Four-armed God

Настал первый день седьмой луны. Календарь переменил число и сезон, однако природе до человеческих исчислений дела нет, и сегодня солнце палит так же нещадно, как и в середине пятого месяца, так что Сукуне не остается ничего кроме как прятаться от него под тенью цуридоно. Как и в прошлый точно такой же беспощадный денечек он лежит лениво развалившись на свежесплетенных татами и смотрит на пруд. По нему плавно скользит небольшая якатабуне, управляемая двумя лодочниками, стоящими на носу, и еще двумя — на корме. Слуги направляют лодку, то к одному краю пруда, то к другому, то просто водят вокруг срединного острова, дружно пригибаясь каждый раз, когда судно заходит под киноварно-красный мостик, едва не касаясь его крышей. Ставни домика сдвинуты до упора, так что Сукуне прекрасно видно, что происходит внутри: Иноко сидит в компании пары своих служанок и чинно попивает чай. Она аккуратно подносит пиалу к губам, изящно и неторопливо отпивает, а затем ставит обратно на столик и любуется увядающими лотосами, держащимися на последнем издыхании. Нежно розовые, белые, ярко-розовые — пока еще красиво, но совсем скоро этому великолепию придет конец. В этом году они и так задержались дольше обычного. Лодочка тихо скользит. Иноко и ее свита наслаждаются водной прогулкой. Лодочники неспешно двигают широкими длинными веслами в мутной, зеленоватой от ряски воде. Цветы и кувшинки чуть колышутся на поверхности пруда от еле заметных волн. Дома хорошо: тишина и благодать. Сукуна сладостно прикрывает глаза, но тут же до слуха доносится тихий плеск воды: один из слуг упал — не пригнулся, когда якатабуне зашла под мост и теперь барахтается в воде. Утонет или не утонет? А если утонет, то прибавит ли Зеленый дракон вес? Если гуань дао соотносится с кармой, то, получится, что он отяготил свою карму бездействием: мог спасти, но выбрал лежать и смотреть на то, как слуга уходит под воду. Получается, бездействие будет равносильно убийству. Но потяжелеет ли гуань дао так же как при собственноручном убийстве или всё же меньше? А если отдать приказ не вытаскивать его из пруда, что тоже приведет к его смерти то, как это повлияет на вес? Или же отдать обратный приказ — немедленно спасти? Мужчины вытаскивают из воды без пары мгновений утопленника. Затаскивают на корму, хлопают по спине, помогая откашляться. Сукуна не сводит глаз с суеты на лодке. Для лодочника всё обошлось, но что это значит для него, ведь он не вмешался, когда мог? А это прибавит массу Зеленому дракону? Или же, если печальные последствия не наступили, то это не учитывается и вес остается неизменен? Ничего не ясно. Как вообще работает эта самая «карма»? Да и карму ли вообще отражает Зеленый дракон? Слово-то знакомое, только вот в суть он никогда не вникал — смысла не было. — Эй! Один его короткий окрик и якатабуне на полном ходу несется к цуридоно. Причаливает, ровняя борт и помост водного павильона. — Господин, — Иноко вежливо кланяется. Лицо ее имеет напряженно-выжидательное выражение. — Вы звали? — Сомневаешься в своем слухе? — он хмыкает. — Собираешься разговаривать со мной подобным образом? — Простите, господин, — Иноко подхватывается из-за столика, подбирает полы платьев и торопливо сходит с судна. — Ты знаешь что такое карма? Яркие красно-коричневые глаза резко округляются, но тут же прищуриваются: в них начинают отражаться суетливые мысли-тараканы, снующие туда-сюда. Она сосредоточенно хмурится, пока этот рыжий трещащий рой бегает в ее тесной черепушке, судорожно ища ответ. Но не просто ответ, а правильный ответ — ответ, который сможет его удовлетворить. — Это то, что создает человек своими деяниями в этой жизни, а также то, что он приносит с собой из прошлых воплощений и уносит в будущие, — Иноко растерянно лепечет, застанная вопросом врасплох. Ничего нового и ничего полезного наложница не сказала, однако невольно напомнила о том как в далеком, почти стертом из памяти детстве мать заламывала руки, вопрошая о том, что же она такого сделала в прошлой жизни, что ее дитя родилось таким: четырехруким и четырехглазым уродом с двумя ртами. Сукуна цокает языком: жаль уже не сказать ей, что дело вовсе не в карме, а в том, что не надо было спать с кем ни попадя, рискуя забеременеть, когда самой жрать нечего. Из того, что говорит девка можно сделать один вывод: проступки прошлых жизней присовокупляются к проступкам нынешним, так что выгребать придется за все свои воплощения, что, надо сказать, совершенно несправедливо. — Что отягощает карму? — он продолжает допрос, вгоняя наложницу в еще больший ступор. — Дурные поступки, злые слова, недоброжелательные мысли. Так. Выходит на карму влияют не только поступки, но еще и слова, и мысли. Как неудобно. Однако это хотя бы объясняет остальные непонятно откуда взявшиеся прибавки массы. С дурными поступками и злыми словами еще можно что-то сделать: можно сдержаться, можно промолчать, а вот как контролировать мысли, сами собой возникающие и исчезающие в мозгу и зачастую даже не задерживающиеся в сознании — это, конечно, вопрос. — Каким образом можно очистить карму? — Молитвы, чтение сутр, воздаяния буддам, благостность в словах, делах и мыслях… — Иноко говорит всё тише, неувереннее. Обеспокоенно смотрит на него, точно видит впервые. Неудивительно: вопрос об очищение кармы, должно быть, последний, который она ожидала услышать от Короля проклятий, однако объясняться Сукуна не намерен. Молитвы, чтение сутр, воздаяние буддам и прочее — чепуха и формализм, но если они действительно помогают, то придерживаться этого не составит труда, а вот с благостностью в поведении явно будут проблемы, ведь для этого придется перекраивать себя. Аж ком в горле становится от мысли об этом. — Чай. — Простите, господин? — Иноко слегка ведет носом, точно принюхивается, но не к запахам, а к словам. — Чай принеси. Наложница подбирает полы платьев и быстрым шагом семенит к причалившей якатабуне. Что-то говорит своим служанкам, и они тут же подскакивают с мест и передают ей чайник и пиалу. Иноко аккуратно перенимает их и торопится обратно. Вроде и спешит, как девочка на побегушках, а всё равно сохраняет благородство и изящество. Приятно смотреть. Знатные, конечно, совсем не чета крестьянкам. Нечего и сравнивать. А помимо прочего, к удивлению, еще и уживчивы, как сорная трава. Иноко медленно присаживается на пятки и наливает ароматный напиток; в ковшике узких белых ладоней почтительно протягивает крошечную пиалу, которая в его руке выглядит совсем как детская посудка. Сукуна выпивает всё одним глотком и возвращается к размышлениям, прерванным мыслями о наложницах. Если принять за истину, что для Зеленого дракона абсолютно всё имеет «вес», то самый большой эффект на его массу, логично предположить, что оказывают поступки. Поступки между собой тоже разнятся по весу, как уже выяснилось, который, вероятно, связан со значимостью каждого поступка, с его… пользой или вредом? Следовательно для быстрого сокращения массы надо совершать что-то «значимое»… Полезное… Великое… Осталось только придумать что. Сукуна переводит взгляд с забора, на который он задумчиво смотрел последние несколько мгновений, на наложницу: Иноко бережно наливает чай, стараясь не проронить ни единой капли мимо. — Скажи, какое выдающееся деяние я мог бы совершить, чтобы облегчить карму? Что-то вроде подвига. Она поднимает на него оторопелый взгляд и проливает немного чая на пол. Ошарашенно хлопает широко распахнутыми глазами, и под этим взглядом Сукуна сам начинает сомневаться, всё ли с ним в порядке, но быстро отгоняет от себя это неприятное чувство собственной невменяемости. — Ну же, шевели мозгами, — он протягивает руку к пиале, не дожидаясь пока наложница отомрет и подаст ему напиток, и осушает следующую порцию чая. Иноко опускает глаза и немигающим взглядом смотрит в пол. Смотрит долго и упорно. Молчит. Молчит так странно и мучительно, что Сукуна уже начинает думать, что наложница и вовсе позабыла о том, что он задал ей вопрос и унеслась куда-то в свои мысли, посвященные чему угодно, но только не подвигам и свершениям. — Около десяти лет назад при дворе ходил слух, что в провинции Хида обитает чудовище, — Иноко говорит медленно, с перерывами. — Дракон, что терроризирует местных жителей. Его якобы не смогли победить, но смогли запечатать. Помнится тогда были волнения, что рано или поздно он может вырваться из заточения. Полагаю, если тот дракон существует, то его убийство было бы настоящим подвигом. Сукуна стучит ногтем по пиале, высекая неприлично звонкое дзиньканье из посуды — прикидывает подходит ли ему такое деяние. Пожалуй, да. Самое оно. Главное, чтобы то запечатанное чудовище было живо и это не оказалось одной из пустопорожних сплетен, коих всегда ходит много: люди любят выдумывать себе страшилки и сами же их бояться. Глупцы. — Еще. — Подавление восстаний. То тут, то там вспыхивают бунты. Особенно на окраинных землях, вдали от двора. — Нет. Не надо политики, — Сукуна кривится, понимая, что это будет выглядеть так, словно он поступил на придворную службу. Да еще и с людишками иметь дело скучно… Да еще и убийство человечишек вес прибавляет, а не отнимает. Всякое ли, не всякое — не ясно, но для удобства дела лучше не рисковать, — Думай еще. — Истребление разбойничьих банд? — Мимо. Иноко задерживает взгляд на одной из опор цуридоно, и Сукуна невольно скользит глазами к той же точке, будто бы там есть какая-то подсказка о героических свершениях. — Прошу меня простить, господин, но больше ничего придумать не могу. Иноко смогла быть полезна, может, и те две смогут. Отчего бы не попробовать? — Пусть позовут сюда Плаксу и Полукровку, — у младшей наложницы Мэйлин, наконец-то, появилось достойное прозвище. Долго же она оставалась безымянной, но и этому пришел конец. Иноко поднимается на ноги и снова быстро идет в сторону якатабуне, где терпеливо ожидают слуги и служанки, старающиеся не издавать ни звука, чтобы без особой на то нужды не напоминать о себе. Она передает поручение одной из женщин, та кивает, и лодка мягко отчаливает, чтобы пристать к другому месту: слуги не смеют сойти на берег здесь, ведь тут отдыхает господин. Иноко возвращается. Садится в сэйдза. Наливает чай. Молчит. Сукуна мысленно гадает выдержит или не выдержит, но долго ждать не приходится: — Позволено ли мне задать вопрос? — она робко поглядывает на него, как провинившееся дитя на родителя. Лисья морда не была бы лисьей мордой, если бы не попыталась выведать — зуд познания донимает ее въедливый умишко. В этом они с ним чуточку схожи. Мэйлин и Саю не осмелились бы, но с Иноко всё немного иначе — другой сорт бабы. Иногда это раздражает, но иногда и бывает забавно, так что пока две остальные наложницы идут, можно чуть поразвлечься: — Хочешь узнать зачем мне всё это? — он водит пальцем по гладкой каемке пиалы, обводя круг за кругом. Иноко слегка кивает. Поглядывает украдкой, но уже чуть смелее: это далеко не первая их игра подобного толка, так что она знает правила. — И какие предположения? — Полагаю это связано с вашей последней поездкой… — говорит и сразу же пристально смотрит на него, пытаясь по выражению лица понять: права или нет, и Сукуна чуть усмехается, глядя на то как напряженно она вглядывается ему в лицо: ни страха, ни отвращения, только чистое, неприкрытое любопытство к тайне, что он скрывает. — Допустим. — Должно быть, вы встретили кого-то, кто натолкнул вас на раздумья… — продолжает увереннее, чувствуя, что ухватила верное направление поиска. Сукуна насмешливо щурится и тянется в надменной улыбке, показывая, что вот здесь она не права. Можно даже рта не открывать: Иноко жадно ловит каждый знак, что он ей подает, как дворовая собачонка, пытающаяся по интонации определить чего же сегодня ей ждать от хозяина. — Или же это как-то связано с состоянием госпожи Саю… По возвращении из путешествия средняя наложница пролетела стрелой через всё поместье и сразу же заперлась в своих покоях. По-видимому, душевная травма Саю от знакомства с проклятым духом не скрылась от внимания Иноко. Сукуна вскидывает брови, отклячивает губу, буквально говоря ей: ты правда так думаешь? — Или же вы нашли что-то для чего нужна хорошая карма… Близко. Очень близко. Еще пара вопросов и Иноко догадается, что это «что-то» — Зеленый дракон, а ведь так приятно оставлять ее томящейся разгадкой, так что Сукуна заканчивает игру, без стеснения пользуясь своим положением: — Разговор окончен, — опрокидывает пиалу и небрежно подвигает к наложнице. Иноко наливает еще чаю, даваясь обидой. Сукуна пьет. Чай уже остыл, но так даже и лучше в этот проклятый зной. В конце галереи виднеется Мэйлин, чуть поодаль Саю. — Господин, — девушки подходят, кланяются в пояс так низко, что волосы сползают по спинам и тяжелыми черными полотнами свешиваются к лицу, — Госпожа Иноко, — едва заметно кивают, и старшая наложница кивает в ответ. — Вы две, придумайте подвиги, которые можно совершить, — он едко усмехается уголком рта, глядя на то, как меняются их выбеленные лица. Мэйлин и Саю ведут себя точно также как и Иноко, когда он спросил ее об этом: непонимающе смотрят на него, неверяще хлопают глазами, будто думают, что их собственные уши их обманывают. Мельком переглядываются, безмолвно спрашивая друг у друга: что с ним? Не сошел ли господин с ума? — И чтоб никакой политики. Девушки молчат. Бегают глазами по доскам под ногами, по пруду, по саду. Тяжело вздыхают и снова устремляются взглядами к деревянному настилу цуридоно. Похоже, сразу же исключив дела государственные, он отмел практически все варианты, что могли бы родиться в головах дочерей чиновников и служилых. — Расправа над разбойниками? — тихо предлагает Саю. — Не подходит. — Усмирение шаманов-отщепенцев, что терроризируют людей? — Хм, — вроде и имеет смысл, но будет приводить к убийству, да и не к лицу Королю проклятий за мелкими сошками гоняться. — Господин, — Мэйлин отрывается от узора древесины и опасливо вжимает голову в плечи. — Вы ведь сильнейший шаман в истории… При этих словах Сукуна заинтересованно поднимает лицо на младшую наложницу: происходя из магической семьи, она вполне может предложить и что-то дельное, кстати говоря, ведь в отличие от старшей и средней наложниц, не понаслышке знакома с шаманским ремеслом. — …Вы в состоянии истребить всех проклятых духов, живущих в Нихон. Это будет великое деяние воистину достойное вас. — заканчивает она начатое и вся сжимается, пытаясь спрятаться в свои наряды, как черепаха в панцирь. Сукуна сосредоточенно глядит, как Мэйлин напряженно сглатывает слюну, и ее хрупкое белоснежное горло прокатывается волной. Задумчиво чешет бровь. Крутит пиалу в руках, гоняя по стенкам капли влаги. Как просто. Как очевидно. И потому даже немного обидно, что эта мысль ему самому в голову не пришла, ведь это решение мало того, что лежит на поверхности, так еще и имеет целую уйму достоинств: во-первых, убийство проклятого духа наверняка снижает вес; во-вторых, среди проклятых духов порой попадаются сверхсильные, должно быть дракон, о котором говорила Иноко, как раз один из таких, а значит их убийство может считаться великим благом; в-третьих, проклятий много и существуют они повсеместно: проклятая энергия из жителей Нихон сочится как рисовое вино из худой бочки, а это значит, что если истребления сверхсильных проклятий не хватит, то можно будет перейти на духов послабее и добрать недостающее не качеством, а количеством. Идеально. Радует и то, что, кажется, он нашел себе занятие на ближайшее время, чтобы не сидеть затворником в усадьбе, ожидая соперника, которого может и не случиться. Двух зайцев одним выстрелом: и дни не так нудно тянуться будут, и делу — польза. — В этот раз Полукровка оказалась умнее тебя, Лисья морда, — он удовлетворенно потягивается на татами, радуясь полученной определенности в планах на будущее. — Зато Плакса как всегда разочаровывает. Хорошо, что есть вещи, которые не меняются. Иноко и Саю понуро молчат от нанесенных оскорблений, но и похваленная Мэйлин не радуется — грустно смотрит под ноги, даже не пытаясь изобразить благодарность. Сукуна кривит губы: если верить тому, что сказала Иноко, то высказывания такого толка тоже прибавляют вес. Досадно. Теперь и правду о людях без расплаты за это, получается, не сказать. Вот незадача. Однако рано расстраиваться: предположения — это лишь предположения, и пока они не подтверждены опытом — грош им цена. От проверки, в итоге, никуда не деться, но хотя бы стало понятнее на что стоит обратить внимание. К счастью ни спешка, ни нужда его не подгоняют, так что исследования можно отложить и на завтра, а сегодня преспокойно пренебречь всеми полученными знаниями о карме и прожить еще один день как всегда. Прожить его как и подобает Королю проклятий — не заботясь ни о ком и ни о чем кроме себя. — Пошли прочь, — Сукуна переворачивается на спину, закидывает верхнюю пару рук за голову, устраиваясь поудобнее, и прикрывает глаза, готовясь погрузиться в сладкий послеобеденный сон.