Обьектив

      Джордж не спал практически всю ночь. Его вдруг начали бесить привычные, обыденные вещи: храп Алекса, звуки машин, что доносились с улицы, тихий писк работающей сигнализации. Он поклялся себе, что если все ночи в Италии будут такими бессонными — он со спокойной и чистой душой возьмет себе отпуск длиною в месяц, не будет принимать никаких входящих звонков и впадет в сонную кому. Но сейчас думать о блаженном отдыхе слишком рано. Его трясло только от одной мысли, что они с Алексом завтра покажут себя в плохом свете. Что не смогут нормально заснять проезжающий болид, что эта чертова GoPro не выдержит и разобьется вдребезги прямо на трассе, что он разочаруется в Джордже и откажется участвовать в дальнейших съемках. Все это походило на сплошное безумие. Он не мог обещать себе, что завтра же не пойдет в какой-нибудь маленький табачный магазинчик и не купит пару пачек сигарет. Нервы сдавали. Возможно, это было побочным эффектом от недосыпа, возможно, Джорджу просто стоит снова записаться к своему психотерапевту. Он не знал, и копать глубже не хотел. В итоге он сдался. Взял с тумбочки наушники и телефон и включил какой-то подкаст, рассказывающий о приемах в киносъемке, о которых Джордж, конечно же, уже знал. Но, как ни странно, монотонный голос девушки заставил его провалиться в долгожданный сон.

***

      — Сова моя ненаглядная, вставай, — Алекс был до раздражения бодрым. Джордж перевернулся на бок и посмотрел на время на дорогих часах: было пять утра. — Делай свои укладочки, надевай лучший аутфит и айда покорять вершины паддока! — Господи, умолкни, — сонно пробормотал Джордж. — Время пять ебучих утра. — Ну-ну, давай-ка без матов с утра пораньше. Ты портишь мне энергетику, — он ярко улыбнулся и принялся доставать что-то из шкафа. Это «что-то» оказалось одеждой, которая благополучно была кинута в Джорджа. — Давай, встаем, умываемся и кушаем. Я купил вчера парочку сэндвичей, чтобы мы совсем с голоду не померли. Все-таки, в Италию приехали. Он лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как тревога снова заползает под кожу, холодная и знакомая. Сегодня все начнется по-настоящему. — Не голоден, — буркнул он, поднимаясь. — А я голоден, — весело парировал Алекс, протягивая сэндвич. — И ты будешь голоден, когда через три часа начнется адреналиновый краш. Ешь. Это приказ твоего личного оператора и лучшего друга. Джордж молча взял сэндвич в руки развернул бумагу. И тут он заметил — его одежда, которую Алекс ему кинул, была аккуратно сложена, без единой складки. — Ты погладил мою одежду? — недоверчиво спросил он. Алекс пожал плечами, откусывая булку. — Я проснулся еще где-то час назад. Решил сделать доброе дело. Чтобы ты, как минимум, выглядел презентабельно, пока твои мозги будут в расплавленном состоянии. Ты же хотел «привести себя в порядок». Этот нелепый, тихий жест заставил что-то дрогнуть внутри Джорджа. Он доел сэндвич, запил водой и отправился в душ. Он выбрал все черное. Черные джинсы, черную футболку, темную ветровку без логотипов. Он должен был стать тенью, частью фона. Пока он одевался, Алекс закончил свои сборы. И когда Джордж вышел из ванной, он замер. Алекс стоял посреди номера в… в том, во что можно было одеться разве что на неоновую вечеринку или в сумасшедший дом. Ярко-розовые шорты кислотного оттенка, полосатые желто-зеленые носки, довершала образ футболка с принтом атакующего единорога. — Что? — спросил Алекс, поймав его взгляд. — Мне должно быть удобно бегать. И меня должно быть видно из космоса. Если выбегу на трассу во время тренировок — хотя бы не собьют! Джордж только вздохнул, смирившись с неизбежным. Он промолчал о том, что оператор, и вся съемочная команда в целом, должна всегда одеваться в темное — некий закон в их индустрии. Но этот клоун был его якорем в этом безумии. В лобби они спустились в шесть двадцать девять. И он уже был там. Макс стоял у стеклянных дверей, спиной к ним. Не в комбинезоне. В простых серых спортивных штанах и синей толстовке. Он смотрел на пустую улицу, и в его неподвижной позе было что-то медитативное. У его ног стоял маленький термос и… бумажный пакет с логотипом местной пекарни. Услышав шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по ним, задержался на кислотно-розовых шортах Алекса. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. — По расписанию, — констатировал он ровным голосом. — Поехали. — Эй, Макс! — не удержался Алекс, указывая на пакет. — А это что? Секретное топливо чемпиона? Макс слегка приподнял пакет. — Канноли. Для ребят из гаража. У них сегодня долгий день. — Он бросил быстрый взгляд на Алекса. — Можете взять одно. Если успеете до того, как Франко все съест. Машина ждала. Макс сел впереди, они — сзади. Он методично завел машину и уставился вперед с непроницаемым взглядом. Сигнал ясен: разговоров не будет. Дорога до трассы прошла в тишине, но не гнетущей. Это была тишина сосредоточенности. Даже Алекс молчал, уставившись в окно на розовеющее небо. Утренний паддок встречал их не тишиной, а ровным, деловым гулом. Где-то чиркала «болгарка», слышался смех, пахло кофе и свежей выпечкой. У гаража Red Bull уже кипела работа. Механики в синих комбинезонах протирали детали, переговариваясь на смеси всех языков и английского. Макс, выйдя из машины, первым делом отдал пакет с канноли седому механику с татуировкой быка на предплечье. Тот широко улыбнулся, хлопнул Макса по плечу и что-то быстро сказал, от чего Макс коротко кивнул, и на его лице промелькнуло что-то вроде улыбки. Быстрой, как вспышка, и сразу погасшей. Затем он подошел к ним. Его лицо снова было маской. — План, — сказал он, и его голос был тихим, но четким. — Сейчас я иду разминаться. Вы можете снимать что угодно, кроме туалета. Не приближайтесь ближе трех метров, не задавайте вопросов. В семь тридцать — брифинг с инженерами. Там должна быть одна камера на штативе в углу. Без движения, без звука. Ваша задача — не дышать. Понятно? Джордж кивнул, хотя внутри все горело. Какого черта он пытается ставить условия в том, в чем совсем не разбирается? — А установка камер на болид? — все же, спокойно спросил он. — После брифинга, — ответил Макс. — Покажете точки, я или Джанпьеро их одобрим. Или не одобрим. Пятнадцать минут на прикрепку. Потом я сажусь в машину. — Он посмотрел прямо на Джорджа. Его глаза были усталыми, но острыми. — Твоя «дрожь», Рассел. Ты ее сегодня ищешь или уже передумал? Это был вызов. Чистый и простой. — Я ее сегодня поймаю, — сказал Джордж, и его собственный голос прозвучал удивительно твердо. — Хорошо, — бросил Макс и, развернувшись, направился к команде. Следующий час прошел для Джорджа в состоянии гипнотического транса. Он не снимал. Он наблюдал. Через объектив камеры Алекса, а потом и своими глазами. Он видел, как Макс разминается. Каждое движение — выверено, экономично, лишено всякой позы. Это была не тренировка, а калибровка инструмента. И на лице Макса в моменты предельного напряжения не было гримасы усилия. Было пустое, абсолютное сосредоточение. Та самая «машина». Но Джордж, присмотревшись, уловил другое. Как пальцы Макса, выполняя ротацию плеча, на секунду задержались, будто проверяя что-то невидимое. Как он перед сложным упражнением на пресс сделал короткий, почти незаметный выдох, будто сбрасывая напряжение. Это были не признаки слабости. Это были микросбои в программе. Моменты, когда человек внутри сверялся с системой. Или боролся с ней. Брифинг был сеансом телепатии на непонятном языке. Алекс поставил камеру в углу и уселся рядом на пол. Джордж совершенно не понимал терминов, но следил за Максом. Тот сидел, откинувшись, вращая в руках колпачок от ручки. Его глаза бегали по графикам. Иногда он вставлял одно слово: «Перегрузка?» или «Просадка?» И все замолкали, пока главный инженер не давал развернутый ответ. Макс не просто слушал. Он впитывал, фильтровал, принимал решение. В его взгляде в эти минуты не было ничего человеческого. Только холодный, безжалостный расчет. И вот настал момент. Болид выкатили на пит-лейн. Утреннее солнце играло на его синем лаке. Он выглядел одновременно совершенным и смертоносным. Макс подошел в полном обмундировании, со шлемом под мышкой. — Ну что, гении? Где ваши глаза? — спросил он, и в его тоне не было насмешки. Был деловой интерес. Джордж, с одобренной схемой в руках, подвел его к носовой части. — Здесь, на нижнем краю воздуховода. Вдоль потока. И… здесь, сбоку от кокпита, направлена на руку на руле. Макс молча наклонился, изучая точки. Он провел рукой в перчатке по месту, будто чувствуя кожей возможные помехи. — Ладно, — сказал он наконец. — Ставьте. У вас двенадцать минут. Том, — он кивнул подошедшему аэродинамику, — следи, чтобы не вылезли за контур. Двенадцать минут чистого адреналина. Джордж работал с механиком, его пальцы, несмотря на внутреннюю дрожь, были тверды. Алекс снимал процесс — «для проработки нашей общей травмы в будущем», — комментируя шепотом. Том стоял над душой, сверяясь с планшетом. Когда последний зажим щелкнул, Джордж выпрямился. Его спина была мокрой. Макс подошел для финальной проверки. Он снова провел рукой, попробовал пошевелить камеры — они сидели намертво. — Прилично, — бросил он. Это прозвучало как высшая похвала. Потом он поднял взгляд на Джорджа. — Готов? В этом слове был весь их договор. Готов ли ты? Готов ли я? Готово ли это безумие? — Готов, — сказал Джордж. Макс кивнул, надел шлем, и его лицо исчезло за темным визором. В этот момент он окончательно перестал быть Максом. Он стал пилотом Red Bull. Частью машины. Он сел в кокпит. Механики закрутили болты. Джордж дал знак Алексу, и они заняли позиции — Алекс на краю пит-лейн, Джордж — рядом с ним, с телефоном в руках, для наблюдения, что снимают GoPro в этот момент. Раздался рев двигателя. Низкий, яростный, разрывающий утренний воздух. Болид тронулся с места и плавно выкатился на трассу. — Надо будет очень хорошо поиграться с цветокором, — быстро заметил Алекс, продолжая снимать болид, что удалялся все дальше и дальше. После того, как Макс умчался, Алекс быстро сменил свою позу, чтобы успеть заснять приезжающий обратно болид. Настроил яркость, баланс белого и подобрал хороший ракурс. Джордж не вмешивался — он знал, что его оператор сделает все идеально. Вместо этого он продолжал наблюдать за съемкой двух экшн-камер. Если не учитывать постоянную тревожность Джорджа, что все оторвется к хренам собачьим, кадры получались хорошими. Он мысленно пожелал себе и Алексу удачи в дальнейшем отсмотре кадров. — Знаешь, все-таки, чего-то не хватает, — тихо сказал Алекс. Его серьезность резко контрастировала с его сегодняшним видом, это создавало некую комичность во всей ситуации. — Я хочу залезть к нему в машину. Вот прям залезть. «Гоупрошки» — это хорошо, но они не поменяют сами ракурс в нужны момент. Джордж оторвал шокированный взгляд от телефона и уставился на Алекса. — Ты сейчас шутишь? — он прокашлялся. — Это вот вообще не соответствует… — Погоди, — резко его остановил Алекс. Болид Макса приближался, поэтому парень быстро нажал кнопку «REC», снимая машину с голландского угла. — Теперь продолжай. — Это вообще не соответствует ни одному здравому смыслу, технике безопасности и нашей страховке, — закончил Джордж, когда рев болида снова стал отдаляться. — А что в нашей работе вообще соответствует? — философски спросил Алекс, продолжая панорамировать камерой за удаляющейся машиной. — Мы летели через океан, ничего не понимая в гоночной аэродинамике. Прицепили к железяке за двести миллионов другую железяку на особом клею. И все ради того, чтобы снять твой загадочный «внутренний крик». С точки зрения здравого смысла, мы должны были остаться дома и снимать котиков для местного пивного бренда. Но мы здесь. Так что прочь сомнения! Джордж хотел было возразить, но в этот момент его взгляд упал на монитор с трансляцией телеметрии, установленный рядом для команды. Скорость, обороты, перегрузки — все это сливалось в гипнотизирующий цифровой водопад. И где-то там, в центре этого водопада, был Макс. — Ладно, — вздохнул Джордж, отводя глаза. — Твоя работа — снимать. Моя — режиссировать. А его — ездить. Каждому свое. Но вряд ли кто-то из команды банально даст тебе такую возможность. — Боже, — Алекс с фальшивым ужасом посмотрел на него. — Ты начал думать как он! Это заразно! Следующее, что я услышу: «Алекс, это неоптимально» или «Мне нужны данные по освещенности третьего поворота». Я требую медицинскую страховку, покрывающую потерю чувства юмора из-за контакта с голландскими перфекционистами! Джордж не ответил. Его снова затянуло в наблюдение. На экране с камеры в кокпите мелькали стрелка тахометра и часть рукава комбинезона Макса. Кадр был статичным, мертвым. Но Джорджу вдруг пришла идея. — Алекс, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Когда он вернется, снимай не саму машину. Снимай отражение в шлеме механика, который его ждет. Или в луже на асфальте. Искажение. Дрожь не в нем. Дрожь — в мире вокруг него, когда он проходит сквозь него на такой скорости. Алекс замолчал на секунду, оценивая. — Окей, — наконец сказал он. — Это уже ближе к искусству, а не к репортажу. Мне нравится. Готов поспорить, в его шлеме сейчас происходит примерно то же самое — мир для него сейчас это искаженные данные и точка на трассе впереди. Поэтично и слегка психически нездорово. Идеально. Они работали в ритме, заданном гонкой. Алекс метался по пит-лейну, находя неожиданные ракурсы: капля пота на виске механика, дрожание налитого кофе в стаканчике от вибрации, искаженное лицо инженера в выпуклой поверхности огнетушителя, сосредоточенные лица инженеров, что неотрывно следили за показателями заезда. Джордж стоял неподвижно, как капитан на мостике, ловя эти образы внутренним взглядом и выстраивая из них будущий монтаж. И вот болид вернулся, завывая тормозами, и замер в своем боксе. Тишина после рева была оглушительной. Механики бросились к машине. Первым делом они не стали откручивать колеса, а осторожно сняли обе GoPro и протянули их Алексу. — Вот ваши «глаза», — сказал старший механик, Франко. — Целые. И, кажется, еще и работают. Повезло. Алекс, приняв камеры как священные реликвии, тут же убежал в сторону и уселся на асфальт, чтобы отсмотреть сырые материалы. Джордж же смотрел на Макса. Тот выбрался из кокпита, снял шлем. Его волосы были мокрыми от пота, лицо — застывшей маской усталости и концентрации. Он что-то коротко сказал главному инженеру, кивнул, и только потом, будто выпуская пар, провел рукой по лицу. В этот миг его плечи чуть опустились. Всего на пару секунд. Это и была та самая «дрожь» — момент перехода из состояния «пилот» обратно в «человек». Джордж поймал взгляд Алекса и беззвучно кивнул в сторону Макса. Алекс, не меняя выражения лица, плавно включил камеру и снял эту секунду ослабления, эту микротрещину в броне. Потом Макс выпрямился, его лицо снова стало непроницаемым, и он направился к ним. — Ну? — спросил он, останавливаясь перед ними. Его дыхание уже было ровным. — Кадры есть, — коротко сказал Джордж. — Все, что нужно. По крайней мере, на сегодняшний день. — И даже больше, — весело добавил Алекс, похлопывая по камере. — У меня тут, например, есть шедевр под названием «Кофе Франко танцует ламбаду от вибраций». Это может перевернуть мир киноиндустрии. Макс посмотрел на него, и в уголке его глаза дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Покажите мне сегодня вечером. То, что получилось. Без кофе. — Будет исполнено, о великий и ужасный, — пафосно поклонился Алекс. Макс кивнул и, повернувшись, пошел к раздевалке, снимая по пути перчатки. Джордж смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь профессионального удовлетворения и чего-то еще, более личного и тревожного. — Ну что, — Алекс хлопнул его по плечу, возвращая к реальности. — Полдела сделано. Теперь самое интересное — заставить эти кадры говорить. И, судя по тому, как он сказал «покажите мне», он в этом заинтересован не меньше нашего. Что, как мне кажется, для ледяного голландского робота — практически признание в любви. Так что поздравляю, ты растопил айсберг. Ну, или хотя бы отколол от него пару интересных кусочков. Пойдем, пора на обед. Я умираю с голоду, а паста карбонара ждет меня уже как минимум два часа, мучая в моих грезах. Джордж молча последовал за ним, но в голове уже крутились не кадры с болидом, а один-единственный: усталое лицо, с которого на секунду слетела вся броня. Это был тот самый кадр, ради которого все и затевалось. И он его получил. Теперь предстояло самое сложное — понять, что с ним делать дальше.

***

      Ужин в ресторане прошел прекрасно. Они снова наелись вдоволь, но, по сравнению со вчерашним днем, ощутили весь спектр вкуса итальянской кухни. Алекс даже умудрился выпросить несколько рецептов у повара, словно по приезде домой он возьмется за готовку, а не продолжит заказывать вредную пищу. Возвращение в номер было похоже на вход в святилище после битвы. Джордж сбросил куртку и упал в кресло, чувствуя, как тишина давит на уши после постоянного гула болида. — Ну что, капитан? — Алекс плюхнулся на кровать, скинув кроссовки. — Приказывай. Начинаем монтировать сенсацию или сначала вытряхиваем из тебя все режиссерские душевные метания? Я чувствую, они у тебя уже накипели, как накипь в чайнике моего деда. — Никаких метаний, — отрезал Джордж, запуская ноутбук. — Работа. Надо понять, что у нас есть. И что из этого можно показать ему сегодня вечером. — «Ему». — Алекс закатил глаза. — Уже даже имя произносить страшно? Ладно, ладно. Давай смотреть на шедевры. Они погрузились в отснятый материал. Час пролетел незаметно. Алекс комментировал каждый второй кадр с иронией, достойной стендап-комика: — О, смотри! Франко с канноли. Это уже можно отправлять на конкурс «Гастрономические радости паддока». А это что? А, это ты, когда пытался объяснить механику, где прикрутить камеру. Твое лицо! «Я художник, я так вижу, а вы там своими болтами не мешайте». Боже, да ты гений немого кино. Но когда на экране появились кадры с GoPro, прикрепленной к болиду, в комнате воцарилась тишина. Звук был отключен, но сама картинка гипнотизировала: мелькание асфальта, тряска, резкие смены света и тени, фрагмент руки в перчатке, дергающей рычаг. Это был взгляд изнутри зверя. — Вот черт, — тихо выдохнул Алекс, потеряв всю свою иронию. — Это же… Это же чистая магия. Это как заглянуть в черную дыру, которая ест асфальт. Я начинаю сомневаться в своей утренней идее, "гоупрошка" сделала все за меня. Джордж молчал. Его взгляд был прикован к экрану. Он увидел не просто красивую картинку. Он увидел ритм. Дыхание машины. И где-то в самом центре этого дыхания — контроль. Тот самый, абсолютный контроль, который и был сутью Макса. Но контроль, дающийся ценой невероятного напряжения. Это было идеально. Потом пошли кадры Алекса. Отражения, дрожания, искажения. Они были красивыми, артхаусными, хорошо дополняли картинку, которую они начинали строить по кирпичикам. — Ладно, — наконец сказал Джордж, откидываясь на спинку кресла. — Основная линия ясна. «Взгляд изнутри» — это стержень. Все остальное — атмосфера, обертка. Нужно сделать нарезку. По тех сценарию, на секунд тридцать. Без заумных переходов. Просто хардкор. — Тридцать секунд хардкора про контроль, — кивнул Алекс, уже открывая DaVinci. — Без диалогов, только наложенный звук отрывка песни. И в конце… тот самый кадр. Тот, где он снимает шлем. Они понимали друг друга с полуслова. Работа закипела. Джордж выстраивал структуру, Алекс колдовал над цветокоррекцией и хоть какими-то монтажными переходами. Время летело. В какой-то момент Джордж поймал себя на том, что ищет в кадрах не профессиональную удачу, а… что-то другое. Микро-выражения на лице Макса, которые он заметил еще на тренировке. Ту самую секунду опущенных плеч. — Слушай, — не выдержал Алекс, прерывая тишину. — А ты не думаешь, что мы залезаем куда-то слишком глубоко? Это уже не про команду. Это про него. Лично. Ты уверен, что он это хочет видеть? Джордж посмотрел на почти готовый монтаж. На экране в замедленной съемке лицо Макса после выхода из болида: капля пота, скатившаяся по виску, глубокий вдох, и этот миг пустоты в глазах, прежде чем в них снова зажегся фокус. — Он сам сказал: «Покажите мне то, что получилось». Он знает, что мы снимали. Он дал доступ. Если бы он не хотел этого видеть… он бы не спрашивал. Тем более, это всего первый день съемки. Завтра будем снимать кадры с командой. Надеюсь, хоть они согласятся чуть отвлечься от работы и постоять в кадре так, как я скажу. — Ну, если ты так говоришь, — Алекс пожал плечами. — Я просто оператор. Я только снимаю катастрофы, в которые ты нас втягиваешь. Включая эмоциональные. В девять вечера ролик был готов. Он был сырым, резким, без надлежащих эффектов. Но он все равно бил по нервам. Это было именно то, что хотел Джордж. И ровно в девять в дверь постучали. Три резких, точных удара. Алекс и Джордж переглянулись. — Ну, что, — вздохнул Алекс. — Приехали. Впускай своего критика. Джордж встал, провел рукой по лицу и открыл дверь. В коридоре стоял Макс. Он был в простой темной футболке и тренировочных штанах, пахнул свежим душем и чем-то холодным, металлическим — может, просто вечерним воздухом. — Можно? — спросил он, не дожидаясь приглашения, и шагнул внутрь, окидывая взглядом их импровизированный монтажный цех. — Добро пожаловать в наш скромный вертеп, — развел руками Алекс. — Здесь творятся чудеса, а также нарушаются все мыслимые нормы пожарной безопасности из-за количества проводов. Макс проигнорировал его реплику. Его взгляд был прикован к ноутбуку с роликом. — Это оно? — Это оно, — кивнул Джордж. — Сырой вариант. С сегодняшними кадрами. — Отлично, — сказал Макс, садясь на край кровати прямо перед экраном. Он сидел с прямой спиной, как на совещании. — Только вдвоем. Алекс, можешь выйти. Алекс поднял брови, но спорить не стал. Он метнул Джорджу многозначительный взгляд — «Удачи, тебе она понадобится» — и вышел в коридор, притворно бормоча что-то о поиске автомата с газировкой. Дверь закрылась. В номере остались они вдвоем. Джордж запустил видео. Следующие тридцать секунд были самыми напряженными в его жизни. Он не смотрел на экран. Он смотрел на Макса. На его профиль, освещенный голубым свечением монитора. На неподвижные мышцы челюсти. На то, как его глаза сузились, когда на экране появился кадр из кокпита с тряской и мельканием приборов. Ролик подошел к концу. Замер последний кадр — то самое лицо с пустым, уставшим взглядом. Тишина. Макс не двигался. Он просто смотрел на застывшее изображение самого себя. — Выключи, — наконец сказал он, и голос его был низким и ровным. Джордж нажал на сохранение проекта и вышел. Экран потух. В комнате стало темно, только свет от настольной лампы выхватывал их из мрака. — И что? — спросил Макс, поворачиваясь к Джорджу. Его лицо было нечитаемым. — Что ты тут увидел, режиссер? Что это за «дрожь», которую ты так хотел поймать? Джордж почувствовал, как подступает старая паника. Но вместе с ней пришла и злость. Злость на эту маску, на этот вечный контроль. — Я увидел цену, — сказал он четко, вставая. — Цену этого контроля. Ты не машина. Ты человек, который заставляет себя быть машиной. И эта секунда, — он ткнул пальцем в черный экран, — когда ты выключаешься… Это не слабость. Это цена. И она делает все остальное в десять раз сильнее. Потому что это правда. Макс встал. Он был ближе, чем Джордж ожидал. Слишком близко. — Правда, — повторил он без интонации. — А ты знаешь, что бывает с теми, кто выносит правду за пределы гаража? Их перестают пускать в гараж. — Я никуда ее не выношу! — вспылил Джордж. — Это твое видео! Ты сам сказал «покажите»! Или ты сейчас скажешь, что передумал? Что это слишком честно? Что ты хочешь обратно свою блестящую картинку «голландской машины», без трещин, без цены? Они стояли нос к носу. Напряжение висело в воздухе густое, плотное, почти осязаемое. Джордж видел, как сжались мышцы на шее Макса, как загорелись его глаза — уже не холодным расчетом, а чем-то темным и живым. — Я никогда не передумываю, — тихо, но с такой силой, что слова будто врезались в тишину, сказал Макс. — И да. Это слишком честно. Настолько, что смотреть на это больно. Он сделал шаг вперед. Джордж отступил, наткнувшись на край стола. — И что теперь? — прошептал он, больше не в силах скрывать дрожь в голосе. — А теперь, — Макс медленно поднял руку и прикоснулся кончиками пальцев к его виску, туда, где пульсировала вена, — теперь ты отвечаешь за последствия. За то, что ты это увидел. За то, что ты это зафиксировал. Ты влез в мою голову со своей камерой, Рассел. Добро пожаловать. Там не очень уютно. Его пальцы скользнули вниз, к линии челюсти. Прикосновение было легким, но от него по коже побежали мурашки. Это не было агрессией. Это было… присвоением. Маркировкой территории. — Завтра, — продолжал Макс, его голос стал тише, но не мягче, — завтра у меня квалификация. Я не могу позволить себе думать ни о чем, кроме трассы. А сегодня… сегодня я видел себя со стороны. Так, как не видел никогда. И мне это не понравилось. Но это — работает. Для твоего клипа. Он отступил, разрывая контакт. Джордж едва не пошатнулся, будто лишившись опоры. — Так что, ролик… он прошел? — с трудом выдавил он. Макс посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Он прошел. — Он повернулся к двери. Дверь закрылась. Джордж остался стоять посреди комнаты, все еще чувствуя на коже жгучий след от прикосновения. Его колени вдруг ослабли, и он опустился в кресло, закрыв лицо руками. Он победил. Нарезка одобрена. Он добился того, чего хотел. И он никогда в жизни не чувствовал себя таким проигравшим и таким… живым. Потому что Макс был прав. Он влез к нему в голову. И теперь обратной дороги не было. Теперь единственная дорога — только вперед, закончить начатое.