Слёзы будут топить моё сердце, пока твоё сердце навечно закрыто в сейф

Они сидели за столиком, в далеке от основного шума праздника. Уилл пил сок, судорожно пытаясь восстановить, сбитое от активных танцев с Эрикой, дыхание. Хотел бы он также потанцевать с Майком, но тот был на удивление тихим сегодня. Учитывая его моральное состояние, давить и упрашивать Уилл не стал. Лишь следил за ним взглядом, периодически подходил и уточнял всё ли хорошо. Вроде бы по-дружески, но в то же время слишком заботливо и нежно. Байерс терялся в этой неопределённости и ожидании ответов на свои вопросы. Про него ему всё ясно: он готов и будет ждать, когда Майк будет готов двигаться и жить дальше. Вроде бы, первый шаг был даже сделан — Уилер возвращался к очному обучению. Майк же сидел и завороженно следил за тем, как подрагивает кадык Уилла при каждом глотке. Как капелька пота стекает по виску, убегая в изгиб шеи. Как растрепались каштановые волосы и расстегнулись верхние пуговицы рубашки. Он любовался. Его лучший друг достаточно изменился, чтобы привлекать к себе взгляды окружающих. Только вот, Майк всё ещё видел в нём того парня, что вручал ему картину в фургоне, что смотрел со стеклянными от слез глазами и ждал. Ждал, когда Майк все поймёт и даст объяснения своим действиям и словам. Но он не давал. Ибо сам не знал, что им движет, когда он бежит за Уиллом в любое время суток и при любой погоде, тогда как Эл не хотел даже признаваться в любви. Уилл всё ещё ждал. И снова объяснений. На этот раз всё было проще, но и сложнее одновременно. Депрессия Майка давила на него, выжимая последние соки радости за друзей, погружая его сознание в жгучее чувство вины и страха. — Эй, Майк. — окликнул его друг, слегка пиная ногой под столом. — Всё в порядке? — Уилл улыбался, но во взгляде отлично читалось беспокойство. Майк моргнул, смахивая с себя гнетущие мысли и прочистив горло ответил: — Да. Да, наверное. — Наверное? Ты сам не свой почти весь вечер. — попытка закрыться не удалась. Байерс обеспокоено приблизился к Майку, наклоняясь через столик. — Тебя что-то беспокоит? — Нет, с чего ты взял? Я просто.. слегка устал. — снова врёт, сам не знает почему. Шатен был единственным, кому Майк мог открыться и вылить свою страдающую душу. Но он не хотел. Не хотел ныть, принимать жалостливую поддержку и утешения, не хотел быть слабым в глазах того, кого так сильно любил. — Майк. — ладонь Уилла легла на его дрожащую от тревожности и нервов руку, окутывая её теплом и заботой. Худые пальцы брюнета сжались в защитном механизме, складываясь с кулак, как будто прячась в ладонях шатена. — Не убегай от меня. Пожалуйста. — его голос слегка ломался, но в интонации читались нежность и тревога. Байерс переживал, судорожно пытаясь помочь и найти нужные и правильные слова. К сожалению, он слегка разучился за два одиноких года. В горле Майка встал ком из переживаний, не давая ему высказаться. Он перекрывал дыхание, сосредотачивая все ощущения только на волнительным сердцебиении и подступающих слезах. Как легко его затронуть. — Уилл. — подступающие слёзы пробрались в голос, ломая буквы. Байерс обеспокоено всмотрелся в лицо друга, аккуратно сдвигая непослушную кудрявую прядь, что прикрывала темные глаза. Последнюю его защиту. — Я просто не могу. — Майк наконец рискнул поднять глаза, в которых уже собирались лужицы непослушных рыданий. — Тихо, тихо. — теплые, слегка шершавые от воздействия краски, пальцы Уилла, успокаивающе поглаживали его сжатую руку, тогда как вторая смахивала первую слезинку, что скатилась по бледной щеке. — Всё, хорошо, Майк. Я с тобой, ты здесь не один. — Байерс не понимал, те ли это слова, но других у него не было. — Уилл, ты понимаешь, что я не могу? — прошептал Майк, боясь что вслух он снова поломает фразу. — Я не могу веселиться, зная, что её тут никогда не будет. Когда ты ждёшь от меня ответов, которые я снова не могу дать. Когда всё моё нутро разрывается между желанием танцевать вместе с тобой, нелепо подкидывая ноги, целовать тебя в моменты переключения мелодий и называть тебя своим, и мерзким чувством вины за то, что я веселюсь здесь, вместе с вами, а её нет. Сердце Уилла болезненно сжимается, когда он понимает, что именно Майк имеет ввиду. Он и сам переживает за смерть сестры, но его скорбь уже давно успокоилась и живёт светлым воспоминанием и вдохновением для картин. Фотография Эл стоит на его столе, на каждую годовщину её «смерти» он пишет новую картину, обязательно используя в палитре только её оттенки. Уилл научился с этим жить, в то время как Майк всё ещё не может даже выбраться на берег, продолжая тонуть в воспоминаниях и скорби. — Майк, я думаю, что она рада за них. — шатен кивнул в сторону Лукаса и Макс, что веселились в толпе родных. — Это же Джейн. Она всегда хотела только счастья. Не только для себя. Для нас всех. И, я думаю, что.. — на этом моменте его голос задрожал. Элевен была ему близка. Его сестра, подруга, спасительница и виновница. Его половинка. Он заставил себя принять, что её больше нет, периодически повторяя себе, кажущиеся ему правильными, слова: «Она спасла нас всех», «Это был её выбор», «Так было нужно». Но где-то глубоко, за кучей масок и защитных реакций это принятие кажется нечестным по отношению к ней. Как будто он сдался слишком легко, предал её память, согласившись, что она действительно ушла. Уилл просто хотел жить. Жить дальше, не оборачиваясь на ужасы прошлого. У него не было психотерапевта, как у Майка. Стива, как у Дастина или взаимной любви всей его жизни, как у Лукаса и Макс. У него были только краски и холст, на которые он и выливал все свои переживания. Элевен была одной из очень немногих людей, которые понимали его без слов — ту часть, которая связана с Изнанкой, с чувством «я не совсем отсюда». Теперь этой зеркальной души нет. Майк, Дастин, Лукас — они замечательные, но они не знают, каково это — быть соединённым с тьмой и всё равно хотеть жить. Уилл остался один с этим знанием, и это одиночество ощущается почти как вторая потеря, что душит его ночами, выливаясь в горькие слезы, что орошали его подушку. — Я тоже живу с ощущением, что часть моего сердца осталась там, по ту сторону закрытого портала — вместе с ней. — горькие слова выливаются из него, окутывая их с Майком общей болью. — Я не сломлен, я продолжаю идти вперёд, ради мамы, Джонатана, вас, ради неё самой, но каждый мой шаг сопровождается тихим, постоянным вопросом без ответа: «Эл, почему ты не дала мне хотя бы попрощаться по-настоящему?» — тоскливые слезы накрыли его глаза, и покатились вниз, прорываясь сквозь плотину из замаскированных чувств. Его скорбь — это не про драматичный надрыв. Это долгая, приглушённая, очень личная боль человека, который любил Джейн как сестру, как самого близкого человека в мире… и теперь вынужден жить с тем, что никогда не поймёт до конца её последнего выбора. Майк долго молчит. Очень долго. Так долго, что Уилл уже думает — зря он полез в душу друга, раскручивая этот разговор, зря именно сегодня. Вдруг Майк медленно поднимает голову. Глаза красные, но сухие — он уже давно научился быстро успокаиваться при людях. Голос хриплый, будто несколько часов подряд молчал. — Я не спрашиваю «почему». Я спрашиваю «зачем ты меня оставила одного с этим знанием, что я мог тебя удержать и не удержал». — он делает паузу, смотрит на свои руки, как будто на них написаны ответы на, мучавшие его скорбившее сердце, вопросы. — Каждый раз, когда я просыпаюсь и первые три секунды думаю, что она ещё жива, а потом вспоминаю, что нет — это как будто кто-то вынимает из груди рёбра по одному, медленно. И я уже привык. Но сегодня, здесь, я смотрю на Лукаса и Макс и понимаю: они получили шанс сказать друг другу всё. А мы с ней — нет. И это не её вина. Это моя. Потому что я должен был увидеть раньше. Должен был не отпускать её руку в тот день. Должен был кричать, драться, ломать всё вокруг, лишь бы она не сделала этот шаг. Уилл хочет что-то сказать, но Майк продолжает, голос становится тише, почти исчезает в музыке: — Ты спрашиваешь «почему она так поступила». А я каждый день спрашиваю себя: «почему я оказался недостаточно важным, чтобы она выбрала остаться?». И знаешь, что самое страшное? Я уже не жду ответа. Я просто живу с этим вопросом. Он теперь часть меня. Как шрам, который не болит, но всегда чувствуется, когда поворачиваешься неловко. — Майк наконец смотрит в ореховые глаза напротив — и в этом взгляде нет ни злости, ни обиды. Только бесконечная, очень спокойная усталость. — Я рад, что ты всё ещё пытаешься её понять. Значит, хоть кто-то из нас ещё верит, что в её решении был какой-то смысл. А я… я уже не верю. — он отводит глаза, берёт бокал с водой, делает глоток и добавляет почти неслышно: — Спасибо, что сказал это вслух. Иногда мне кажется, что если я не буду слышать, как кто-то ещё скучает по ней так же сильно, то сойду с ума. Уилл молчит. Слова здесь излишни. Вместо ненужной болтовни, он аккуратно сжимает руку друга, пытаясь передать все свои эмоции через трение кожи. Майк не говорит ни слова, лишь смотрит. Неотрывно, словно увидел восьмое чудо света. Его глаза красные от недавних слёз, но в них проглядывается нечто светлое, что проталкивается, как цветок под асфальтом, сквозь толщу его боли и тревог. Это любовь к Уиллу. Она давно уже не просто «дружба, которая глубже обычной». Она разъедает, как кислота, которая попала на открытую рану и которую нельзя смыть. Она проявляется в самых мелких, почти незаметных вещах, но от этого только больнее. Когда Уилл улыбается кому-то другому, даже просто Лукасу или Макс — Майк чувствует, как в груди что-то сжимается до хруста, будто кто-то медленно выкручивает провод под напряжением. Когда Уилл поправляет волосы или нервно теребит рукав — Майк ловит себя на том, что хочет протянуть руку и сделать это вместо него. И тут же отдёргивает собственные пальцы, как от огня. Когда Уилл говорит тихо, почти шёпотом, как сейчас — голос у него низкий, чуть дрожащий от эмоций, и Майк физически ощущает, как этот звук проходит сквозь него, оседает где-то под рёбрами и остаётся там навсегда. Он хочет слушать этот голос каждое утро. Каждую ночь. Всегда. Это желание быть с ним — не просто «рядом», а по-настоящему с ним — оно пугает своей силой. Майк представляет, как они просыпаются в одной комнате, как Уилл сонно бормочет что-то про кофе, как их руки переплетаются без всякой причины, просто потому что можно. И от этих картинок у него перехватывает дыхание — не от радости, а от ужаса. Потому что это слишком сильно. Слишком реально. Слишком похоже на то, чего он никогда не имел с Эл, даже в лучшие моменты. А потом приходит вина — и она разрывает всё остальное на части. Она приходит в виде лица Эл. Не той, что сражалась с монстрами, а той, что смотрела на него огромными глазами и верила каждому его слову. Той, что прижималась к нему, когда ей было страшно. Той, что умерла, думая, что он любит её так же сильно, как она его. Майк чувствует себя предателем. Не абстрактно — а буквально, физически: будто он держит нож, который только что воткнул в спину человеку, который доверился ему больше всех на свете. Он помнит, как говорил ей «я люблю тебя» — и в те секунды это было правдой. Но теперь, оглядываясь назад, он понимает: та любовь была спасательной, защитной, почти отчаянной. Она была настоящей — но не такой, как эта, к Уиллу. Эта — живая, голодная, всепоглощающая. Она не просит разрешения. Она просто есть, и от этого Майку хочется кричать. Он ненавидит себя за то, что даже в самые тёмные месяцы после её смерти, когда он едва вставал с кровати, — мысли об Уилле пробивались сквозь горе. Не как утешение. Как предательство. Как будто даже скорбеть по-настоящему он не может, потому что часть его уже тянется к другому человеку. Сильнее. Глубже. Без оглядки. Иногда по ночам он лежит и шепчет в темноту: «Прости. Прости, Эл. Я не хотел. Я правда не хотел». Но слова пустые — потому что хотел. Хочет. И будет хотеть дальше, даже если это разорвёт его на части. Сейчас, на этой свадьбе, когда Уилл кладёт ладонь ему на предплечье — Майк чувствует, как по коже проходит электрический разряд. Он хочет перевернуть руку, сплести их пальцы, притянуть Уилла ближе и наконец вдохнуть полной грудью. Но вместо этого он просто сидит, замерев, потому что если он пошевелится — то либо поцелует его прямо здесь, среди чужого счастья, либо разрыдается от того, насколько сильно он устал прятаться. Внутри него идёт война. Одна часть кричит: «ты предаёшь её память, ты монстр», другая шепчет: «ты наконец-то чувствуешь себя живым, не останавливайся». И Майк не знает, кто победит. Он только знает, что любовь к Уиллу — это уже не выбор. Это приговор. А вина перед Эл — это цепь, которая держит его на месте, не давая сделать последний шаг. Поэтому он просто сидит. Дышит через раз. И позволяет пальцам Уилла остаться на его руке — как единственному доказательству, что он ещё не совсем потерян.