Я... скорость.

Самолёт коснулся взлётной полосы мюнхенского аэропорта с едва заметным толчком. Единичка открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Серое, привычное небо Германии встретило его с таким же недовольством, как и всегда. Он машинально коснулся запястья - браслет был на месте, под манжетой рубашки. Зелёные бусины мягко блеснули, когда он поправил рукав, и это на мгновение согрело изнутри. Рядом, в кресле первого класса, Теламон даже не взглянул на сына - он изучал какие-то бумаги, изредка делая пометки ручкой. Идеальный профиль, идеальная осанка, "идеальный" отец. Единичка смотрел на этот профиль и чувствовал, как внутри закипает ненависть с обидой. «Четырнадцать дней, — пронеслось в голове у Единички. — две недели, и я вернусь. Давай, Икс, ты сможешь». Он сунул руку в карман и нащупал телефон. Там, в телеграмме, застыло последнее сообщение от Джона, отправленное перед вылетом: "Не ссы, принцесса. Трасса никуда не денется". Единичка позволил себе едва заметную улыбку. Принцесса. Дурацкое прозвище, но сейчас оно так грело.. Он представил, как Джон писал это сообщение - сидя на том самом диване, хмурясь.. Этот образ вдруг стал таким живым и близким, что на мгновение захотелось закрыть глаза и оказаться там, в гараже, среди запаха масла, в его компании. — Чему улыбаешься? — голос Теламона был ровным, но в нём чувствовалось ответное презрение. Единичка вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным. Улыбка исчезла мгновенно. — Ничего, Vater. Просто вспомнил кое-что. — Что именно? Единичка отвернулся. Глядя в иллюминатор, он снова чуть улыбнулся. — да так.. Певца одного. Мастер своего дела. Теламон хмыкнул и вернулся к бумагам. Он ни на каплю не поверил, но промолчал. Единичка знал это молчание - оно означало, что отец взял ситуацию на заметку. Что позже, в подходящий момент, он вернётся к этому разговору. Самолёт подрулил к телетрапу, и пассажиры начали подниматься с мест. Теламон сложил бумаги в кожаный портфель, поправил галстук и встал, даже не взглянув на сына. Единичка поднялся следом, поправил ремень сумки и пошёл за отцом. Выход из самолёта напоминал выход главы государства. У трапа их уже ждала делегация: представители заводского концерна Штайнер и Кляйн, спонсоры в дорогих костюмах, фотографы. Единичка автоматически улыбался, пожимал руки, кивал на слова приветствий. Каждое рукопожатие было чужим, каждое "рады вас видеть" звучало фальшиво. — Герр ван икс! Мы так рады вас видеть! Предстоящий сезон будет грандиозным! — Благодарю, герр Штайнер. Я тоже рад. Рядом щёлкали камеры. Вспышки били по глазам, оставляя разноцветные пятна. Единичка знал, что завтра эти фото появятся во всех спортивных изданиях. "Звезда мотоспорта вернулась на родину!" - напишут они. И никто не узнает, что внутри у этой звезды - пустота и тоска по какому-то гаражу в совершенно другой стране. — Улыбку шире, Икс, — прошептал Теламон, проходя мимо. Его губы двигались едва заметно, но голос был отчётливым. — Ты не на похоронах. — А где же? — тихо, почти неслышно, ответил Единичка, но отец уже разговаривал с каким-то важным человеком в очках с тонкой золотой оправой. Они двинулись к выходу из аэропорта. За стеклянными дверями ждал чёрный мерседес с затемнёнными стёклами. Шофёр в форме открыл заднюю дверь, и Теламон скользнул внутрь. Единичка помедлил секунду, глядя на это идеальное авто, на этого идеального шофёра, на всю эту идеальную картину, и почувствовал, как становится тошно. Он сел в машину и та закрылась за ним мягко и тихо, а не с хлопком, как в России. Салон был кожаный, пахло дорогим освежителем и полиролью. Теламон сидел рядом, уткнувшись в планшет. Между ними было расстояние в полметра, но несмотря на это, Единичка хотел ещё сильнее отодвинуться. Он смотрел в окно на серые автобаны, идеальные газоны, вылизанные до последней травинки, аккуратные домики с красными крышами. Всё было слишком идеальным, аж раздражало. Ни одной ямы на дороге, ни одного человека в рабочей одежде, идущего по обочине. «И вот как тут возможно жить? — подумал он. — Как можно жить в мире, где всё идеально? Где нет места случайности и грязи?» — Завтра в семь подъём, — оборвал его мысли Теламон, не отрываясь от планшета. — Завтрак с руководством завода в отеле в 8:00. В девять тридцать - выезд на завод. Экскурсия по производству до часу. Обед с потенциальными спонсорами из Швейцарии в ресторане "Кёнигсхоф". В семь вечера - приём в честь открытия сезона в отеле "Байеришер Хоф". Вопросы? — Никаких, Vater. — Хорошо. Постарайся сегодня выспаться. Завтра нужен свежий взгляд. « Свежий взгляд.. Раздражает». Но вслух он ничего не сказал. Только кивнул и снова уставился в окно. Машина въехала в центр Мюнхена. Проплыли витрины дорогих бутиков, старинные здания с лепниной, люди в дорогих пальто, спешащие по своим делам. Город жил своей жизнью, равнодушной и чужой. Отель "Vier Jahreszeiten" встретил их мраморным полом, хрустальными люстрами и запахом дорогих духов, витавшим в холле. Этот запах - смесь сотен ароматов, каждый из которых стоил больше, чем Джон зарабатывал за месяц - ударил в нос, вызывая лёгкое головокружение. Единичка остановился на мгновение, привыкая, и пошёл к стойке регистрации. Портье с идеальным пробором оформлял документы, стуча по клавиатуре с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Девушка-администратор, с белоснежными зубами и идеальным макияжем улыбалась так широко, что казалось, ещё немного и её лицо треснет. — Для господина Теламона - президентский люкс на восьмом этаже, — щебетала она, косясь на Теламона, который стоял в двух метрах, разговаривая по телефону. — Вид на парк, отдельная терраса, круглосуточный консьерж. А для вас, господин Икс, стандартный люкс на том же этаже, по соседству, как вы и просили ранее. Прекрасный номер с видом на город.. Единичка глубоко вздохнул. Сердце забилось быстрее, но он заставил себя говорить спокойно и твёрдо. — Нет, — сказал он громко, так, чтобы его слышали и Теламон, и представители делегации, стоявшие неподалёку, и портье, и эта улыбающаяся кукла за стойкой. — Я хочу отдельный номер в другом крыле. Одиночный. И желательно на этаже, где поменьше людей. Администратор растерянно заморгала. Улыбка на мгновение дрогнула, но она была профессионалом и быстро восстановила её. — Но, господин, все наши люксы на восьмом этаже, и стандартные люксы тоже.. — Мне не нужен люкс. — Единичка говорил твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Он чувствовал, как по спине бежит холодный пот, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — Мне нужен тихий номер в конце коридора, где меня никто не будет беспокоить. Желательно с одним окном и без соседних дверей. Мне нужно настраиваться на предстоящие тесты. Вы понимаете? Теламон, стоявший в двух метрах, медленно повернул голову. Он закончил разговор и убрал телефон в карман. В его глазах мелькнуло что-то опасное - та самая холодная вспышка, которую Единичка видел сотни раз и которая всегда предвещала бурю. Но на публике, при свидетелях, он ничего не мог сделать. — В чём дело? — спросил он, подходя ближе. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Ваш сын просит отдельный номер, — вмешалась администратор, явно чувствуя, что ситуация накаляется. — Говорит, для концентрации. Вмешался Штайнер, представитель завода, пожилой мужчина с добрым лицом и седыми висками. Он стоял неподалёку, слушал разговор, и теперь подошёл ближе, добродушно улыбаясь. — Я понимаю, — сказал он, обращаясь к Теламону, но глядя на Единичку с каким-то отеческим теплом. — Когда я готовился к защите диссертации в молодости, меня тоже любое движение отвлекало. Я даже в гостинице отдельный этаж просил. Пусть берёт, что хочет. Главное - результат на треке, а результат мы все ждём. Теламон замер на секунду. От него повеяло раздражением, но он быстро взял себя в руки. На публике он не мог устроить скандал. Он должен был сохранять лицо идеального отца, который поддерживает профессиональные требования сына. Его губы растянулись в идеальной, ничего не выражающей улыбке. — Конечно. Организуйте моему сыну самый тихий номер в отеле, на каком этаже пожелает. Администратор облегчённо выдохнула и застучала по клавиатуре. — У нас есть номер 412 в конце коридора на четвёртом этаже. Только один соседний номер, и тот часто пустует. Вид во внутренний двор, очень тихо. — Идеально, — кивнул Единичка. Через пять минут он уже держал в руках ключ-карту. Когда они с отцом разошлись по разным лифтам, Теламон, проходя мимо, едва слышно бросил: — Умно, но это ничего не меняет. Лифт закрылся, унося Теламона на восьмой этаж. Единичка остался один в мраморном холле, сжимая в руке ключ от номера 412. Номер оказался маленьким, даже тесным по сравнению с теми люксами, к которым он привык. Одно единственное окно выходило во внутренний двор, где росли какие-то деревья и стояли скамейки. Мебель была простой, даже старомодной - деревянный стол, жёсткий стул, кровать с панцирной сеткой, но Единичке это почему-то понравилось. Здесь не было этой давящей роскоши и это хоть чуть расслабляло. Он закрыл дверь на все замки, повесил цепочку и только потом достал телефон. Часы показывали половину девятого вечера. В России было на два часа меньше. Джон, наверное, ещё в гараже. Сидит на своём диване, пьёт кофе и возится с какой-нибудь железкой. Единичка набрал сообщение, пальцы чуть дрожали: "Прилетел. Выбил отдельный номер подальше от отца." Отправил и стал ждать. Секунды тянулись бесконечно. Он смотрел на экран, боясь, что ответа не будет, что Джон занят или просто не хочет отвечать, но через минуту он появился в сети и стал печатать. "О, неужели ты научился противоречить отцу? Горжусь. Что за номер?" Единичка расплылся в глупой, но такой тёплой улыбке. "Обычный. Не люкс, зато один." "короче, королевские хоромы." — ответил Джон. — "Ладно, работай там. Завтра расскажешь". "Конечно , спасибо. Спокойной ночи, Джон" "Спокойной, принцесса" Единичка смотрел на эти два слова и чувствовал, как внутри разливается тепло. Принцесса.. Он лёг на кровать и уставился в потолок. Он думал о том, что ждёт его завтра. О встречах, о спонсорах, об отце и о том, что так и не поговорил с Джоном перед отъездом. Тот хотел что-то сказать, но Единичка просто уехал. «Ладно, — подумал он, касаясь пальцами браслета на запястье. — Вернусь - поговорим. Если он ещё захочет». Он не знал, что в эту самую минуту в гараже Джон сидел на диване, сжимая в руках банку с пивом, и думал о нём. Тоже боялся, не знал, что делать с этими чувствами, которые не укладывались в голове, которые пугали своей силой и своей неправильностью.

***

Телефонный звонок от отца в шесть тридцать утра сработал лучше будильника. Единичка подскочил на кровати, сердце колотилось где-то в горле. На экране высветилось: "Vater". — Через полтора часа в лобби. Завтрак с руководством в банкетном зале. Не опаздывай. — Да, Vater. Теламон сбросил и Единичка снова уставился в потолок. Шесть тридцать утра, 4:30 по московскому времени. Джон сейчас спит, наверное. Он заставил себя встать. Ноги были ватными, голова гудела - сказалась смена часовых поясов. Он постоял под горячим душем минут двадцать, пытаясь прийти в себя, но вода только расслабляла мышцы, а мысли оставались такими же тяжёлыми и спутанными. Потом он оделся: тёмно-синий костюм, белая рубашка. Сегодня он был не гонщиком, а лицом бренда. Товаром, который нужно продать. Единичка посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел чужой человек - бледный, с тёмными кругами под глазами и идеально уложенными волосами. Он поправил манжету рубашки, чтобы браслет не был виден. Никто не должен об этом знать. Банкетный зал отеля "Vier Jahreszeiten" был воплощением роскоши и безвкусицы одновременно. Белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, десятки приборов, назначения которых Единичка, к сожалению, знал наизусть. Люстры свисали с потолка, отражаясь в зеркальных стенах и создавая иллюзию бесконечного пространства. За столом сидели человек двенадцать: Теламон во главе, Штайнер и Кляйн, представители заводского концерна, толстый господин с сигарой, который оказался главой швейцарского спонсорского фонда, и ещё несколько лиц, чьи имена Единичка забыл через секунду после представления. Все в дорогих костюмах, все с идеальными причёсками, все улыбались одинаковыми, ничего не значащими улыбками. Единичка сел на указанное место, развернул салфетку, положил её на колени. Рядом стояла тарелка с затейливо выложенными закусками - маленькие шедевры кулинарного искусства, которые было почти жалко есть. — Итак, юный гений, — начал Штайнер, намазывая масло на хлеб. — Каковы ваши ожидания от предстоящего сезона? Единичка внутренне вздохнул. Этот вопрос он слышал уже сотни раз. Ответ был заучен ещё очень давно. — Большие планы, большие надежды, — автоматически ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы работаем над улучшением результатов, и я уверен, что этот сезон станет прорывным. — Прекрасно, прекрасно, — закивал Штайнер. — А как вам работается с новым механиком? Русским, кажется? Ложка дрогнула в руке, звякнув о край тарелки. Этот звук показался оглушительным в тишине зала. Теламон метнул на него быстрый взгляд - острый, как лезвие. — Замечательно. Профессионал высокого класса. Лучший из тех, с кем я работал. — Русские - хорошие инженеры, — встрял толстый мужчина с сигарой, герр Браун. Он отложил сигару в хрустальную пепельницу и откинулся на спинку стула, довольно улыбаясь. — У меня на заводе трое работают, руки золотые! Такую технику могут починить - закачаешься. Но характер.. сложный. Упрямые, своенравные. Не боитесь культурных различий, герр Икс? Единичка посмотрел на этого толстого, самодовольного человека, который говорил о Джоне, как о диковинном животном в зоопарке и злость постепенно закипела в жилах. — Техника не знает национальностей, — отрезал он жёстче, чем следовало. — И хороший механик - он везде хороший механик. Независимо от того, откуда он родом. За столом повисла лёгкая неловкость. Штайнер кашлянул, Кляйн уткнулся в тарелку. Теламон снова метнул на сына взгляд - на этот раз предупреждающий. Но Единичка уже взял себя в руки. Он опустил глаза, сделал глоток воды и уткнулся в тарелку, давая понять, что тема закрыта. «Прости, Джон, — подумал он. — Защитить тебя здесь я не могу, но хоть за правду постоять я постараюсь». После завтрака - экскурсия по заводу. Огромные цеха, режущая глаз чистота, роботы, собирающие детали. Экскурсовод - молодой человек в белом халате, с табличкой на груди, тараторил без умолку, показывая на новейшие разработки и рассказывая о планах на следующий сезон. Единичка кивал, но не слышал ни слова. Мысли были далеко. Он смотрел на огромные станки, на конвейеры, на людей в униформе, и думал о совершенно другом. О его руках, умеющих творить чудеса с самым безнадёжным металлоломом.. В кармане завибрировал телефон. Единичка незаметно глянул на экран: сообщение от Джона. "Как там пыточная?" Он спрятал улыбку, делая вид, что поправляет причёску. Экскурсовод как раз показывал какой-то сложный агрегат, и все смотрели туда. Единичка быстро набрал ответ: "Цеха огромные. Представляешь, ни одной капли масла на полу. Кошмар». Отправил и убрал телефон. Сердце билось быстрее от этого маленького, запретного общения. Через минуту телефон снова завибрировал. "Безобразие. Как можно работать так аккуратно? Там уже не люди работают, а подопытные какие-то". Единичка фыркнул, пытаясь сдержать смех. Получилось плохо - Штайнер, шедший рядом, обернулся. — Что-то смешное, герр Икс? — Нет-нет, — Единичка закашлялся, делая вид, что поперхнулся. — Просто.. просто пыль в горло попала. Продолжайте, пожалуйста. Экскурсовод продолжил вещать, но Единичка по прежнему ничего не слышал. Он думал о Джоне и его дурацких шутках, которые обычно заставляли его только раздражённо закатить глаза. Что-то явно изменилось. Ресторан "Кёнигсхоф" оказался ещё более пафосным, чем отель. Хрусталь, позолота, официанты во фраках. Герр Браун, толстый швейцарец с сигарой, занял место во главе стола и говорил без умолку о своих инвестициях. О том, как важно поддерживать молодые таланты, как он сам в молодости начинал с нуля и добился всего своим трудом. Единичка слушал вполуха, кивая в нужных местах. В голове крутилось другое: «Интересно, что сейчас делает Джон? Хм, наверное, возится с какой-нибудь железякой. А вспоминает ли он меня?» — ...а вот дочка моя, — донеслось до него. — Луиза. Ровесница ваша, между прочим. Красавица, умница, образованная. Всё свободное время спорту посвящает. Единичка моргнул, возвращаясь в реальность. — Verzeihung? — Дочь, говорю. — Герр Браун улыбнулся масляной улыбкой. — Обязательно познакомлю вас на сегодняшнем приёме. Молодым людям полезно общаться. Кто знает, может, и общие интересы найдутся. — Я.. да, конечно, — ответил Единичка, чувствуя, как становится душнее. Теламон, сидевший напротив, одобрительно кивнул. «Замечательно, — подумал Единичка. — Теперь ещё и это». Он представил, как скажет Джону: « "Меня тут с дочкой спонсора знакомят". Интересно, что тот ответит? Наверное, опять пошутит или промолчит.. Или... Мысль оборвалась. Он поймал себя на том, что слишком много думает о чужой реакции. И что вообще всё это неправильно - эти мысли, эти чувства, это желание постоянно быть рядом с человеком, который.. просто механик. Просто друг. «Просто друг», — повторил он про себя, но слова звучали фальшиво даже в мыслях. Вечером - приём в честь открытия сезона в отеле "Байеришер Хоф". Зал был огромным, с колоннами и лепниной на потолке. Сотни людей в вечерних нарядах, шампанское рекой, громкая музыка, от которой через час начинала болеть голова. Единичка стоял у стены с бокалом минеральной воды, пить шампанское в присутствии отца было смерти подобно, и чувствовал себя чужим на этом празднике. К нему то и дело подходили какие-то люди. Мужчины в дорогих костюмах жали руку и говорили что-то о перспективах. Женщины в вечерних платьях улыбались и интересовались, не хочет ли он танцевать. Единичка кивал, улыбался, отвечал стандартными фразами, а сам думал только о том, как бы отсюда сбежать. — Герр Икс! — раздался знакомый голос. Он обернулся. К нему подходил герр Браун, ведя под руку молодую девушку - блондинку с идеальной укладкой, в дорогом платье, с той самой масленой улыбкой, которую Единичка уже успел возненавидеть. — Позвольте представить вам мою дочь, Луизу! — Очень приятно, — Луиза протянула руку, изящно, как учили в школе хороших манер. — Взаимно, — Единичка пожал её холодные пальцы. — Папа столько о вас рассказывал! — щебетала она, приближаясь на полшага. — Вы, наверное, такой смелый! Эти гонки, эта скорость.. Я всегда восхищалась этим спортом! — Да, это.. захватывающе. — А вы когда-нибудь падали? Это, наверное, ужасно больно? — Падал, — коротко ответил Единичка. — Бывает. — Ой, бедненький! — Луиза прижала руки к груди в театральном жесте. — Я так за вас переживаю! Единичка чуть не подавился минералкой. Он посмотрел на неё - на эту куклу, которая ничего не понимала ни в его жизни, ни в нём самом. Они проговорили минут десять, ни о чём. О погоде, о Мюнхене, о том, как красиво здесь вечером. Луиза говорила о гонках, но было очевидно, что она не знает даже названий команд. Спрашивала о мотоциклах, но не понимала разницы между двухтактным и четырёхтактным двигателем. — У вас такие длинные волосы, — сказала она вдруг, касаясь его плеча. — Это, наверное, неудобно в шлеме? — Привык, — ответил Единичка, отстраняясь. — А можно потрогать? — Лучше не надо. Луиза надула губки, но быстро вернула улыбку. Профессионалка. Когда он наконец выбрался на балкон глотнуть свежего воздуха, телефон снова завибрировал. Джон. "Как приём?" Единичка облокотился на перила, глядя на ночной Мюнхен. Огни, огни, огни.. И ни единой звезды. "Скука смертная, — написал он. — Познакомили с дочкой спонсора. Говорит, что любит гонки, но не знает, сколько цилиндров у мотоцикла". Пауза. Единичка уже хотел что-то ещё написать, как пришёл ответ. "О. Свадьбу когда играть?" Единичка фыркнул. "Очень смешно." "Я стараюсь. Ладно, работай там, завтра расскажешь". "Спокойной ночи" "И тебе." Он убрал телефон и посмотрел на ночное небо. На душе было спорно. Вроде и легче стало, а вроде и также паршиво. Вернувшись в свой маленький номер 412, Единичка первым делом снял пиджак, ослабил галстук и рухнул на кровать. Тело гудело от усталости, а голова раскалывалась от шума. Он лежал, глядя в потолок, и думал.

О Джоне.

Как они работали вместе в гараже, как Джон поправлял его посадку на мотоцикле, и его руки задерживались на плечах дольше необходимого.. О том, как они пили чай на том узком диване и молчали. А потом о том, что случилось перед отъездом.. Тот момент, почти поцелуй... И Ноли. «Почему он не сказал ничего? — думал Единичка. — Почему не попытался объясниться? Может, я ему действительно не нужен? Может, это была просто случайность?» Он коснулся браслета на запястье. Зелёные бусины были тёплыми от его кожи. «А зачем тогда это? Зачем дарить такие вещи, если ничего не значишь?» Мысли путались. В голове было слишком много всего. И усталость, и тоска, и этот странный, пугающий комок в груди, который появлялся каждый раз, когда он думал о Джоне. «Он, наверное, сам не понимает, что чувствует.. — подумал Единичка. — Если вообще чувствует. Может, я всё выдумал?» Он закрыл глаза и тяжело простонал от усталости и непонимания. А в гараже, за тысячи километров от Мюнхена, Джон стоял и тупо пялил в окно. Мысли его были не легче. «Что я делаю? — думал он. — Зачем я всё это вообще затеял? Он - гонщик, звезда, сын миллионера.. А я - кто?.. — он провёл рукой по лицу — почему же ты постоянно в моих мыслях? Ты вообще соображаешь, что делаешь?.. ». Он вспомнил, как однажды, ещё в подростковом возрасте, Дум застал его за рассматриванием фотографии какого-то актёра в журнале. Дум тогда скривился, вырвал журнал из рук и швырнул в мусорку. — Это что за хрень? — спросил он. — Ты чего, голубой? Джон тогда испугался. Отрицал, оправдывался, говорил, что просто так смотрел. Дум хмыкнул, но больше к этому не возвращался. Однако осадок остался. — А теперь я думаю, — сказал он себе. — О нём. О парне. Значит ли это, что я.. Он не мог закончить эту мысль. Отвращение медленно поднималось горло, вызывая тошноту. «Ладно, — решил он. — Просто работа.. Возможно, дружба. Ничего больше и не может быть». Но сердце не слушалось. Оно билось быстрее при каждом сообщении от Единички. Оно сжималось от тоски, когда тот не писал подолгу. Оно хотело одного - быть рядом. Второй день в Германии начался так же, как первый - с телефонного звонка отца в шесть тридцать. Единичка уже не удивился. Он научился вставать мгновенно, без раскачки, и через полчаса был готов к новому кругу ада. Сегодняшняя программа была не легче вчерашней: утром - встреча с инженерами на другом заводе, днём - обед с представителями прессы, вечером - гала-ужин в честь спонсоров. За завтраком он снова сидел за одним столом с отцом и другими важными людьми. Снова улыбался, кивал, отвечал на вопросы. — Сегодня на обеде будет герр Мюллер, главный инженер завода, — сказал Теламон между делом. — Он хочет обсудить с тобой технические детали. Постарайся быть внимательным. — Хорошо, Vater. — И ещё. — Теламон понизил голос, наклоняясь ближе. — Герр Браун очень заинтересован в твоём.. более тесном знакомстве с его дочерью. Не разочаруй меня. Единичка внутренне сжался, но кивнул. — Я понял. На заводе его встретил Мюллер - седой мужчина с умными глазами и руками, испачканными машинным маслом. При виде этих пятен на пальцах Единичка вдруг почувствовал что-то вроде ностальгии. — Герр Икс! — Мюллер протянул руку, и Единичка с удовольствием пожал её, чувствуя под пальцами знакомую шершавость. — Рад познакомиться лично. Я столько слышал о вас. — Взаимно, герр Мюллер. Мне говорили, вы гений инженерии. — О, это слишком громко. — Мюллер усмехнулся. — Просто люблю свою работу. Пойдёмте, покажу кое-что интересное. Они пошли по цехам, и впервые за эти два дня Единичка почувствовал себя на своём месте. Мюллер говорил о деле - о материалах, о технологиях, новых разработках. Единичка слушал, задавал вопросы, и постепенно напряжение отпускало. — У вас отличная подготовка, — сказал Мюллер, когда они остановились у огромного станка. — Видно, что вы разбираетесь в технике. Это редкость среди гонщиков, многие только крутить руль и умеют. — У меня хороший механик, — ответил Единичка, и в голосе его невольно проскользнула теплота. — Он много меня учит. — Русский? — Мюллер приподнял бровь. — Я слышал о нём. Говорят, настоящий мастер. — Лучший. Мюллер посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Только кивнул и повёл дальше. Днём был обед с прессой. Десятки журналистов, десятки вопросов и столько же вспышек камер. Единичка отвечал автоматически, думая о своём. — Как вы оцениваете свои шансы в предстоящем сезоне? — Я работаю над собой, и надеюсь на хороший результат. — Как вам работается с новым механиком? — Прекрасно. — Есть ли у вас девушка? Единичка поперхнулся. Вопрос застал врасплох. Он посмотрел на журналистку - молодую женщину с острым взглядом, и почувствовал, как щёки начинают гореть. — Это.. это личное, — ответил он. — Значит, нет? — улыбнулась она. — Или есть, но вы не хотите говорить? — Я не хочу говорить. Журналистка что-то записала в блокнот. Единичка вдруг отчётливо понял, что завтра в какой-нибудь газете появится статья: "Загадочный гонщик скрывает личную жизнь". Или что-то подобное. «Ну и плевать, — подумал он. — Всё равно правды не узнают». А правду он и сам не знал. Что это было - то, что происходило между ним и Джоном? Дружба? Нечто большее? Или просто игра воображения? Вечером, перед гала-ужином, он снова вышел на балкон и также смотрел на ночное небо. Телефон завибрировал. Джон: "Как день?" "Нормально" — написал Единичка. — "Был на заводе, общался с инженерами. Вот это было действительно интересно. Только вот опять слишком чисто" "Скучаешь по грязи?" "Не представляешь насколько" И снова эта пауза. Единичка уже начал переживать, что написать что-то не так, но ответ всё же последовал. "Я тоже скучаю" Единичка замер, глядя на экран. Сердце забилось быстрее. "По мне?" "Можно и так сказать. По тому, как ты возмущаешься, когда я тебя учу. Ну и как ты сидишь на диване и делаешь вид, что работаешь, а сам дремлешь" Единичка не смог сдержать улыбку. В груди разлилось что-то теплое. "Я не дремлю! Я сосредоточенно думаю" "Ага, слишком сосредоточенно" "Ладно, пойман. Поздновато уже, кстати. Иди спать, Джон. Спокойной ночи." "Спокойной." Он убрал телефон и посмотрел на звёзды. Их по-прежнему не было видно, но на душе стало теплее. А в гараже Джон ходил туда-сюда по гаражу, смотря в телефон. «Что я делаю? — думал он. — Зачем я это пишу? Он ведь подумает, что я.. ненормальный.» Он не мог признаться самому себе в том, что чувства, которые он испытывал к этому белобрысому немцу, выходили далеко за рамки дружбы. И это было неправильно и стыдно. То, о чём нельзя было даже думать. Он вспомнил, как однажды, Дум - старый друг Билдермена, суровый мужчина, который не признавал никаких нежностей, воспитывал его. — Мужик должен быть мужиком. Никаких соплей, никаких сантиментов. Работай, терпи, не ной. Джон вырос в мире, где чувства были слабостью, где любое проявление нежности считалось чем-то постыдным, особенно если эта нежность направлена на другого мужчину. «Я схожу с ума.» — подумал Джон. Он подошёл к верстаку, посмотрел на столешницу, где лежали инструменты и уже пять банок пива. — Возвращайся, — прошептал он. — я не могу разобраться без тебя.. За окном начинался рассвет, а он так и не ложился. Спать не хотелось, лишь чтобы эти две недели поскорее закончились и он снова смог увидеть эти разноцветные глаза, нелепую улыбку.. эти белые волосы, их альпийский запах. Джон спрятал лицо в руках. Это было неправильно, он знал это, но поделать совершенно ничего не мог. При одной только мысли, что Джон не сможет увидеть Единичку, кололо сердце. Он снова повернулся в холодильнику и достал банку с алкоголем. Лишь он сейчас хоть как-то спасал.