Слёзы будут топить моё сердце, пока твоё сердце навечно закрыто в сейф

Вегас, поздний августовский вечер. Небо уже тёмно-синее, но ещё не совсем чёрное — на горизонте тлеет последняя оранжевая полоса заката. Маленькая открытая площадка за одним из старых, но ухоженных отелей в стороне от Стрипа: деревянный помост, сотни крошечных тёплых лампочек, натянутых между столбами и пальмами, как звёздное небо, которое кто-то опустил пониже. Запах пустыни, чуть сухой, чуть пыльный, смешивается с ароматом свежесрезанных белых роз и эвкалипта в вазах. Газон приятного темно-зеленого цвета, по периметру стоят большие круглые фонари тёплого жёлтого света и несколько десятков простых свечей в стеклянных банках. Над головами — гирлянды из обычных лампочек накаливания, чуть покачивающихся от лёгкого ветра. Никаких огромных арок из роз, никаких живых цветов за тысячи долларов — только несколько больших глиняных горшков с розами и эвкалиптом, пара старых скейтбордов Макс, поставленных вертикально как декорации, и одна большая неоновая надпись ручной работы, которую Дастин с Уиллом делали полночи: L + M forever. Буква «M» немного кривовата, но это даже лучше. Гостей немного: всего человек двадцать, не больше. Уилл стоит рядом с Майком и Дастином, локтями ощущая их тепло. Хендерсон не закрывает рот ни на секунду — настолько сильно волнение повлияло на его речевой аппарат. Майк смотрит куда-то сквозь небо. На крыши зданий, думая о чем-то своём. Возможно, он подумал о том, что они с Эл тоже могли бы пожениться, также собрать родных и близких. Уилл этого никогда не узнает, лишь может предполагать. Лукас стоит впереди, прямой, как струна. На нём кремовая рубашка и тёмно-оливковый костюм без галстука — воротник расстёгнут на две пуговицы, как он всегда любил. Его мама слева от него вытирает глаза уже третьим платочком, отец стоит чуть позади, широко и гордо улыбаясь, а Эрика, уже почти взрослая, но всё ещё с той же язвительной искрой в глазах, держит в руках маленькую корзинку с лепестками и делает вид, что ей всё равно, хотя Уилл видит, как дрожат её пальцы. Когда Макс появляется в проходе между рядами стульев, Лукас просто… ломается. Его грудь вздымается один раз — резко, болезненно. Глаза мгновенно наполняются слезами, он даже не успевает их сдержать. Руки дрожат так сильно, что он сжимает их в кулаки, чтобы никто не заметил. Но все замечают. Он смотрит на неё — на свою рыжую, дерзкую, невозможную Макс в белом платье и кедах — и мир вокруг сжимается до одной точки. Только она. Губы дрожат. Он пытается улыбнуться — выходит кривая, уязвимая, детская улыбка. Слёзы уже текут по щекам, он даже не моргает, боится упустить хоть секунду. Макс в простом, чуть свободном платье цвета слоновой кости с открытыми плечами и длинным разрезом сбоку. Рыжие волосы распущены, только две тонкие косички у висков заплетены и убраны назад. На ногах — белые кеды. Никакой фаты. Вместо этого — крошечная серебряная цепочка на лодыжке, которую Лукас подарил ей ещё в 1990-м. Она идёт медленно. Тоже плачет — тихо, но не скрываясь. Её глаза горят, щёки мокрые, она кусает нижнюю губу так сильно, что почти до крови. Когда она доходит до него, то останавливается на секунду, смотрит прямо в глаза и шепчет одними губами: «Ты мой». Лукас кивает — быстро, судорожно, будто боится, что если скажет вслух, то всё исчезнет. Майк смотрит на Лукаса и Макс — и его лицо просто рушится. Глаза моментально краснеют, слёзы текут ручьём, он даже не пытается их вытереть. Он дышит рвано, всхлипывает, потом резко отворачивается и прячет лицо в ладонях. Плечи трясутся. — Они… они правда… — шепчет он, голос срывается на писк. — Боже, Лукас… Макс… Сердце Уилла сжимается в болезненной жалости. Ладонь тянется к другу и ложиться ему на плечо, в кроткой попытке его поддержать. Майк смеётся сквозь слёзы — коротко, надрывно, почти истерически. Потом поворачивается к Уиллу, глядя на него своими красными от слез глазами и тихо шепчет: — Я не выдержу. Я сейчас просто развалюсь. Они женятся, Уилл. Они женятся! Уилл уже плачет в голос. Слёзы катятся не останавливаясь, он даже не вытирает их — просто стоит, улыбается так широко, что болят щёки, и одновременно всхлипывает, как ребёнок. Его глаза сияют — чистое, оглушительное, почти невыносимое счастье. Ладонь Майка судорожно сжимает руку Уилла, что покоится на его плече. — Помнишь, как мы думали, что не доживём до двадцати? — шепчет Уилл, голос ломается. Майк только кивает — говорить уже не может. — А теперь смотри… смотри на них. Лукас смотрит на Макс так, будто видит впервые. Глаза блестят, губы дрожат, он пытается улыбнуться, но выходит криво, по-детски. Он берёт её руки — и Уилл замечает, как его большие тёмные пальцы дрожат, обхватывая её тонкие запястья. Когда начинаются клятвы — тишина становится такой густой, что слышно, как потрескивают свечи. Лукас говорит — и каждое слово как удар током по сердцу у всех, кто его знает. «Макс… Максин Мэйфилд. Я помню тот первый раз, когда ты закатила глаза на мою дурацкую шутку в школьном коридоре и сказала: «Ты серьёзно думаешь, что это смешно, Синклер?» Я тогда подумал — вот девчонка, которая никогда не даст мне покоя. И я был прав. Ты не дала мне покоя ни разу за все эти годы. Ты врывалась в мою жизнь как ураган — на скейте, с сарказмом, с этой своей рыжей бурей вместо волос. Ты заставляла меня злиться, смеяться, краснеть, бежать быстрее, прыгать выше, драться за то, во что я верю. Ты научила меня, что быть смелым — это не значит не бояться. Это значит бояться до чёртиков — и всё равно идти вперёд, потому что рядом есть ты. Я видел тебя в самые тёмные моменты. Когда ты закрывалась ото всех, когда боль была сильнее слов, когда ты думала, что больше не встанешь. И каждый раз я обещал себе: я не уйду. Я буду сидеть рядом, держать твою руку, слушать твоё дыхание, даже если ты молчишь часами. Потому что ты — не просто моя девушка. Ты — мой компас. Мой якорь. Моя причина вставать утром и ложиться спать с улыбкой. Я обещаю быть твоим домом — тем самым местом, куда ты всегда можешь вернуться, даже если весь мир рушится. Обещаю слушать тебя, когда тебе нужно выговориться, и молчать, когда тебе нужно просто тишину. Обещаю спорить с тобой до хрипоты — потому что мы оба упрямые как чёрт, — а потом мириться первым, потому что без тебя я не могу дышать. Обещаю помнить все наши дурацкие моменты: как мы целовались в машине под дождём, как ты заставляла меня кататься на твоём скейте и я падал каждые три секунды, как мы смотрели фильмы ужасов и ты прятала лицо у меня на груди, хотя притворялась, что тебе всё равно. Обещаю создавать новые — каждый день, пока мы живы. Я обещаю любить тебя не только в лёгкие дни, но и в те, когда всё идёт наперекосяк. Любить твои шрамы, твои сомнения, твои колючие слова, твою ярость и твою нежность, которую ты показываешь только мне. Ты — моя самая большая победа. Моя самая красивая правда. Моя навсегда. И сегодня, здесь, перед всеми, кто нас любит, я клянусь: я буду выбирать тебя каждый день. Снова и снова. До последнего вздоха. Потому что ты — это я. А я — это ты. Навсегда.» Макс слушает, закрыв глаза, слёзы текут по щекам рекой. Голос Лукаса срывается на последнем слове. Он прижимает её ладони к своим губам, целует костяшки пальцев, слёзы капают на её кожу. Все вокруг уже плачут — тихо, но не сдерживаясь. Мэйфилд аккуратно обхватила лицо Лукаса ладонями, тщательно вглядываясь в его черты, сквозь пелену слёз, словно пыталась запомнить его эмоции на всю жизнь. Её голос звучит слегка хрипло, когда она начинает говорить свою клятву. «Лукас… мой Лукас. Знаешь, я всю жизнь думала, что быть сильной — значит никогда не просить помощи. Никогда не показывать слабость. Никогда не доверять. А потом появился ты — и просто… остался. Даже когда я орала на тебя. Даже когда я убегала. Даже когда я говорила «уходи» и думала, что имею это в виду. Ты не уходил. Ты был первым человеком, который увидел всю мою злость — и не испугался. Первым, кто увидел мою боль — и не отвернулся. Ты сидел со мной в больнице, держал мою руку, когда я не могла даже пошевелиться, и читал мне комиксы вслух, хотя голос у тебя дрожал. Ты заставлял меня смеяться, когда я думала, что больше никогда не улыбнусь. Ты научил меня, что любовь — это не сказка. Это выбор. Это когда ты выбираешь человека каждый день — даже в те дни, когда он невыносим. Даже в те дни, когда я невыносима. Я обещаю быть твоей напарницей по преступлениям и по глупостям. Обещаю кататься с тобой на скейте посреди ночи, даже если мне будет лень. Обещаю орать на тебя, когда ты забудешь убрать посуду, и потом целовать тебя, потому что без тебя я не могу злиться долго. Обещаю быть честной — даже когда это страшно. Обещаю показывать тебе свои слёзы, свои страхи, свои самые уродливые части — потому что ты единственный, кому я доверяю их полностью. Я обещаю помнить, как ты смотрел на меня в тот день в больнице — будто я была самым важным чудом в мире. И обещать себе каждый день быть достойной этого взгляда. Я обещаю любить тебя громко. Без стыда. Без оглядки. Так, чтобы весь Вегас слышал, весь мир знал: этот парень — мой. Мой лучший друг. Мой герой. Мой дом. Ты вытащил меня из темноты — не один раз, а миллион раз. И теперь я хочу провести всю оставшуюся жизнь, держа тебя за руку, смеясь над твоими шутками, споря с тобой, обнимая тебя посреди ночи, когда тебе плохо. Лукас Синклер… ты — мой первый настоящий выбор. Моя самая большая смелость. Моя вечность. Я клянусь: я буду твоей. Полностью. Без остатка. В радости, в боли, в обычных скучных днях и в тех, что переворачивают мир. До тех пор, пока мы дышим — и даже после. Потому что ты — это навсегда. А я никуда не денусь. Никогда.» Макс заканчивает — и просто падает в его объятия, уткнувшись лицом в его шею. Они стоят так несколько секунд — дрожат, плачут, смеются сквозь слёзы. Уилл и Майк рядом уже не могут смотреть — оба закрывают лица руками, плечи трясутся. Макс и Лукас стоят и смотрят друг на друга — мокрые от слёз, дрожащие, сияющие. Как будто весь ужас прошлого только для того и был — чтобы они могли вот так стоять здесь, под этим небом, и наконец-то сказать всё вслух. Когда они обмениваются кольцами — кажется, воздух вокруг густеет от эмоций. Лукас надевает кольцо на её палец — медленно, благоговейно, будто боится, что она исчезнет, если он сделает слишком резко. Его губы дрожат. Он шепчет что-то неслышное — наверное, её имя. Макс надевает его кольцо — и вдруг замирает, смотрит на свою руку, на его руку, на два тонких ободка, которые теперь связывают их навсегда. Она всхлипывает — коротко, резко — и бросается ему на шею. Он ловит её, прижимает к себе так крепко, что её ноги отрываются от земли на секунду. Когда они целуются — это не просто поцелуй. Это взрыв. Лукас обхватывает её лицо, притягивает к себе так, будто боится, что она растворится. Макс вцепляется в его пиджак, тянет ближе. Все вокруг взрываются криками, свистом, аплодисментами. Уилл, Майк и Дастин стоят, хлопают, кричат «ура», но Байерс почти ничего не слышит — только своё сердце и дыхание Уилера рядом. Майк вдруг хватает его руку — так сильно, что больно. Его пальцы ледяные и дрожат. Он поворачивается к Уиллу — глаза красные, блестящие, огромные. Дастин рядом громко всхлипывает и бормочет: — Чёрт, это слишком… слишком красиво. — Уилл… они… они правда смогли. Они дожили. Мы все дожили. — уже в который раз за вечер шепчет Майк, болезненно улыбаясь. Да, они дожили. Все, кроме Джейн. Воспоминания о сестре смешиваются в болезненном коктейле вместе с радостью за друзей. Голос Майка рвётся. Он улыбается — такой улыбкой, которую Уилл видел у него всего несколько раз за последние годы. Чистой. Детской. Надломленной и всё равно невероятно счастливой. Уилл кивает— горло сдавливает так, что говорить невозможно. Только сжимает его руку в ответ. Ещё сильнее. Мысли Байерса в этот момент ушли в совсем другое русло. Да, Макс и Лукас смогли. А он? А он… он никогда не сможет вот так же стоять перед всем миром и сказать Майку те слова, которые кричат внутри него уже годы. Не здесь. Не сейчас. Может, никогда. Но даже с этой режущей болью в груди — Уилл смотрит на Лукаса и Макс, на их слёзы, на их кольца, на их поцелуй — и внутри разливается такое огромное, почти невыносимое тепло, что хочется закричать всему вопреки. Парня распирает бешеное желание впиться в губы стоящего рядом друга, изливая всю свою любовь и счастье. Всю горечь сожаления и тоску утраты. Все свои эмоции чувства. Излить своё сердце. Ведь оно уже давным-давно принадлежит этому высокому, худощавому брюнету, что стоит и вытирает слёзы с бледной кожи и острых скул. Сознание распирает от воспоминаний. Они все живы и они всё ещё здесь. И жизнь имеет смысл хотя бы потому что Майк всё ещё держит его руку — и не отпускает. Он наклоняется ближе. Его щека почти касается лица Уилла. Брюнет шепчет — только для друга, дрожащим, счастливым голосом: — Я так рад, что ты рядом. Что мы вместе. Даже если пока только так. Слова бьют прямо в сердце, что заходится в аритмии от эмоций и чувств. Байерс закрывает глаза. Чувствует, как слеза скатывается по его щеке, и шепчет в ответ — еле слышно: — Я тоже. Больше всего на свете. Лампочки мерцают над ними. Где-то играет тихая музыка. Макс и Лукас смеются, обнимаются, плачут, целуются снова. А они с Майком просто стоят — держаться за руки, молчат — и впервые за очень долгое время кажется, что, может быть… может быть, и у них ещё всё впереди.

***

Майк стоит чуть в стороне от танцующих, ближе к краю площадки, где свет фонарей уже не такой яркий. На нём тёмный костюм, галстук слегка ослаблен, руки в карманах брюк — классическая поза, когда хочется казаться спокойным, но пальцы внутри сжимаются и разжимаются. Он смотрит, как Лукас и Макс смеются посреди первого танца, как она запрокидывает голову, а он прижимает её к себе так бережно и в то же время так уверенно — и это правильно, это красиво, это их. Майк улыбается. Уголки губ поднимаются искренне, глаза блестят от настоящей радости за них. Он даже тихо выдыхает что-то похожее на смешок, когда Макс нарочно наступает Лукасу на ногу, а тот делает вид, что сейчас упадёт. Но внутри — совсем другая температура. Там, за этой улыбкой, идёт медленный, тяжёлый ток воспоминаний, который он уже не может остановить. Каждый раз, когда кто-то говорит «а помнишь, как мы все…», каждый раз, когда звучит определённая мелодия из 80-х, каждый раз, когда он видит, как пары целуются на заднем плане — Эл возвращается в фокус, будто кто-то резко навёл резкость на старый, выцветший кадр. Он видит её не в белом платье, хотя когда-то в самых тайных фантазиях такое бывало, а в её обычном: в oversize футболке, в дурацких носках, с растрёпанными волосами, с той самой прямой, немного настороженной улыбкой, которой она смотрела на него, когда он нёс какую-то особенно нелепую чушь, а она всё равно верила. Она всегда верила. Даже когда он сам в себе ничего не понимал. Даже когда он злился, закрывался, отталкивал, молчал неделями — она всё равно оставалась. Не требовала объяснений, не устраивала сцен, просто была. Как воздух, как гравитация, как то, без чего всё остальное теряет смысл. И вот сейчас, глядя на Лукаса и Макс, он вдруг с пронзительной ясностью понимает: она должна была быть здесь. Не как его девушка — это слово уже давно стало неправильным, тесным, а как часть их. Как та, кто смеётся громче всех, когда Дастин делает что-то идиотское. Как та, кто тянет его за рукав и шепчет «пойдём, там торт», когда он слишком долго сидит в одиночестве. Как та, кто смотрит на него и видит не только то, что он показывает, но и то, что он прячет даже от самого себя. Горечь приходит не острой вспышкой, а как медленное, глубокое сжатие в груди. Не «почему её нет», а «как же так получилось, что её нет». Не злость, не ревность — просто огромная, тихая печаль о том, что человек, который был самым близким пониманием в его жизни, больше не придёт и не скажет своим спокойным голосом: «Майк. Всё будет хорошо». Он любит её. Не так, как любят жёны и мужья на таких свадьбах. А как любят тех, без кого мир становится заметно меньше и холоднее. Майк делает глоток из стакана, который держит уже минут десять. Смотрит на Лукаса и Макс ещё раз. Улыбается чуть шире, потому что они этого заслуживают. Потому что они счастливы. Потому что жизнь всё-таки иногда бывает справедливой хотя бы к кому-то. А потом он отворачивается, делает пару шагов в сторону тёмного выхода, где музыка становится глуше, и позволяет себе на несколько секунд прикрыть глаза. Там, за веками — Эл. В старых кедах, с лёгкой улыбкой, смотрит на него так, будто всё ещё верит, что он разберётся в своих чувствах. Что он справится. Что он найдёт слова для неё и Уилла. Он шепчет про себя, почти беззвучно: «Я пытаюсь, Эл. Честно пытаюсь». И возвращается к столу, к смеху, к тостам. С тем же выражением лица, с которым стоял всё это время: радостный за них и одновременно — навсегда немного сломанный там, внутри, где она осталась. Майк замечает их почти сразу — не потому что ищет специально, а потому что взгляд сам находит Уилла в любой толпе, как компас находит север. Даже сейчас, когда вокруг шум, смех, вспышки вспышек от фотоаппаратов и запах торта с ванилью. Уилл танцует с Эрикой. Не как взрослый с ребёнком, а как старший брат, который наконец-то позволил себе дурачиться без оглядки. Эрика что-то кричит ему на ухо, хохочет, тянет за руки, заставляет делать нелепые движения под эту дурацкую попсовую песню 80-х, которую Лукас включил специально для неё. Уилл смеётся — тем редким, открытым смехом, который появляется только когда ему действительно легко. Он кружит её, делает вид, что вот-вот уронит, а она верещит и бьёт его по плечу. Майк смотрит — и внутри всё сжимается, но не от ревности. От другой, более сложной и тяжёлой вещи. Два дня назад они лежали в темноте на одной кровати в номере Уилла, слушая дыхание друг друга и боясь заговорить о том, что случилось. «Я подумаю об этом утром.» — решил Майк, поворачиваясь к другу спиной и проваливаясь в столь желанный сон. На утро ничего не изменилось. Да, они вроде как сказали друг другу, что все нормально, ничего серьезного, но оба знали, что это ложь. Такая удобная, что её можно было носить ещё какое-то время. Вдруг Уилл поднимает голову — и их взгляды встречаются через всю площадку. Темные карие и светлые ореховые смотрят так, будто перед ними не человек, а нечто божественное. Жаль, что их любовь нельзя было назвать таким словом. Их переглядка не долгий романтический кадр из фильма. Это короткое, почти болезненное касание глазами — как будто кто-то на секунду включил очень яркий свет в комнате, полной теней. В этом взгляде нет обещаний. Нет «всё будет хорошо» и «мы разберёмся». Там — огромная, густая недосказанность. Там — «я тебя вижу», «я тебя чувствую даже отсюда», «я боюсь того же, чего боишься ты», «я люблю тебя так сильно, что это почти невыносимо», «но я не знаю, как быть с этим дальше». Майк чувствует, как нить между ними натягивается — невидимая, но почти осязаемая. Он знает, что если сейчас протянуть руку, можно было бы ухватиться за неё пальцами. Она тёплая. Она дрожит. Она держит их обоих на весу над пропастью, в которой пока ещё нет дна. Он боится будущего. Не потому что не верит в них. А потому что верит слишком сильно. Он боится, что если они попробуют сейчас — по-настоящему, с названием, с разговорами, с планами — всё сломается. Потому что он всё ещё ходит к терапевту два раза в неделю. Потому что некоторые дни начинаются с того, что он смотрит в потолок и не может встать с кровати, ощущая как постель затягивает его в мутное варево тоскливых мыслей. Потому что таблетки помогают, но не лечат. Потому что внутри него всё ещё живёт тот мальчишка, который боится потерять ещё одного человека. А Уилл… Уилл уже не может быть просто «лучшим другом». Он пробовал. Он очень старался. Но каждый раз, когда Майк случайно касается его плеча, каждый раз, когда их взгляды задерживаются чуть дольше положенного, каждый раз, когда Уилл слышит, как Майк смеётся над чьей-то шуткой — внутри у него что-то рвётся. Он больше не умеет притворяться, что это просто дружба. И от этого ему больно. И страшно. Майк опускает глаза первым. Делает вид, что поправляет манжет рубашки. На самом деле просто даёт себе несколько секунд, чтобы выровнять дыхание и успокоить страдающее сердце. Потом он снова смотрит туда, где Уилл уже поставил Эрику на пол и теперь слушает, как она что-то бурно рассказывает, кивая с преувеличенной серьёзностью. Уилл чувствует взгляд — Майк знает это наверняка. Но не оборачивается. Только чуть улыбается краем губ — той самой улыбкой, которая всегда была только для Майка. И в этот момент Майк понимает одну очень простую и очень страшную вещь: они оба хотят одного и того же. Но ни один из них пока не знает, как это взять, не разбив. Поэтому он просто стоит. Смотрит. Любит. Боится. И молча обещает себе, и Уиллу, через эту натянутую нить, что не отпустит. Даже если придётся ждать ещё очень долго. Потому что некоторые вещи не умеют торопиться. А некоторые люди — не умеют отпускать.