако, сидевшая в кресле напротив, обводила их всех троих своим теплым взглядом. — А что будет, когда мама проснется? — тихо спросил Тайо, крутя в руках кружку. — Будет сложно, — честно ответил Сейя. — Ей будет нужно много времени, чтобы поправиться. И нам всем нужно будет быть очень терпеливыми и помогать ей. — А мы будем жить все вместе? Здесь? Сейя посмотрел на Ятена, на Минако, на потолок этого огромного, когда-то холодного дома, который за последние недели наполнился смехом, шумом и жизнью. — Да, — сказал он твёрдо. — Мы будем жить вместе. Всей семьей. Ты, я, мама, дедушка, дядя Ятен, тетя Минакои малыш… и дядя Тайки с тётей Ами тоже будут рядом. Мы построим здесь свой дом. Настоящий. Они стали мечтать вслух. Ятен, к удивлению всех, оказался мастером абсурдных, но уютных фантазий: о том, как они построят домик на дереве над бассейном, как Тайобудет учить малыша хулиганить, а Минако — всех отчитывать. Сейя говорил о музыке, которая снова зазвучит в этих стенах, о том, как он напишет песню для Усаги, когда она сможет её услышать. Тайо вставлял свои пять копеек про пони, которого обязательно нужно завести, и про то, что он будет самым лучшим старшим братом на свете. Когда смех утих, и в комнате повисло тёплое, сонное молчание, Тайо повернул голову и посмотрел на Сейю своими огромными, голубыми, как у матери, глазами. В них была не детская, а какая-то очень глубокая серьёзность. — Сейя? — тихо спросил он. — Да, чемпион? — А можно… можно мне теперь называть тебя… папой? Время остановилось. Сейя почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на это маленькое лицо, на доверчивый, полный надежды взгляд. Всё внутри него — и старые раны, и новая броня, и ярость, и любовь — сжалось в один тугой, горячий ком в горле. Из всех битв, из всех побед, эта маленькая фраза была самой важной. Самым страшным и самым желанным даром. Он не смог говорить. Он лишь кивнул и крепко прижал сына к себе, пряча лицо в его мягких волосах, чтобы Тайо не увидел слёз, которые снова, вопреки всей его железной воле, накатили на глаза. Ятен, наблюдавший за этим, тихо отвернулся к огню, сделав вид, что очень внимательно изучает пламя.  Минако улыбалась, и по её щекам тоже текли слёзы счастья. Тайо обнял его шею и прошептал уже увереннее, пробуя новое слово на вкус: — Папа. Мой папа. В эту ночь в особняке Коу не было тишины одиночества. В нём был тихий гул усталых голосов, потрескивание огня, сонное дыхание ребёнка на груди у отца и тихое, невысказанное слово «семья», которое наконец-то обрело свой настоящий, непреложный смысл. Будущее, каким бы трудным оно ни было, ждало их вместе. 

***

Сутки тянулись как густой, тяжёлый сироп. Сейяпрактически не отходил от палаты Усаги, лишь ненадолго выезжая в особняк, чтобы увидеть Тайо и сменить одежду. Он спал урывками в кресле в гостевой комнате, прислушиваясь к каждому звуку из коридора. На вторые сутки врач разрешил им с Тайо зайти ненадолго в палату. Усаги ещё не говорила, а лишь смотрела стеклянным, невидящим взглядом. Но её рука, когда Тайоосторожно взял её в свою маленькую ладошку, слабо сжалаего пальцы. Этого было достаточно, чтобы у мальчика засияли глаза. И вот, на рассвете третьего дня, когда Сейя дремал, свесив голову на спинку кресла в предбаннике, медсестра тихо тронула его за плечо. — Господин Коу, — прошептала она. — Кажется, она действительно проснулась. Сейя мгновенно стряхнул сон. Он выглянул в коридор — Тайо мирно спал на соседней кушетке под присмотром одной из нянь, приставленных к нему Коу Сейджи. Он кивнул медсестре и бесшумно скользнул в палату. Воздух здесь уже не пах таким густым лекарственным сном. Усаги лежала на подушках. Её глаза были приоткрыты. И это были не туманные, затянутые пеленой глаза, какими он видел их в последние дни. Они были ясными. Голубыми, глубокими, полными мучительного понимания и боли. Она смотрела прямо на него, и в её взгляде не было химической пустоты. Была память. Вся, до последней секунды ужаса. Она попыталась что-то сказать, но из её пересохших губ вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Она моргнула и по её бледным щекам покатились слёзы. Медленные, тихие, словно вытекающие из самой глубины раненой души. Сейя осторожно подошёл, опустился на стул у кровати и взял её руку. Её пальцы были холодными и слабыми — Тссс, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Не надо говорить. Ничего не надо. Ты здесь. Ты в безопасности. Мы с Тайо — мы тут. Мы с тобой. Он видел, как её взгляд метнулся куда-то в сторону, словно что-то ища. Он все понял. — Он спит в коридоре. Целый, невредимый. Храбрец. Это он… он разбудил тебя. Усаги закрыла глаза, и слёз стало больше. Её грудь болезненно вздымалась. Она помнила. Помнила страх, беспомощность, химический туман, в котором тонуло её «я». Помнила голос сына, доносившийся сквозь стекло и барьеры, как луч света в кромешной тьме. И помнила обрывки — шум, крики, сломанную дверь, и его, Сейю, врывающегося в её кошмар, чтобы вытащить их обоих. Она снова открыла глаза и посмотрела на него. В этот раз сквозь слёзы в них пробилась не только боль, но и что-то невыносимо хрупкое — благодарность, стыд, и под спудом всего этого — та самая, давно задавленная любовь, которая не умерла, даже когда они оба пытались её убить. Она медленно, с невероятным усилием, повернула свою руку в его ладони и слабо сжала его пальцы. Это было больше, чем слова. — Всё кончено, Куколка, — тихо сказал Сейя, наклоняясь ближе. Его губы почти касались её руки. — Он больше не тронет ни тебя, ни Тайо. Никто и никогда. Ты под моей защитой. Под защитой семьи Коу. Он помолчал, давая ей впитать в себя эти слова. Потом продолжил, глядя прямо в её полные слёз глаза. — Давай… давай представим, будто всё это был долгий, страшный сон. Давай сотрём его. Чтобы это больше не управляло нами. Чтобы не было ни тени Мамору, ни призраков прошлого между нами. Давай возьмём чистый лист. И начнём новую историю. Втроём. Ты, я и наш сын. Просто мы. Ты… согласна? Усаги смотрела на него. Она видела его лицо — измождённое, со следами усталости под глазами, но такое твёрдое, такое настоящее. Не того мятежного мальчика из Сан-Франциско, не того сломленного мужчину из больничного коридора в ее клинике. Видела человека, который прошёл через ад и все равно вернулся за ней. Который сломал все двери, чтобы спасти ее и их ребёнка. Который предлагал ей сейчас будущее. Она не могла кивнуть — шея плохо слушалась. Но она снова сжала его пальцы, чуть сильнее, и медленно, преодолевая слабость, моргнула — один раз, чётко. Да. Сейя почувствовал, как что-то огромное и тяжёлое отрывается от его сердца и уносится прочь. Он поднёс её руку к своим губам и тихо поцеловал её костяшки. — Тебе нужно сейчас отдыхать. Набирайся сил. А мы будем ждать тебя дома. Обещаю, когда ты вернёшься, там будет не холодный особняк Коу, а настоящий дом. Он уже собирался отпустить её руку, чтобы дать ей отдохнуть, но она слабо потянула его к себе. Он наклонился. — С… Сейя, — прошептала она, и это первое слово, хриплое и разбитое, прозвучало для него громче любой музыки. — Я здесь. — Тай… Тайо…  Сейя улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгие-долгие недели. — Не переживай за него, — сказал он тихо. — Он теперь называет меня папой. И для меня это самый главный титул на свете. Спасибо, что… что подарила мне его. Он увидел, как напряжение окончательно покидает её плечи. Она снова закрыла глаза, но теперь её лицо было спокойнее. Не безмятежным, как под наркозом, а просто уставшим, но облегчённым. Сейя посидел с ней ещё несколько минут, пока её дыхание не стало глубоким и ровным и она не уснула. Затем он вышел из палаты, чувствуя себя одновременно опустошённым и невероятно лёгким. В коридоре его ждал Ятен, прислонившийся к стене с двумя бумажными стаканчиками кофе и наблюдавший за Тайо, спящего на коленях няни. Он молча протянул одно кофе Сейе. — Ну что? — спросил он просто. — Проснулась, — ответил Сейя, делая глоток горячей, горькой жидкости. — Всё помнит. Всё понимает. И… согласна. На чистый лист. Ятен кивнул, не выражая особого удивления. — А ты? Ты-то согласен? После всего, что было? Сейя посмотрел вдаль коридора, туда, где спал его сын. — Прошлое было болью для нас обоих. Мы оба делали ужасные вещи, движимые страхом и болью. Держаться за это теперь… это всё равно что продолжать наказывать себя. А у меня теперь есть ради кого жить будущим, а не прошлым. Да, я согласен. — Мудро, — заметил Ятен, и в его голосе не было иронии. — Для эмоционального дебошира. — Но тут же он хмыкнул: — Хотя, кто я такой, чтобы говорить про дебоширов… Ладно. Что дальше? Сейя поставил стаканчик на подоконник. Его лицо снова стало сосредоточенным и деловым. В глазах вспыхнула твёрдая решимость. — Дальше — последнее незаконченное дело. Мне нужно навестить Рей. Поговорить с ней. И закрыть эту главу. Раз и навсегда. — Он посмотрел на брата. — Это я должен сделать лично. Ятен изучающе посмотрел на него, затем медленно кивнул. — Только не наломай дров, герой. Тебя теперь дома ждет семья… Хотя какоф смысл тебе это говорить, ты все равно не слушаешься. А в последние месяцы я тебе эти слова говорил чаще, чем признавался Минако в любви. — Я знаю, — тихо улыбнулся Сейя.  Именно поэтому он должен был сделать это сейчас. Чтобы, когда Усаги окончательно встанет на ноги, за нимине тянулась ни одна тень из их прошлого. Чтобы их чистый лист был действительно чистым. Он бросил последний взгляд на дверь палаты Усаги изатем направился будить Тайо. Путь к будущему лежал через последнее объяснение с прошлым. И он был готов к этому разговору. 

***

Особняк Коу встретил их не тишиной, а непривычным, желанным гомоном. После выписки Усаги, дом окончательно перестал быть музеем. Теперь это была крепость, наполненная жизнью. Коу Сейджи, формально передав бразды правления совету директоров на время «восстановления», на деле превратился в тень своего внука. Он не просто опекал Тайо— он привязывал его к себе невидимой, но прочнейшей нитью. Если Тайо завтракал, дед сидел напротив, обсуждая с ним серьёзным тоном «стратегию» дня — что построить из лего, какую книгу прочитать. Если Тайо шёл в сад, Коу Сейджи, в просторном домашнем костюме (в котором все домочадцы видели его впервые), неспешно следовал за ним, наблюдая, как мальчик гоняет мяч или разговаривает с садовником о цветах. Он стал его персональным стражем, тихим, ненавязчивым, но абсолютным. Никто и ничто не могло приблизиться к мальчику без ведома патриарха. Это была не просто опека — это был священный обет, данный самому себе. Новости извне доносились, как сводки с фронта, который они уже выиграли. Мамору Джиба был арестован. Не по надуманным обвинениям, а по целому вороху железных улик: незаконное лишение свободы, в том числе и несовершеннолетнего,применение запрещённых препаратов, фальсификация медицинских документов, мошенничество с грантами на «Палингенез». Джедайт и его команда работали как хирурги, выстраивая дело так, что любая защита разбивалась о скалу фактов. Утечка данных о ранних жертвах «Палингенеза» добила его репутацию окончательно. Суд обещал быть скорым и суровым. Клан Коу не просто хотел посадить его — они хотели стереть его имя из истории Токио навсегда. Адвокаты, изучив все обстоятельства — доказанное насилие, похищение ребёнка, состояние жертвы — уверенно заявили, что развод с Мамору будет формальностью, вопросом пары месяцев. Более того, они готовили иск о возмещении колоссального морального и физического ущерба, который должен был оставить от состояния Мамору одни воспоминания. Усаги, услышав это, лишь тихо кивала, доверяя Джедайту. Её главной реабилитацией сейчас были не юристы, а тихие вечера с Тайо, рисование каракулей вместе и медленные, неловкие попытки Сейи научить её снова играть на его гитаре. Но один последний камень всё ещё лежал на пути к полному покою. Однажды вечером, после того как Тайо уснул (под сказку, прочитанную дедушкой, что было невероятным событием само по себе), Сейя нашёл отца в кабинете. Коу Сейджи не работал. Он сидел в кресле, глядя на экран камеры в комнате внука и на его спящее лицо. — Отец, — тихо сказал Сейя, входя. Коу Сейджи обернулся, и в его глазах не было прежней всевидящей проницательности. Была усталость, смешанная с глубоким, непривычным спокойствием. — Сынок. Садись. Сейя сел, выбирая слова. — Вначале я хотел бы впервые в жизни тебя поблагодарить и извиниться. Только сейчас, став отцом, я начал понимать всю ответственность. И осозновать все твои поступки все эти года. Прости, что никогда не ценил и принимал как должное. И спасибо, что ты не отвернулся от меня несмотря ни на что и создал нашу теперешнюю семью. Отец ничего не ответил, лишь мягко кивнул. Сейя продолжил. - Мамору — за решеткой. Усаги — на пути к выздоровлению. Тайо — в безопасности. Но осталась… последняя нить, связывающая нас с прошлым.  Отец молча смотрел на него, давая договорить. — Мне нужно уехать. В Швейцарию. К Рей. В кабинете повисла тишина. Коу Сейджи не выразил ни удивления, ни протеста. Он лишь медленно кивнул, как будто ждал этого. — Она всё ещё там, на реабилитации после травмы. И после… всего того, что случилось. Она дала те самые показания. — Сейя сделал паузу. — Я не хочу мстить. Я не хочу новых войн. Но я не могу оставить это так. Наш… наш контракт, наш брак — это паутина, которая будет висеть над нами, над Усаги, над Тайо, пока ее не распутают. Мне нужно увидеть её. Поговорить. Предложить… чистый расчёт. И закрыть эту книгу навсегда. Чтобы ничто из прошлого больше не угрожало нашему будущему. Он посмотрел прямо на отца, и в его взгляде была не просьба о разрешении, а просьба о поддержке. — Пока меня не будет… я прошу тебя позаботиться о них. О Тайо. И об Усаги. Я… могу доверить их только тебе. Коу Сейджи долго смотрел на сына. Видел в нём не того мятежного сына, который сбежал от него почти семь лет назад в другую страну, а взрослого мужчину, взявшего на себя ответственность за всё своё прошлое, чтобы защитить будущее своей семьи. Огромная гордость заполнила его душу. — Они будут в полной безопасности, — сказал он, и каждое слово было клятвой, высеченной в граните. — Ни одна муха не пролетит мимо них. Ты можешь быть спокоен. — Он помолчал. — А ты… будь умён, сынок. Не поддавайся эмоциям. Это твоя самая большая беда. Говори с Рей не как с врагом, а как с партнёром по неудачному контракту. Джедайт подготовил все документы. Предложение будет более чем щедрым. Она девушка умная. Она поймёт язык выгоды. Иди. Закрой эту дверь. И возвращайся домой. Твоя семья ждёт тебя. На следующее утро у ворот особняка стоял тёмный, представительский седан. Сейя, уже одетый для поездки, прощался с семьей в холле. Тайо, предупреждённый, что папа уезжает по очень важному делу, но ненадолго, крепко обнял его за шею. — Ты быстро? — Очень быстро, чемпион. Как ракета. Ты слушайся дедушку, помогай маме, а я вернусь с… с подарком. — С новым драконом? — глаза мальчика блеснули надеждой. — С чем-то получше, — пообещал Сейя, целуя его в макушку. Усаги стояла чуть поодаль, опираясь на перила лестницы. Её силы медленно возвращались. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха, только понимание и тихая поддержка. Она молча кивнула ему. Они уже не нуждались в словах. Коу Сейджи положил тяжёлую руку ему на плечо. — Возвращайся с победой, — сказал он просто, и в этом был весь их новый кодекс — кодекс семьи, а не империи. Сейя сел в машину. Седан мягко тронулся, увозя его прочь от дома. Самолёт взмывал в небо над Токио. Сейя смотрел в иллюминатор на уменьшающийся город. Он не чувствовал тревоги. Он чувствовал решимость. Он летел не на войну, а на дипломатическую миссию по заключению мирного договора. Чтобы, вернувшись, он мог без оглядки шагнуть в то будущее, которое они с Усаги и Тайо начинали писать на своём чистом листе. Его миссия была ясна: дать Рей достойный выход. Предложить свободу и обеспеченность в обмен на окончательное прощание. Закрыть последнюю страницу книги под названием «Боль и ошибки». И открыть новую — ту, что начиналась словами «Ты, я и наш сын».  Швейцарская клиника располагалась в живописной долине, зажатой между заснеженными вершинами. Воздух здесь был кристально чистым, холодным и звонким, а тишина — абсолютной, нарушаемой лишь далёким звоном коровьих колокольчиков. Место, созданное для того, чтобы забыть мир и залечить самые глубокие раны. Или чтобы тихо угаснуть вдали от всего. Сейя прошёл через стеклянный холл, где пахло сосной и антисептиком. Его встретила главный врач — женщина с умными, усталыми глазами. Она без лишних слов провела его в свой кабинет. — Состояние миссис Коу стабильно, — сказала она. — Физически. Последствия черепно-мозговой травмы сведены к минимуму. Но психологически… — Она развела руками. — Здесь смешалось всё. Она в глубокой депрессии. Молчаливой. Принимает терапию, но прогресс медленный. — Она согласилась меня видеть? — спросил Сейя. — Согласилась. Сказала, что ждала.  Его провели в солнечную угловую палату с панорамным окном на горы. Рей сидела в кресле-качалке, закутанная в тонкий кашемировый плед. Она смотрела не на виды, а куда-то внутрь себя. Она похудела до состояния хрупкости, черты лица заострились, а знаменитые фиолетовые глаза, всегда такие острые и живые, казались потускневшими, большего размера, чем нужно, на её бледном лице. На лбу ещё виднелся тонкий, розовый шрам — последнее напоминание о той ночи, которая изменила всё. Услышав шаги, она медленно повернула голову. Увидев его, она не вздрогнула и не улыбнулась. Лишь слабо кивнула, как будто его приход был неизбежным явлением природы — восходом солнца или снегопадом. — Здравствуй, Рей, — тихо сказал Сейя, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Здравствуй, Сейя. — Её голос был тихим, ровным, лишённым всяких интонаций. Он звучал как эхо в пустой комнате. — Садись. Он сел на стул напротив. Между ними лежала пропасть из тишины и всего непроговоренного. — Как ты? — спросил он, зная, что вопрос глупый, но не зная, с чего ещё начать. — Жива, — она пожала плечами под пледом. — Врачи говорят, что все хорошо. А ты? Я слышала о случившемся. Нашел своего сына? — Да. Он дома. В безопасности. — И она? Цукино? — Усаги… поправляется. Медленно, но верно. Рей кивнула, снова уставившись в окно. — Я рада за вас. — В её голосе, к его удивлению, не было ни капли яда или сарказма. Была лишь плоская, усталая констатация факта. Сейя глубоко вздохнул. Пора было говорить о том, зачем он приехал. — Рей… я приехал не для оправданий. Их нет. И не для того, чтобы что-то требовать. Я приехал, чтобы… попросить прощения и предложить выход. Она медленно перевела на него взгляд. — Я слушаю. — Я… я испортил тебе жизнь, — сказал он, и слова эти были горькими, но честными. — Я впустил тебя в свой ад, когда сам в нём горел. Я воспользовался твоими амбициями и твоим… желанием иметь статус жены наследника огромной империи, чтобы скрыться от собственной боли. Я обещал тебе место в мире Коу, но дал только его оболочку — холод, пустоту и роль надзирательницы. Я никогда не любил тебя. И за это мне нет прощения. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Рей молчала, но слушала внимательно. — Ты заслуживала гораздо большего. Ты умна, сильна, амбициозна. Ты могла бы построить что-то своё, настоящее. А вместо этого стала заложницей моего саморазрушения. И этот… этот последний ужас, эта травма… — его голос дрогнул, — это тоже на моей совести. Я выместил на тебе ярость, которую должен был направить на себя. И я никогда этого себе не прощу. Он достал из портфеля папку, которую дал ему Джедайт, и положил её на столик между ними. — Я не могу вернуть тебе все эти годы. Не могу стереть боль. Но я могу дать тебе свободу. И средства, чтобы начать всё с чистого листа. Вдали от Японии, от «КоуГрупп», от всего, что тебе напоминает об этом кошмаре. Он открыл папку. — Это — соглашение о расторжении нашего брака. Все условия в твою пользу. Единовременная выплата, которая обеспечит тебя и твоих будущих детей, если они будут, на всю жизнь. Доли в нескольких стабильных международных фондах. Недвижимость — здесь, в Швейцарии, или где ты захочешь. Только скажи. «Коу Групп» и я лично обязуемся никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать тебя в СМИ, не вмешиваться в твою жизнь. Ты исчезнешь из нашей истории, как будто тебя никогда не было. А мы исчезнем из твоей. Теперь тебе будет ненужен статус «КоуГрупп». Теперь он у тебя будет свой. Рей медленно протянула руку и взяла папку. Она не стала читать суммы — она знала, что Коу не скупятся. Она просто перелистывала страницы. Её тонкие пальцы скользили по гладкой бумаге. — Это… очень щедро, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала первая, слабая тень эмоции — не радости, а странного облегчения. — Это не щедрость. Это долг. И самая малая часть той цены, которую я должен был заплатить за твоё разрушенное прошлое. Рей закрыла папку и откинулась на спинку кресла, снова глядя в окно. Солнце садилось за горы, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой. — Знаешь, — тихо начала она, — я ненавидела тебя. Страстно, отчаянно. Потом, когда поняла, как на моей ненсвисти сыграр Мамору… я возненавидела и его. А потом… просто перестала чувствовать что-либо. Пустота оказалась легче. — Она посмотрела на него. — Ты прав. Я заслуживала большего. И, пожалуй, сейчас, эта пустота… это и есть то, что мне нужно. Тишина. Покой. И чтобы меня больше никто не использовал. Она взяла ручку, которую он молча протянул. Без дрожи, без колебаний, она подписала документы в отмеченных местах. Каждый росчерк пера был тихим, но окончательным щелчком, запирающим дверь в прошлое. Когда она закончила, она отложила ручку. — Всё. Точка поставлена. Сейя взял подписанные документы. Они казались невероятно лёгкими и невероятно тяжелыми одновременно. — Спасибо, Рей. — Не за что, — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке не было ни счастья, ни горя. Было лишь принятие. — По сути, ты дал мне то, что обещал с самого начала — статус. Только теперь этот статус не благодаря тебе, а мой собственный. И, пожалуй, это лучший подарок, который ты мог мне сделать. Она снова повернулась к окну, к умирающему дню, дав понять, что разговор окончен. Сейя поднялся. Он постоял ещё мгновение, глядя на её профиль, на тонкую, хрупкую фигуру в кресле. Он хотел сказать что-то ещё — «береги себя», «будь счастлива», — но все слова казались фальшивыми и ненужными. Они сказали всё, что нужно было сказать. Не обворачиваясь, он тихо вышел из палаты. Дело было сделано. Он вышел из клиники в прохладный горный вечер. Воздух обжёг лёгкие. Он посмотрел на последние лучи солнца на вершинах. Там, на востоке, за морями и континентами, его ждали сын и женщина, которую он любил больше всех на свете. И дом, который наконец стал домом. Сейя сел в машину, которая должна была отвезти его в аэропорт. Он не оглядывался на белое здание клиники, растворяющееся в сумерках. Позади оставалась тень, призрак, закрытая глава. Впереди — целая жизнь. И он спешил домой, чтобы начать её заново.