Four-armed God

Атмофсера, царящая в идзумидоно, напоминает пыточную или же место казни: Сукуна и судья, и палач в одном лице, Ураумэ — свидетель, а наложницы — осужденные. Девушки тихо и недвижимо стоят напротив сидящего перед ними господина, пока тот пристально, почти не мигающим взглядом, молча смотрит на них. Сукуна мысленно свежует наложниц. Представляет, как отрезает конечности: сначала пальцы, потом руки, потом ноги. Представляет, как они корчатся от боли, вопят от ужаса, рыдают и молят о пощаде. Пытается изобразить всё настолько подробно и явственно, что уже голова начинает пухнуть от усердия. Весь этот ужас происходит только в его сознании, но наложницы выглядят так, словно он уже и впрямь из них всю кровь выпустил: в их бледных лицах не осталось ни капли жизни. Они затравленно глядят на него, как мышки-полевки на полоза, забравшегося в норку ради сытного ужина. Девки точно прочувствовали каждый мысленный порезик, что он нанес им в своем воображении. Осталось выяснить, почувствовал ли это Зеленый дракон? Сукуна делает глубокий вдох и выдох и переводит внимание на предмет своего любопытства. Слегка покачивает оружие на ладонях. Внимательно примеряется. — Никак, — выдает он вслух, и Ураумэ задумчиво кивает. Вариантов здесь не так много: либо прибавки столь малы, что их невозможно отследить, либо Зеленый дракон попросту слеп и глух ко внутреннему миру хозяина. Оба варианта радуют, ведь это значит, что думать можно о чем угодно себе в удовольствие. Постоянно контролировать мысли — свихнуться можно. С этим разобрались, можно двигаться дальше. Помнится, и произносимое влияет на карму, а следовательно и за речью Зеленый дракон может следить как совестливый постовой за границей. Теперь — слова. Сукуна прикидывает, что бы такого сказать, чтобы наверняка оскорбить и задеть за живое: — Если бы я не назвал тебя «Плаксой», то назвал бы «Пиалкой». Саю поднимает на него полные безмолвного ужаса глаза и смотрит настолько пронзительно, что Сукуна без тени сомнения понимает: вот оно — самое больное место средней наложницы. Причина всех ее страданий и горестей даже не он, нет, не он — родители. — Раз твои папенька с маменькой отдали тебя в услужение в качестве извинения за разбитый чайный набор императрицы, то выходит, твоя жизнь для них — не дороже ханьской посуды? Пухлые губки Саю беспомощно приоткрываются и тут же смыкаются, превращаясь в тонкую нить. — Я понимаю, что они не хотели ссориться с императорской четой, но ты ведь не единственная дочь в семье. У тебя же есть еще три сестры, так почему именно ты? На глазах Саю выступают слезы и сразу же скатываются по щекам двумя крупными горошинами. Виснут на подбородке. Срываются, разбиваясь о пол пятнами. За ними выступают следующие слезинки. За ними следующие. — Может расскажешь мне? — Сукуна наклоняет голову, делая вид, будто ему искренне интересно узнать ответ на свой вопрос, однако, на самом деле, он у него и так есть: Любимых дочерей чудовищу не отдают. Ни за императорский сервиз, ни за должность, ни от отчаяния. Саю краснеет, сжимает челюсти так, что видно как желваки ходят под кожей; отворачивается, пытаясь спрятаться от всех за ширмой волос, и быстро смаргивает слезы, уже ручьями льющиеся по лицу. Болезненно жмурится. Всхлипывает. Стискивает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. И всё-таки, да, «Плакса» гораздо лучше, чем «Пиалка». Под аккомпанемент ее тихих рыданий Сукуна сосредоточенно взвешивает оружие. Изменения есть. Небольшие, но всё-таки есть. От силы семь-восемь моммэ. Недорого. Совсем недорого обошлась ему издевка… Хотя здесь чуть-чуть, там чуть-чуть, так незаметно и набегает кан за каном, а потом остается лишь удивляться: как так вышло-то? Печально, однако. Разные действия прибавляют разный вес. Интересно, а со словами это работает так же? — Полукровка… Сегодня всем достанется: неизлечимые раны на сердце — идеальная мишень для метания словесных ножей. — Если бы ты не оказалась разочаровывающей пустышкой без проклятой техники, тебя бы ведь не отдали сюда в обмен на доходное место при дворе для отца, шамана-неудачника? Мэйлин замирает. Не шевелится. Не моргает. Лишь с ужасом таращится на него. Обескуражена и его прямотой, и его осведомленностью настолько, что даже забыла, как дышать. Неужели они и впрямь думали, что он ничего не знает ни о них, ни об их семьях, ни о причинах почему из всех возможных кандидаток ему предоставили именно их. Глупые, наивные женщины. Было ведь совершенно очевидно, что помимо красоты, талантов и воспитания должно было быть что-то еще. Какая-то злая судьба, что отметила их клеймом невезения, чтобы они оказались здесь, с ним. Карма у них плохая. Ха. Зеленый дракон тяжелеет еще на четыре-пять моммэ. Догадка была верна: всё имеет «цену» и распределяется она сообразно влиянию на окружающий мир. Со словами уже и так ясно, и больше проверять нет никакой необходимости, но как же обделить вниманием последнюю из них? Не то еще возомнит себе невесть что, особенной себя почувствует. — А ты, Лисья морда, уже знаешь, о чем я хочу тебе напомнить? Иноко мужается. Каждой частичкой своего крохотного тельца готовится встречать удар. По гордости, по самолюбию, по самоуважению, в конце концов. — Ты ведь всех женихов распугала своим зазнайством, так? Это ты здесь смирная, да и то не всегда, а дома, небось, была той еще занозой в заднице. Никому тебя всучить не удалось, вот и отдали в услужение. Что, надоело отцу платить за твои книжки, свитки, тушь? Старшая наложница оскорбленно раздувается, точно болотная жаба. Смотрит дико и злобно, но, опомнившись, всё же тупит глаза в пол, своевременно вспоминая свое место. Смерти, небось, ему сейчас желает. Самому отравиться своим собственным ядом, захлебнуться желчью, откусить себе язык. Должно быть, крайне неприятно, когда при всех вытаскивают на свет твою позорную подноготную. Сукуна усмехается, не в силах отказать себе в удовольствии сострить: — Будешь много злится, мы с тобой еще и в аду в следующей жизни встретимся. Ты же знаешь, как это работает, так? Кстати. А может дело не в самих мыслях, а в состоянии ума, что они провоцируют? Злость, ненависть, зависть… Подвернулся бы случай проверить. Пока девки приходят в себя, переводя дыхание и вытирая сопли, Сукуна возвращается к Зеленому дракону, примеряясь к весу и оценивая ущерб. Потяжелел. И неплохо так: в сумме моммэ на шестнадцать. Хорошего можно и не говорить: достаточно просто принять на веру, что если это работает относительно злых слов, то точно таким же образом работает и относительно хороших. Да и сказать-то им нечего, на самом-то деле. Вдобавок, в добрых словах толку особо нет: прибавляют, а стало быть и отнимают они не много, так что серьезно повлиять на вес могут только количеством: медленно и неотвратимо, сю за сю. Говорить благое столь долго, чтобы ощутимо снизить вес Зеленого дракона, он всё равно не сможет, так что этим можно и не заморачиваться. Достаточно просто сократить количество яда, что льется изо рта. Кроме того, он ведь уже решил, что «добро» наберет убийством проклятий, так что всем остальным «добром» можно и пренебречь — незначимо, да и слишком хлопотно. Со словами и дурными поступками совершаемыми лично — ясно, а вот приказы… Это ведь не просто слова, но и в полной мере действиями их не назвать, хотя результат-то может быть вполне ощутим. — Остынь, Лисья морда. Поди, вон, искупайся, — Сукуна кивает на пруд, и старшая наложница моментально сменяет гнев на невольничью трусость. — Господин? — Ураумэ. Слуга, всё это время тихо наблюдавший за происходящим, едва заметно улыбается, но тут же возвращает себе безучастный вид. Быстро равняется с Иноко, хватает за ворот и с размаху швыряет в воду под дружное аханье двух других наложниц. Стоит телу Иноко коснуться воды, как Зеленый дракон заметно тяжелеет. Не так, как при убийстве самураев, но изменения ощущаются моментально и без каких-либо сверхусилий — достаточно просто обратить на это внимание. Стало быть его рассуждения накануне верны: всё внимание надо на направить на действия. И чем грандиознее они будут, тем быстрее он достигнет цели — узнает совершенное состояние гуань дао. Иноко судорожно бьет руками по воде. Буйно, но бессмысленно — растеряет последние силы и камнем пойдет на дно под весом намокших шелков. Саю и Мэйлин растерянно мечутся из стороны в сторону вдоль края павильона, то и дело встревоженно озираясь то на него, то на Ураумэ. — Господин, она же утонет, — средняя наложница кидается в ноги. Не делает красивую изысканную догэдза, как подобает ее происхождению и статусу, а наспех бухается перед ним, так что доски трещат, и почти вжимается всем телом в пол в лучших традициях безродных дворовых девок. — Умоляю, прикажите ее спасти! Саю и Иноко — подружки. Неясно, были ли они знакомы до того, как попали сюда, но уже в поместье спелись довольно быстро и крепко. То ли от одиночества, то ли от страха, то ли от тоски по прежней жизни, но эти две клуши сразу же нашли друг друга. Поодиночке их почти не увидишь, чаще вместе. Мэйлин же держится от них в стороне. Они взаимно вежливы и спокойны, но без особой близости. Должно быть, родословной не вышла, чтобы быть в их обществе. Иноко слабеет. С трудом держится над поверхностью пруда, всё чаще уходит под воду. Саю скулит, вминаясь тушкой в настил. Мэйлин топчется на месте, вертит головой и нервно теребит платья, жалостливо заглядывая ему в глаза. Зеленый дракон пока спит. Наверное, когда сердце старшей наложницы перестанет биться, гуань дао прибавит еще сколько-то моммэ, а может и целый кин или даже дзюн. Похоже, Зеленый дракон изменяет вес только когда событие свершилось, не ранее. Запечатлевает неизменную данность. — Не хочу. Сама полезай за ней. Саю поднимает лицо. На лбу алеет розовое пятно от напора с которым она давилась в пол. Тот приказ выполнил Ураумэ, но что, если заставить человека самого сделать самоубийственный шаг? — Либо сама прыгнешь, либо по частям. Выбирай. Считаю до трех. Один… Саю неверяще пялится на него в упор. — Два… — Сукуна величественно поднимает руку, ясно обозначая намерение пустить в ход рассечение. Саю подпрыгивает на ноги, спотыкаясь о подолы, и побегает к самому краю павильона. — Три. Неуклюже прыгает в воду, опережая рассечение на долю мгновения. Хотя, конечно, это не она «успела», это он позволил ей успеть, не желая испортить опыт. Зеленый дракон снова прибавляет в весе. Примерно столько же, сколько и в случае с Иноко. То есть неважно есть ли посредник, исполняющий приказ или нет, «цена» будет одна и та же, кто бы ни замарал руки. Осталось проверить последний вариант, чтобы соотнести с двумя другими. Сукуна неторопливо встает, перекладывает оружие на плечи, как коромысло, и вальяжно идет к Мэйлин. Она тихонечко пятится назад. Еще шажок, и она окажется в пруду и без его помощи. — Стой. Не упади. Мэйлин останавливается. Смотрит настороженно и недоверчиво. Ожидает подвоха. И правильно ожидает. Сукуна подходит на расстояние вытянутой руки, ловит ужас в янтарных глазах и легонечко, почти без усилия, толкает ее в грудь. Едва касаясь. Кончиками пальцев. Мэйлин теряет равновесие. Падение получается таким медленным и тягучим, что он успевает рассмотреть и как меняется ее лицо от осознания происходящего, и как колышутся широкие рукава платьев, пока она машет ими как крыльями, и как черные нити волос летят сначала вверх, а затем сразу же вниз — вслед за хозяйкой. Всплеск — и вот уже брызги темнеют на его хакама и на полу, а гуань дао тяжелеет на плечах: набрал столько же, сколько и с предыдущими наложницами. Что сам сделал, что не сам — одна беда. По воде расходятся волны. Мэйлин выныривает, выплевывает воду, кое-как продирает глаза и начинает, как умеет, грести в сторону идзумидоно. Однако, вопреки ожиданиям, она не плачет, не просит, чтобы ее вытащили, а заплывает куда-то под павильон. Сукуна становится на колени и с интересом заглядывает под низ надводной беседки: там, вместе с ряской, кувшинками и лотосами, слегка качается на волнах Саю, наглухо вцепившаяся в одну из опор. На соседней опоре уже висит Мэйлин. Обе держатся крепко, жадно. Обнимают эти деревянные столбы, как мать родную… Хотя в их случае это неуместное сравнение. Он отрывается от младшей и средней наложниц и начинает шарить взглядом по поверхности пруда: Иноко не видно — вместо нее теперь редкие пузырьки на водной глади. Ураумэ зашвырнул ее почти на середину водоема, так что шансов догрести до опоры идзумидоно или же до берега срединного острова у нее было чрезвычайно мало. Но раз гуань дао до сих пор не потяжелел, то можно предположить, что Иноко пока еще жива. Где-то на грани между жизнью и смертью. Что будет если она умрет — понятно, но что будет если поручить ее спасти? — Ураумэ, живо достань Лисью морду и приведи в чувства. Слуга безропотно ныряет в пруд, уходя с головой под воду, Сукуна наклоняется и опускает нижнюю пару рук, готовясь схватить наложниц за первое, что подвернется. Их жизнь сейчас ему выгоднее, чем их смерть. Да и проверить надо: можно ли исчерпать совершенное зло, исправив результат? — Так и быть. Я вас вытащу. Девки никак не отпускают деревянные столбы, служащие им спасительным пристанищем. Лица белые и без белил; губы постепенно теряют розовый цвет, тяготея к лиловому; плечи вздрагивают — замерзли. Вроде и живы еще, и в воде совсем недолго, а уже выглядят не краше утопленниц. И взгляд такой же: то ли обида, то ли злость, то ли немой укор. Смотрят на него, переглядываются, и лишь крепче цепляются за опоры. На что они рассчитывают, интересно? — Я запрещу вытаскивать вас, если вы думаете, что кто-то другой вам поможет. Молчат, как рыбы. Синеющих губ не размыкают. Только смотрят. Вот ведь твари ошалелые. Он им милость, а они — в отказ. Сдохнуть значит готовы, а принять его снисхождение — нет? Никак и у этих рабынь какая-то гордость имеется. Может, и правда, оставить их так, в назидание? Ночью вода остынет — отморозят себе конечности. Вот и славно. Сукуна чувствует как внутри начинает клокотать раздражение, плавно собирающееся во вполне себе ощутимое желание хорошенько проучить этих зарвавшихся девок. Раздражение. Злость… Вот оно! И от этих упрямиц прок есть. Он замирает и пристально, предельно пристально соотносит ощущение от гуань дао сейчас и буквально пару мгновений назад. Есть! Почти незаметно. С трудом различимо. Жалкая пара моммэ. Сука. От столь неприятного открытия злость припекает только сильней, но Сукуна старается дышать глубже: пора привыкать к самоконтролю, если он всерьез хочет сладить с Зеленым драконом. — Живо ко мне, — цедит сквозь зубы, стремясь переломить волю наложниц, как прутик: и тот недолго погнется, да сломается, — не то до завтрашнего утра из воды не вылезете. Саю и Мэйлин мнутся, жмутся, но отлипают от опор, отталкиваются от них и с трудом тянут холодные худощавые руки к нему. Сукуна хватает их за запястья и вытаскивает из пруда. Так и держит подвешенными, пока прислушивается к гуань дао. Вода ручьями льется с цветных, расшитых кимоно, частично возвращаясь в пруд, а частично заливая пол беседки и ноги, но Сукуне сейчас не до подобных мелочей. Полегчало немного, но произошедшей по случаю купания прибавки не избыло и на четверть. Значит «зло» не получится полностью выместить просто исправив результат действия. Жаль. Не бросает. Более-менее аккуратно кладет этих мокрых куриц на пол — лишние моммэ ни к чему: уже ясно, что лучше сдержаться там, где можно. Пока он тут возился с этими двумя, Ураумэ уже выволок Иноко на берег и теперь пытается вернуть к жизни: лупит по щекам, трясет, поднимает за ноги, пытаясь вылить из нее воду, как из кувшина. Снова бьет по щекам. Хлещет так, что аж здесь, в идзумидоно, эти звонкие пощечины слышно. Такими пощечинами и трехдневного покойника оживить можно. Ураумэ не ленится — мордует ее как положено. После очередного шлепка Иноко дергается, резко садится и громко и долго кашляет, держась за грудь. Сукуна переминает плечи, прислушиваясь к гуань дао: а железяка что? А железяка — ничего: и пару моммэ не скинула. Несправедливо получается: за пакости чужими руками начисляется в полной мере, а вот добрые дела перепоручить нельзя — надо самому трудиться. Неудивительно будет, если еще и окажется, что «зло» прирастает сильнее и быстрее, чем «добро». Очень в духе всяких сказок, что так любят рассказывать храмовые бродяжки. Он опускает взгляд на Саю и Мэйлин, боязливо отползающих от него, затем переводит на Иноко и задерживает. Старшая наложница остервенело борется с Ураумэ, который, пытается ее поднять. Девка не просто отпихивает слугу, она изо всех своих птичьих сил толкает его прочь от себя, скалится, плюется словами-иглами ему в лицо. Что уж она ему там высказывает не разобрать, а жаль — было бы интересно послушать. Самозабвенно колотит его, когда одна из ее слабых тонких ручонок выворачивается из захвата. Иноко попросту не помнит себя от потрясения. Неприятно признавать, но без Лисьей морды он бы не скоро догадался обратить внимание на слова и мысли. Эту мелочь ведь можно заметить только в моменте, еще и при условии, что точно известно, что искать, потому как беря в руки гуань дао, видно лишь общий итог всего, а так достоверно не выяснить откуда взялась каждая прибавка. И мучился бы он с этой палкой до скончания века, то забрасывая ее, то снова возвращаясь к терзающей загадке. Если признание принесенной пользы Иноко можно считать «хорошими» словами, то теперь он хотя бы знает, что можно было бы ей сказать. Впрочем это неважно. Карма не карма, а причины изменения веса Зеленого дракона теперь предельно ясны. И что с этим делать — тоже ясно. Осталось всего ничего: действовать в соответствии с этим знанием. Однако, действовать в соответствии с этим знанием дома точно не выйдет: безделье — игрушка Мары: слишком много соблазнов, слишком много вредных привычек и так легко им поддаться, убивая скуку. Пора собираться в дорогу — в Хида.