Ледяная симфония / Symphony of Ice

Жизнь вернулась в жесткий режим тайм-лайна, где каждая минута была на счету. Для Гермионы это означало подъем в 4:30 утра. Пока Лондон досматривал сны, она уже сидела на пассажирском сиденье «Ягуара». После утренней ледовой тренировки, где Беллатрикс два часа гоняла её по дорожкам шагов, добиваясь «звенящей» тишины лезвий, Гермиона мчалась в университет. Аудитории факультета искусств были как резкий контраст со стерильным холодом катка. Здесь царил творческий хаос. — Мисс Грейнджер, это слишком… правильно! — Нарцисса, как всегда, останавливалась за ее плечом, глядя на её эскизы танцовщиц. — Слишком технично! Где страсть? Где полет? Вы рисуете схему мышц, а мне нужен порыв души. Гермиона устало вздыхала, глядя на свои руки. Пальцы подрагивали после утренней «физухи» с гантелями. Совмещать тонкую моторику художника и силу спортсмена было адски сложно. На льду ситуация обстояла иначе. Работа над двумя диаметрально противоположными программами была похожа на контрастный душ, от которого перехватывало дыхание. Если «Болеро» требовало военной дисциплины и животной выносливости, то «Ледяная симфония» рождалась из воздуха, линий и чистого искусства. Музыка Равеля заполняла пространство катка, гипнотическая и неумолимая. Дробь малого барабана вбивала ритм прямо в подкорку. — Не спеши! — голос Беллатрикс перекрывал крещендо оркестра. — Ты бежишь впереди музыки, Грейнджер! Ритм — это пульс, а не гонка! Гермиона заходила на дорожку шагов в конце программы. Это был самый адский момент: ноги уже горели огнем, легкие требовали кислорода, но музыка, наоборот, набирала мощь, требуя максимальной отдачи. Её тело, обтянутое черным тренировочным костюмом, работало как идеальный механизм. Беллатрикс не зря говорила про «сухую силу». В этом не было тяжести — только хлесткая, злая энергия. — Резче! — командовала Беллатрикс, ударяя ладонью по бортику в такт барабану. — Крюк, выкрюк, твизл! Руки жестче! Ты тореадор, а не умирающий лебедь! Взгляд! Убей меня взглядом! Гермиона сделала финальное вращение, центробежная сила пыталась разорвать группировку, но стальной корсет мышц держал ось идеально. Резкая остановка в финальной позе. Тишина. Только тяжелое дыхание и звук рассекаемого коньками льда. Гермиона стояла, уперев руки в колени, пытаясь восстановить дыхание. Пот стекал по виску. — Три секунды опоздания на финальном аккорде, — холодно констатировала Беллатрикс, глядя на секундомер. — Еще раз. С середины. — Беллатрикс… у меня ноги сейчас отвалятся… — Если они отвалятся, значит, они были слабыми. На лед. Спустя полчаса атмосфера на катке изменилась кардинально. Жесткий марш сменился сложной, многослойной современной классикой — переливы скрипок и глубокие виолончели. Это была «Ледяная симфония». Здесь Беллатрикс превращалась из диктатора в скульптора. Гермиона скользила медленнее, вслушиваясь в нюансы мелодии. Если в «Болеро» она была воином, то здесь она должна была стать водой, ветром, чем-то текучим и неуловимым. Знания, полученные в художественной мастерской, неожиданно начали работать на льду. — Вспомни свой каркас, Грейнджер, — говорила Беллатрикс, выезжая на середину льда (она надела коньки, чтобы показывать нюансы хореографии лично). — Вспомни, как ты гнула проволоку в университете. Линия должна быть непрерывной. Они работали над связкой между прыжками — спираль в позиции «арабеск», переходящая в сложный бауэр. — Ты ломаешь линию в пояснице, — Беллатрикс подъехала к ней вплотную, пока Гермиона скользила в глубоком выпаде. Руки тренера легли на талию и бедро Гермионы, корректируя позу прямо в движении. — Вытянись. Чувствуй натяжение от кончика лезвия до кончиков пальцев рук. Как на твоих рисунках. Негативное пространство вокруг тебя тоже должно работать. Гермиона закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Она представила себя не спортсменкой, а ожившей скульптурой Родена. Мышцы удлинились, движения стали плавными, тягучими. Ее атлетичное тело, лишенное лишней массы, позволяло создавать невероятные углы и линии, недоступные другим. — Вот так, — прошептала Беллатрикс, скользя рядом, как тень. — Видишь разницу? Ты не просто едешь. Ты рисуешь лезвием по льду. Гермиона вышла из спирали и мягко толкнулась в прыжок — двойной аксель, легкий, пролетный, словно зависание в воздухе. Приземление было мягким, «кошачьим». — Это будет шедевр, — задумчиво произнесла Беллатрикс, глядя, как Гермиона продолжает импровизировать под музыку. — В «Болеро» мы покажем твою силу и технику, а в «симфонии» — твою душу и интеллект. Она подозвала Гермиону к бортику. — Достаточно. Ты начинаешь терять концентрацию. Гермиона подъехала, раскрасневшаяся, с сияющими глазами. — Я поняла, Беллатрикс. В «Симфонии» я не должна бороться со льдом. Я должна стать его частью. — Именно, — Беллатрикс протянула ей чехлы для лезвий. — Ты начинаешь мыслить как художник, а не как ремесленник. Нарцисса была бы довольна. А теперь собирайся. У меня есть запись видео твоего проката. Будешь разбирать ошибки за ужином. И я, кажется, придумала, как изменить дизайн костюма для произвольной. Твоя спина… её нельзя прятать под тканью. Нам нужен вырез еще глубже. После изнурительных прогонов «Болеро», когда от дробного ритма барабанов уже звенело в ушах, наступал момент, ради которого Гермиона, казалось, и выдерживала этот адский марафон. Это происходило обычно в машине, в те десять минут, когда они уже приехали к дому, где Гермиона снимала квартиру, но мотор еще не был заглушен. В салоне «Ягуара» было темно и тепло. Уличные фонари выхватывали лишь очертания профиля Беллатрикс. Гермиона, выжатая до последней капли, отстегивала ремень безопасности не для того, чтобы выйти, а чтобы сползти ниже и уронить голову на плечо тренера. В эти моменты черная королева льда исчезала. Рука Беллатрикс, которая еще полчаса назад жестко била ладонью по бортику, отсчитывая ритм, теперь медленно и невесомо скользила по волосам Гермионы. Длинные пальцы перебирали кудри, массировали напряженную шею, очерчивали линию челюсти. — Ты дрожишь, — тихо произнесла Беллатрикс. Её голос был низким, лишенным командных нот. Бархатная тьма. — Мышцы остывают, — пробормотала Гермиона, закрывая глаза и вдыхая сложный аромат Беллатрикс — холодный металл, дорогой парфюм и едва уловимый запах ментола. — Я не чувствую ног. Беллатрикс чуть сместилась, позволяя Гермионе устроиться удобнее в кольце своих рук. Это был их тайный ритуал. На льду — дистанция и субординация. На людях — холодная вежливость. Но здесь, в замкнутом пространстве автомобиля, Беллатрикс позволяла себе собственническую нежность. Она взяла ладонь Гермионы в свою, поднесла к губам и поцеловала костяшки пальцев, сбитые и загрубевшие от работы с проволокой для скульптуры. — Сегодня ты была великолепна в дорожке шагов, — прошептала она прямо в макушку Гермионы. — Твоя злость в «Болеро»… она была вкусной. Я чувствовала её кожей. Гермиона просто выдохнула, позволяя себе на несколько минут стать слабой. Быть не чемпионкой, не надеждой сборной, не отличницей, а просто уставшей девушкой в руках женщины, которой она восхищалась до дрожи. Беллатрикс держала её крепко, словно драгоценный трофей, создавая вокруг непробиваемый кокон спокойствия. — Иди, — наконец сказала Беллатрикс, неохотно размыкая объятия, когда стрелки на приборной панели показали полночь. — Тебе нужно спать в горизонтальном положении, а не скрючившись на сиденье. — Еще минуту, — попросила Гермиона. — Никаких минут. Режим, девочка. Но, говоря это, Беллатрикс сама наклонилась и накрыла губы Гермионы долгим, тягучим поцелуем, который обещал больше, чем любые слова похвалы. *** Квартира встретила Гермиону запахом тостов с сыром и уютным светом торшера. Это был другой мир — мир нормальных людей, плюшевых пледов и кружек с дурацкими надписями. Джинни сидела на диване, поджав ноги, с ноутбуком на коленях. Рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, на носу — очки для чтения. Услышав скрежет ключа в замке, она захлопнула крышку ноутбука. — Я уже собиралась звонить в полицию или в морг, — заявила Джинни вместо приветствия, наблюдая, как Гермиона буквально вваливается в прихожую, роняя огромную спортивную сумку с грохотом, будто там лежали кирпичи. — Я жива. Частично, — прохрипела Гермиона, с трудом стягивая ботинки. — Не вставай, я сама доползу. Джинни вздохнула, отложила ноутбук и пошла на кухню. Через минуту она вернулась с большой кружкой горячего шоколада. — Твоя королева льда когда-нибудь слышала о Трудовом кодексе? Или она считает, что рабство еще не отменили? Гермиона упала на диван рядом с подругой, принимая кружку дрожащими руками. — Не называй её так, Джин. Она старается. — Она делает из тебя инвалида, Гермиона, — Джинни аккуратно коснулась плеча подруги, где под краем свитера виднелся свежий синяк — след от неудачного падения с тройного риттбергера. — Посмотри на себя. Ты бледная как смерть, а синяков на тебе больше, чем на парнях из сборной по регби. Гермиона сделала глоток шоколада, чувствуя, как тепло растекается по венам, прогоняя ледяной холод катка. — Это «Болеро», Джинни. Там такая хореография. — Ты хоть ела сегодня? — Да, Беллатрикс организовала доставку еды в перерыве между тренировками. Она контролирует это, не переживай, — Гермиона улыбнулась, прокручивая в руках телефон. Беллатрикс должна была отписаться, как будет дома и прислать ей видеофайл с ее прокатом. Джинни посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом. Она видела этот блеск в глазах Гермионы — смесь измождения и фанатичного восторга. Она не совсем понимала эту одержимость льдом и этой властной женщиной, но она была лучшей подругой. — Ладно, чемпионка, — Джинни потянулась и включила телевизор на каком-то бессмысленном ток-шоу. — Давай выключай мозг. Завтра у тебя снова бой. А сейчас — время углеводов и глупых шуток. Гермиона положила голову на плечо Джинни, так же, как недавно клала на плечо Беллы. Но здесь было другое спокойствие. Простое. Безопасное. Без ожиданий и требований. И в этом равновесии между огнем Беллатрикс и теплом Джинни она находила силы двигаться дальше. Этот «выходной» в конце недели был обманом. Беллатрикс дала отдых мышцам Гермионы, но не её мозгу. Сменив коньки на учебники, Грейнджер окунулась в другую битву — интеллектуальную. Пришла пора довести свой курсовой проект до финала, ведь после Гран При ее ждет дипломная работа под руководством Нарциссы Малфой. Аудитория профессора Хантера была полной противоположностью мрачным подземельям или стерильным студиям. Это был современный амфитеатр с огромными окнами и расставленными полукругом мягкими креслами. Хантер, молодой, харизматичный доктор наук в джинсах и пиджаке поверх футболки, не любил кафедры. Он ходил между студентами, превращая лекцию в дискуссионный клуб. Тема курсовой Гермионы звучала благородно: «Влияние искусства на психическое здоровье: механизмы сублимации и арт-терапия». — Итак, мисс Грейнджер, — Хантер остановился напротив её кресла, крутя в руках маркер. — Ваша гипотеза строится на том, что творчество — это исцеление. Что через создание образа мы избавляемся от травмы. Звучит… оптимистично. Гермиона выпрямилась. Ей нравился стиль Хантера — он провоцировал, заставлял сомневаться. — Это не просто оптимизм, профессор. Это доказанный механизм сублимации по Фрейду. Перенаправление деструктивной энергии в социально приемлемое русло. В создание прекрасного. Хантер усмехнулся, присев на край соседнего стола. — Сублимация… Красивое слово. Но давайте посмотрим глубже. Вы утверждаете, что искусство стабилизирует психику. Но разве история не учит нас обратному? Ван Гог, Врубель, Вирджиния Вулф. Искусство не лечило их, Грейнджер. Оно пожирало их. Оно было симптомом, а не лекарством. Он наклонился к ней чуть ближе, его взгляд стал проницательным. — Вы сами занимаетесь спортом высоких достижений и скульптурой. Скажите честно: когда вы работаете над формой, вы чувствуете покой? Или вы чувствуете одержимость, которая вытесняет всё остальное? Гермиона на секунду замялась. Перед глазами всплыло лицо Беллатрикс, кричащей «Еще раз!», и собственные руки, стертые в кровь о проволоку каркаса в мастерской. — Это… контролируемая одержимость, — ответила она осторожно. — Искусство позволяет придать боли форму. Когда боль обретает форму, она перестает быть хаосом. Она становится объектом, которым можно управлять. Это и есть терапия. Взять хаос внутри себя и превратить его в статую. Или в танец. В аудитории повисла тишина. Хантер медленно кивнул. — «Взять хаос и превратить в статую». Сильный аргумент. Вы защищаете позицию, что художник — это укротитель демонов, а не их жертва. Хорошо. Я принимаю эту вашу точку зрения для курсовой. Но, мисс Грейнджер… Он понизил голос, чтобы слышала только она: — …помните, что укротитель должен выходить из клетки. Если вы живете в клетке с тигром 24/7, это уже не искусство. Это выживание. — Я справляюсь, профессор, — твердо ответила она. — Надеюсь. Жду финальную верстку в понедельник. Помимо этого были и другие пары, практические семинары и лекции. Гермиона наслаждалась этим тонким балансом, который для нее создала Беллатрикс. Да, ее график был жестким, но Гермиона была в состоянии с ним справиться, понимая, что отдых будет после Гран При. Это было похоже на сложную хореографию: шаг влево — университет, шаг вправо — лед, и ни одного лишнего движения. Когда последняя лекция закончилась, на улице уже сгущались сумерки. У главных ворот университета, выделяясь среди скромных студенческих малолитражек, стоял знакомый черный «Ягуар». Гермиона ускорила шаг. Беллатрикс сидела за рулем, в строгом темно-синем блейзере, который делал ее похожей на аристократку с портретов в галерее Тейт, а не на тренера, способного сломать волю взглядом. — Ты задержалась на три минуты, — заметила она вместо приветствия. — Хантер любит дискуссии, — выдохнула Гермиона, пристегиваясь. — Пытался убедить меня, что я живу в клетке. — Хантер — теоретик, — отрезала Беллатрикс, выруливая на дорогу. — Он изучает огонь по книгам, а мы в нем живем. Соберись, Грейнджер. Планы немного изменились. Дафна тоже будет. Гермиона замерла. Дафна Гринграсс, старшая сестра Астории. Образец чопорности, светских манер и абсолютной нетерпимости к любым отклонениям от «нормы». — Значит… маскарад? — тихо спросила Гермиона. — Полный парад, — усмехнулась Беллатрикс, но глаза ее остались холодными. — Джинни — просто подруга, я — просто тренер. Никаких лишних взглядов, никаких касаний. Дафна не должна ничего заподозрить. Она слишком… традиционна. Ресторан был тихим и дорогим. За угловым столиком их уже ждали трое. Астория, бледная и прекрасная именинница, сидела в центре. С одной стороны от нее, неестественно прямо держа спину, расположилась Джинни. С другой — Дафна Гринграсс, безупречная блондинка с ледяным взглядом, точной копией которого иногда пользовалась Нарцисса. Атмосфера за столом была натянута, как струна скрипки перед разрывом. — Добрый вечер, — Беллатрикс подошла к столу, мгновенно надевая маску светской львицы. — Дафна, чудесно выглядишь. Астория, с днем рождения. Никаких поцелуев. Сухое рукопожатие с Дафной, легкий кивок Астории. Гермиона последовала ее примеру, вежливо поздоровавшись со всеми и заняв место напротив Джинни. Уизли выглядела так, словно корсет платья сжимал ей ребра, мешая дышать. Её рука лежала на столе, демонстративно далеко от руки Астории. — Астория, может быть, на каникулы поедем в поместье во Францию? — предложила Дафна, изящно отламывая кусочек меренги. — Только семья. Мама будет рада. Я как раз планировала посетить несколько виноградников. Астория на секунду замерла. Её телефон, лежащий рядом с тарелкой экраном вниз, снова завибрировал. Это был уже третий звонок за последние десять минут. — Я… подумаю, Дафна. У меня может быть плотный график. Слияние с азиатским филиалом «Гринграсс Групп» переходит в активную фазу. Дафна легкомысленно махнула рукой, сверкнув бриллиантами. — Ох, Тори, вечно ты с этими скучными бумагами. Зачем тебе это? Папа оставил совет директоров, чтобы мы могли наслаждаться жизнью, а не просиживать её в офисах. Найми управляющего. Или, ещё лучше, найди мужа, который разберется с этими активами. В этот момент тихий звон вилки о тарелку со стороны Джинни прозвучал как выстрел. Уизли сжала челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Гермиона перевела взгляд на Асторию. Именинница, самая младшая за столом, выглядела бледной, но её взгляд был стальным. Вся ирония ситуации заключалась в том, что именно хрупкая Астория тащила на своих плечах многомиллионную империю семьи, позволяя Дафне играть в светскую львицу, заниматься фигурным катанием и рассуждать о «скучных бумагах». Дафна жила в мире иллюзий, оплаченном бессонными ночами младшей сестры. — Этот «скучный» бизнес оплачивает твои коньки и хотелки, Дафна, — мягко, но твердо произнесла Астория, бросив быстрый взгляд на телефон. — И я не доверю его наемному управляющему. И уж тем более мужу. Беллатрикс, до этого молча наблюдавшая за сценой с видом скучающего хищника, вдруг усмехнулась. Это была не дежурная улыбка, а искренняя, хоть и короткая, оценка силы. — «Гринграсс Групп» выросла на пятнадцать процентов за последний квартал, — произнесла она, глядя прямо на Асторию. — Ты раздавила конкурентов в логистике. Это было… элегантно. Астория чуть заметно кивнула, принимая комплимент от той, кто знал толк в доминировании. — Спасибо, Беллатрикс. Иногда приходится быть жесткой. — Ой, перестаньте, — наморщила носик Дафна. — Беллатрикс, не поощряй её. Она и так превращается в сухаря. Женщина должна вдохновлять, а не подписывать контракты. Вот Джиневра, — она перевела снисходительный взгляд на Уизли, — она ведь понимает. Она помогает тебе, Тори, чтобы ты не утонула в этом быту. Джиневра, вы ведь согласны, что Астории нужно больше отдыхать и думать о семье? Гермиона увидела, как Джинни набрала в грудь воздуха, готовая выдать тираду, которая сожгла бы этот ресторан дотла. Но Астория опередила её. Она накрыла руку сестры своей ладонью — успокаивающий жест, который Дафна приняла как должное. — Джинни делает для меня больше, чем ты думаешь, Дафна. Она… держит меня на плаву. Под столом нога Джинни переплелась с ногой Астории, давая безмолвную клятву верности. Рука Беллатрикс на колене Гермионы сжалась чуть сильнее. Большой палец тренера вычерчивал круги на внутренней стороне бедра — опасно высоко, опасно близко. Это отвлекало, заземляло и одновременно будоражило. Гермиона посмотрела на Беллатрикс. В глазах женщины читалось презрение к Дафне и странное уважение к Астории. — Власть — это не то, что дают, Дафна, — вдруг произнесла Беллатрикс низким голосом, от которого по спине пробежал холодок. — Это то, что берут. Астория взяла на себя ответственность, чтобы ты могла… наслаждаться фигурным катанием и спокойной жизнью. Это стоит ценить. Не так ли? Дафна моргнула, явно не уловив скрытой угрозы в тоне. — Ну, конечно, я ценю. Просто я хочу для сестры счастья. Обычного женского счастья. — Счастье у всех разное, — тихо сказала Гермиона, впервые вступая в опасный разговор. — Иногда счастье — это знать, что ты контролируешь свою жизнь. И иметь рядом того, кто понимает цену этому контролю. Беллатрикс чуть улыбнулась уголком рта, и её рука под столом скользнула чуть выше, посылая электрический разряд по телу Гермионы. Разговор, сделав круг по безопасным темам вроде погоды в Провансе и модных показов, неизбежно вернулся к тому, что занимало львиную долю времени присутствующих — к фигурному катанию. — Я видела расписание этапов, — заметила Джинни, накалывая на вилку кусочек лосося. — Франция, Куршавель, потом Токио. График убойный. Гермиона практически живет на льду. — Это необходимо, — коротко отозвалась Беллатрикс, не отрывая взгляда от бокала с водой. — Программы этого сезона требуют абсолютной отдачи. Мы не просто катаем набор элементов, мы рассказываем историю. А для этого нужна идеальная физическая форма. Дафна, которая до этого скучающе разглядывала свой маникюр, вдруг оживилась. Она откинула назад идеальную волну светлых волос и посмотрела на Беллатрикс с претензией. — Кстати, о форме, Беллатрикс. Я чувствую, что тоже на пике. Мой двойной риттбергер стал намного стабильнее на последних тренировках. Она сделала паузу, обводя стол взглядом, словно ожидая аплодисментов, и продолжила тоном, не терпящим возражений: — Я подумала… почему бы мне не подать заявку на этот этап Гран-при вместе с Гермионой? Это было бы так эффектно — две ученицы мадам Блэк на одном льду. К тому же, у меня уже готово платье от Dior. Синее, под цвет глаз. За столом повисла тяжелая тишина. Гермиона поперхнулась воздухом, но быстро сделала вид, что просто кашляет. Джинни с силой сжала ножку бокала, глядя на Дафну как на умалишенную. Сравнить уровень Дафны с профессиональным спортом высших достижений было не просто смело — это было… сложно. Беллатрикс медленно поставила бокал на стол. Звон стекла о дерево прозвучал как судейский молоток. Она повернула голову к Дафне, и в её глазах не было ни капли той светской мягкости, которую она демонстрировала весь вечер. — Дафна, — произнесла она тихо, но так, что даже фоновая музыка в ресторане показалась слишком громкой. — Давай проясним ситуацию, чтобы избежать неловких иллюзий. Дафна моргнула, её улыбка чуть дрогнула. — Что? Я ведь тоже тренируюсь у тебя. Мы вместе работали на льду, я видела ее, — кивок в сторону Гермионы, — в движении. — Ты платишь за мое время и за то, чтобы быть в форме, — жестко оборвала её Беллатрикс. — Но Гран-при — это не светский раут, где достаточно красивого платья от Dior. Это мясорубка, к которой ты пока не готова. Там не смотрят на цвет глаз, там смотрят на то, можешь ли ты прыгнуть каскад три-три после четырех минут адского темпа. Беллатрикс чуть подалась вперед, фиксируя Дафну взглядом, как бабочку булавкой. — Твой уровень — это кубок «Зимняя Роза». Он состоится через два месяца. Там будут приятная музыка, вежливые судьи и медали за участие. Вот к этому мы и готовимся. — Но я думала… — начала было Дафна, её щеки покрылись пятнами негодования. — Я думала, я прогрессирую быстрее. — Ты прогрессируешь в рамках своего дивизиона, — холодно отрезала Беллатрикс. — До Гран-при нужно не просто дорасти. До него нужно доползти на стертых коленях, сломать себя десять раз и собраться заново. Гермиона занимается этим каждый день. Ты занимаешься три раза в неделю по настроению. — Это жестоко, Беллатрикс, — процедила Дафна, поджимая губы. — Это профессионально, — парировала тренер. — Я не выпущу тебя на лед, где тебя уничтожат оценками в первой же разминке. Это ударит по моей репутации тренера. Так что тема закрыта. Юниорский Гран При ждет тебя в следующем году. И поверь, даже там тебе придется попотеть, чтобы попасть в тройку. Астория, до этого молчавшая, вдруг спокойно произнесла, глядя на сестру: — Беллатрикс права, Дафна. В бизнесе нельзя стать генеральным директором сразу после университета, только потому что у тебя красивый костюм. В спорте иерархия еще жестче. Прими это с достоинством. Дафна возмущенно выдохнула, но под перекрестным огнем ледяного спокойствия Беллатрикс и железной логики сестры сдулась. — Ладно. Но платье я все равно надену то, от Dior. — Надень хоть мешок, главное — докрути этот чертов риттбергер, — буркнула Беллатрикс, возвращаясь к своему бокалу. Через некоторое время Астория попросила счет, сочтя официальную часть законченной. — О, я заплачу, — потянулась за сумочкой Дафна. — У меня карта отца… — Нет, — отрезала Астория. Она достала свою черную карту — платиновую, безлимитную, заработанную её собственным умом. — Я угощаю. Это мой день рождения, и я решаю. Она передала карту официанту, не глядя на сестру. Это был момент тонкой победы. Тихий, незаметный для мира, но оглушительный для тех, кто сидел за этим столом. Младшая сестра платила по счетам старшей. В прямом и переносном смысле. Джинни смотрела на свою девушку со скрытым обожанием. А Беллатрикс наклонилась к Гермионе, шепнув так, чтобы слышала только она: — Видишь, Грейнджер? Даже в клетке из золота и обязательств можно быть хищником. Учись у неё. А потом… потом я научу тебя остальному. Когда они вышли из ресторана, ночной Лондон встретил их свежим ветром и влажным блеском асфальта. — Чудесный вечер, — заключила Дафна, кутаясь в кашемировое пальто. Она чмокнула воздух рядом со щекой Астории. — Тори, не засиживайся допоздна. Завтра у нас ланч с мамой. Затем она повернулась к остальным, одарив их снисходительной улыбкой. — Джиневра, рада была видеть. Грейнджер, удачи с Гран При. Беллатрикс, тренировка во вторник в силе. Она изящно скользнула на заднее сиденье подошедшего такси, махнула рукой и растворилась в потоке машин. Как только красные габаритные огни такси скрылись за поворотом, вся группа одновременно выдохнула. Плечи Джинни опустились, и она, уже не скрываясь, притянула Асторию к себе за талию, уткнувшись носом ей в макушку. — Мерлин, я думала, у меня лицо треснет от этой вежливой улыбки, — простонала Уизли. — Твоя сестра — это дементор в Dior, Тори. Она высасывает радость, оставляя только правила этикета. Астория тихо рассмеялась, прижимаясь к ней спиной. — Она старается, Джин. По-своему. Спасибо, что выдержала. — Для тебя — всё что угодно, — пробормотала Джинни, целуя её в висок. — Даже лекцию о двойном риттбергере. Она перевела взгляд на Беллатрикс и Гермиону. — Мы поедем к Тори. Нужно… обсудить стратегию слияния компаний. И снять стресс. — Только убедитесь, что вы выспитесь, Уизли, — хмыкнула Беллатрикс, доставая ключи от машины. — У Астории завтра ланч с мамой, а у тебя университет. Знаешь, с твоей энергией на лед надо было выпускать тебя, а не Дафну. — Тиран, — беззлобно бросила Джинни. — Спокойной ночи, Гермиона. Ты была молодцом. Девушки сели в подъехавший автомобиль, и Гермиона с легкой завистью проводила их взглядом. Они выглядели такими свободными и счастливыми в этом полумраке, не боясь осуждения, как только исчез «надзиратель». — Пошли, Грейнджер, — голос Беллатрикс вывел её из задумчивости. Они подошли к черному «Ягуару». Беллатрикс, как по обыкновению, сама открыла перед Гермионой пассажирскую дверь. Когда они оказались внутри салона, пахнущего дорогой кожей и едва уловимым парфюмом Блэк, внешний мир перестал существовать. Двигатель заурчал низко и мощно. Беллатрикс выехала на дорогу, и некоторое время они ехали в комфортной тишине, наблюдая, как огни города скользят по лобовому стеклу. — Ты хорошо держалась, — нарушила молчание Беллатрикс, не отрывая взгляда от дороги. Её рука расслабленно лежала на рычаге переключения передач. — Дафна умеет быть… утомительной. — Я привыкла к давлению, — пожала плечами Гермиона, откидывая голову на подголовник. — По сравнению с четверными прыжками, светская беседа с Дафной Гринграсс — это просто разминка. Беллатрикс коротко, гортанно рассмеялась. — Мне нравится твой настрой. Но ты видела, как Астория поставила её на место? С картой. — Это было красиво, — согласилась Гермиона. — Тихо, но мощно. — Именно, — кивнула Беллатрикс. Она на секунду оторвала одну руку от руля и накрыла ладонь Гермионы, лежащую на колене. Тепло её пальцев просочилось сквозь ткань брюк. — Сила не всегда в крике, Гермиона. Иногда она в спокойном взгляде и умении платить по своим счетам. Запомни это для своей произвольной программы. Там есть момент во второй части… где ты должна быть не жертвой обстоятельств, а хозяйкой положения. Вспомни сегодня Асторию. Машина свернула на набережную Темзы. Гермиона смотрела на профиль Беллатрикс, подсвеченный уличными фонарями. Строгая, красивая, опасная. Женщина, которая только что защитила её профессиональное достоинство перед богатой дилетанткой, а теперь везла домой, обсуждая тонкости хореографии. — Я вспомню, — тихо пообещала Гермиона, переплетая свои пальцы с пальцами Беллатрикс. Беллатрикс чуть сжала её руку и вернула взгляд на дорогу, но на губах у неё играла едва заметная, довольная полуулыбка. — Хорошая девочка. А теперь отдыхай. Завтра ты вернешься в клетку к тигру. И ты покажешь мне, чему научилась. Беллатрикс бросила ключи на консоль из черного мрамора, когда они вошли в квартиру в Белгравии, первым делом скинула туфли на шпильке. Этот жест — сбрасывание «брони» — всегда был для Гермионы сигналом: маска светской дамы и жесткого тренера снята, осталась просто Беллатрикс. — Виски? Или чай? — спросила она, проходя в гостиную и на ходу расстегивая манжеты рубашки. — Чай, если можно. Ромашковый, — ответила Гермиона, чувствуя, как усталость, которую она сдерживала весь вечер, наваливается тяжелым одеялом. Она прошла к огромному панорамному окну. Лондон внизу рассыпался тысячами огней, но здесь, на пятом этаже, казалось, существовал отдельный мир. Гермиона сняла пальто, аккуратно повесила его в гардероб и, оставшись в мягком кашемировом свитере и брюках, опустилась на низкий кожаный диван. Беллатрикс вернулась через пару минут с дымящейся чашкой для Гермионы и бокалом янтарной жидкости для себя. Она поставила напитки на столик и, вместо того чтобы сесть в кресло напротив, опустилась на ковер прямо у ног Гермионы. — Дай ноги, — скомандовала она, но в голосе не было приказной жесткости, скорее привычная рутина. Гермиона послушно вытянула ноги. Беллатрикс положила их себе на колени и начала медленно, методично разминать икроножные мышцы. Её пальцы, сильные и знающие анатомию лучше любого физиотерапевта, находили забитые участки и мягко надавливали, заставляя Гермиону тихо стонать от смеси боли и облегчения. — Ты перегружаешь правую ногу на приземлениях, — заметила Беллатрикс, массируя щиколотку. — Я видела это сегодня утром, и я чувствую это сейчас. Мышца каменная. — Я стараюсь контролировать выезд, — пробормотала Гермиона, откидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. — Но четверной сальхов… он пока нестабилен. — Мы это исправим, — спокойно отозвалась Беллатрикс. — Не думай сейчас о прыжках. Думай о том, что ты здесь. Тишина в комнате стала густой и уютной. Тепло от рук Беллатрикс поднималось выше, расслабляя всё тело. Гермиона сделала глоток чая, наблюдая за женщиной у своих ног. Черные кудри Беллатрикс рассыпались по плечам, лицо, обычно напряженное и хищное, сейчас было спокойным, почти умиротворенным. — Знаешь, — тихо начала Гермиона, — когда мы были в ресторане… твои слова Дафне. О том, что там уничтожают. — Я сказала правду. — Я знаю. Просто… спасибо. За то, что защищаешь мои границы. Даже когда я сама готова промолчать из вежливости. Беллатрикс подняла голову, глядя на неё снизу вверх своими темными, глубокими глазами. Она прекратила массаж, но рук не убрала, её ладони горячо обхватывали лодыжки Гермионы. — Ты моя, Грейнджер. Мой шедевр, — произнесла она с той особой интонацией, от которой у Гермионы всегда перехватывало дыхание. — Никто не имеет права касаться моего шедевра грязными руками или глупыми амбициями. Даже если у них фамилия Гринграсс и платье от Dior. Гермиона слабо улыбнулась и потянулась рукой, зарываясь пальцами в густые волосы Беллатрикс. — А что насчет клетки? Той, что говорил Хантер. — А что насчет неё? — Беллатрикс чуть наклонила голову, прижимаясь щекой к колену Гермионы, словно большая кошка, требующая ласки. — Я поняла, что мне все равно, есть ли прутья. Главное, что ты внутри вместе со мной. Беллатрикс хмыкнула, и вибрация от этого звука передалась Гермионе. Она перехватила руку девушки, поднесла к губам и поцеловала центр ладони — медленно, влажно, интимно. — Глупая маленькая чемпионка, — прошептала она в ладонь. — Я не внутри клетки. Я и есть клетка. Я — лед, который тебя держит, и бортики, о которые ты бьешься. И пока ты это понимаешь… мы непобедимы. Она поднялась с пола одним плавным, грациозным движением, нависая над Гермионой. В полумраке её глаза сверкнули знакомым опасным блеском, но теперь он обещал не изнурительную тренировку, а что-то совсем иное. — Допивай чай, Гермиона, — сказала Беллатрикс, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Ванна уже набрана. Тебе нужно расслабить мышцы в горячей воде. А потом… потом я покажу тебе, что бывает, когда я довольна. Гермиона вложила свою ладонь в руку Беллатрикс, позволяя увести себя в глубину квартиры, прочь от холодного Лондона, осуждающих взглядов и жесткого льда — в единственное место, где она могла быть по-настоящему слабой, чтобы завтра снова стать самой сильной на льду. Ведь тренировку никто не отменял. Ванная комната напоминала спа-салон: приглушенный свет, черная плитка, запах эфирных масел — эвкалипта и лаванды, специально подобранных для восстановления мышц. Вода в огромной, отдельно стоящей ванне была горячей, почти обжигающей, и от нее поднимался густой пар. Беллатрикс не оставила её одну. Она сидела на бортике ванны, закатав рукава рубашки до локтей, пока Гермиона погружалась в воду, чувствуя, как тепло проникает в каждую ноющую связку, растворяя напряжение после бесконечных часов на льду и еще более утомительного ужина. — Повернись, — тихо скомандовала Беллатрикс. Гермиона послушно села спиной к ней, прижав колени к груди. Она почувствовала, как руки Беллатрикс касаются её плеч, намыливая жесткую мочалку. Движения были уверенными, сильными. Она смывала с Гермионы не просто усталость, а все эти чужие взгляды, фальшивые улыбки Дафны, необходимость быть «хорошей девочкой» для общества. — Здесь синяк, — палец Беллатрикс скользнул по бедру, где расцветало темное пятно от падения с тройного лутца два дня назад. — Я недокрутила, — автоматически начала оправдываться Гермиона. — Тш-ш, — оборвала её Беллатрикс, поливая спину теплой водой из ковша. — Я не ругаю. Я запоминаю. Это цена, Гермиона. Когда с водными процедурами было покончено, Беллатрикс завернула её в огромное пушистое полотенце и сама растерла, доводя кожу до красноты, разгоняя кровь. В спальне было прохладно. Гермиона скользнула под тяжелое одеяло, чувствуя себя чистой, расслабленной и абсолютно беззащитной. Беллатрикс легла рядом. В темноте её рука по-хозяйски легла на талию Гермионы, притягивая девушку к себе спиной, вплотную. *** Звук будильника разрезал тишину ровно в 05:30 утра. Резкий, противный электронный писк, не терпящий возражений. Гермиона застонала, пытаясь зарыться головой под подушку, но одеяло с неё безжалостно сдернули. Холодный утренний воздух мгновенно привел в чувство. — Подъем, Грейнджер! — голос Беллатрикс звучал бодро и уже по-деловому жестко. Никакого ночного шепота, никакой нежности. Гермиона открыла один глаз. Беллатрикс уже стояла у зеркала, собирая волосы в тугой, идеальный хвост. Она была одета в спортивный костюм, в руках — секундомер и план тренировок. Та самая «клетка», о которой говорил Хантер, захлопнулась снова, но теперь Гермиона знала, что ключ от неё лежит у них обеих. — У тебя десять минут на сборы и легкий завтрак, — бросила Беллатрикс, не оборачиваясь. — Сегодня работаем над вращениями и связками в «Ледяной симфонии». С «Болеро» у тебя выходит отлично. Гермиона села в кровати, потирая лицо. Тело все еще помнило тепло рук Беллатрикс и запах лаванды, но разум уже переключался в режим бойца. — Я буду готова через пять, — твердо ответила она, спуская ноги на пол. Беллатрикс обернулась. На секунду, всего на мгновение, в её глазах мелькнуло что-то теплое — гордость за то, что её девочка не ноет. — Тогда чего мы ждем? Лед не прощает опозданий. Машина внизу. Гермиона улыбнулась уголком губ и потянулась за тренировочной формой. Новый день начался. Гран-при ждал, и они собирались взять его, чего бы это ни стоило. Пустой ледовый дворец встретил их гулким эхом и тем специфическим запахом, который ни с чем не спутаешь — смесью холода, свежей стружки льда и резины. В шесть утра здесь не было ни души, только сонный заливщик, который, кивнув Беллатрикс как старому знакомому, загнал заливочную машину в гараж, оставив после себя идеальное, зеркальное поле. — На лёд. Живо, — скомандовала Беллатрикс, бросая сумку на скамейку у бортика. Она самолично проверила коньки и передала их девушке. Она уже была в процессе: проверяла плейлист, точила карандаш для заметок, её взгляд сканировал пространство, словно генерал перед битвой. Гермиона вышла на лед. Первые шаги всегда были особенными: лезвия врезались в нетронутую поверхность с характерным хрустом. Холод сразу же пробрался под термобелье, заставляя мышцы сокращаться, просыпаться окончательно. Никакой лаванды, никакого тепла камина. Только работа. — Пять кругов разогрева. Потом сразу переход к дорожкам шагов. Я хочу видеть ребра, Грейнджер! — голос Беллатрикс, усиленный акустикой пустого зала, звучал как щелчок хлыста. — Не гладь лед, режь его! Гермиона набрала скорость. Ветер свистел в ушах. Она чувствовала тяжесть в ногах после вчерашнего, но старалась не показывать этого. Беллатрикс стояла у бортика, скрестив руки на груди, её черная фигура выделялась резким силуэтом на фоне белых пластиковых сидений. Она видела всё: каждый недовернутый градус, каждую дрогнувшую руку. — Стоп! — резкий окрик заставил Гермиону затормозить, подняв облако ледяной крошки. Беллатрикс постучала пальцем по бортику. — Что это было на твизлах? Ты болтаешься, как тряпичная кукла. Где центр тяжести? — Я потеряла равновесие на входе, — тяжело дыша, ответила Гермиона, подъезжая ближе. — Потому что ты думаешь о том, как бы не упасть, а не о том, как сделать элемент, — отрезала Беллатрикс. — Дафна катается, чтобы не упасть. Ты катаешься, чтобы победить гравитацию. Чувствуешь разницу? Упоминание Дафны подействовало лучше любого энергетика. Гермиона стиснула зубы. Злость — холодная, спортивная злость — начала закипать внутри. — Ещё раз. С музыки. Час спустя Гермиона была мокрой насквозь, несмотря на холод. Они мучили каскад тройной лутц — тройной тулуп. Снова и снова. Прыжок, группировка, удар о лед. Очередное падение было жестким. Гермиона больно ударилась тем самым бедром, которое вчера так нежно массировала Беллатрикс. Она зашипела, перекатываясь на спину и глядя в высокий потолок с металлическими балками. — Вставай, — голос Беллатрикс был ровным, безжалостным. Она не двинулась с места, не протянула руку. — Дай мне минуту… — выдохнула Гермиона. — У тебя нет минуты. У тебя есть тридцать секунд до начала следующего элемента в программе. Судьям плевать, больно тебе или нет. Вставай. Гермиона с трудом поднялась. Бедро пульсировало. Ей хотелось крикнуть, послать всё к черту, уйти в раздевалку. Но она посмотрела на Беллатрикс. В темных глазах тренера не было жалости, но было ожидание. Она ждала, когда Гермиона сломается или станет сталью. — Я сделаю это, — прохрипела Грейнджер. — Так делай. Не болтай. Гермиона отъехала на исходную позицию. Она закрыла глаза на секунду, выравнивая дыхание. Музыка в голове заиграла раньше, чем в динамиках. Разгон. Глубокое ребро. Толчок. Она взмыла в воздух, скручиваясь в тугую пружину. Раз, два, три. Приземление. Мягкое колено, выезд, сразу же второй толчок. Раз, два, три. Лезвие чисто прочертило дугу на выезде. Никакого шатания. Идеально. Она развернулась, тяжело дыша, и посмотрела на бортик. Беллатрикс не улыбалась. Она просто сделала пометку в своем блокноте и, подняв глаза, коротко кивнула. — Приемлемо. Но вход был медленным. Можешь лучше. Гермиона почувствовала, как по телу разливается горячая волна триумфа. Это скупое «приемлемо» от Блэк стоило десятка золотых медалей и тысячи восторженных криков Дафны. — Перерыв пять минут, — объявила Беллатрикс, бросая ей бутылку с водой. — Потом прогон. Гермиона поймала бутылку и подъехала к бортику, жадно глотая воду. Беллатрикс подошла вплотную. Барьер между ними был только в виде пластикового ограждения. Она протянула руку и поправила выбившуюся прядь волос за ухо Гермионы. Жест был едва уловимым, быстрым, чтобы никто случайно вошедший не заметил, но пальцы задержались на секунду дольше положенного. — Болит? — тихо спросила она, кивнув на бедро. — Терпимо, — выдохнула Гермиона. — Хорошо. Беллатрикс убрала руку и снова превратилась в ледяную статую. — Время вышло, Гермиона. Произвольная программа. Покажи мне страсть, а не технику. Я хочу видеть историю. Поехала! Гермиона оттолкнулась от бортика, чувствуя, как усталость отступает перед адреналином. Да, это была клетка. Жесткая, холодная, требующая полной самоотдачи. Но в этой клетке она была королевой, а Беллатрикс — единственным зрителем, чье мнение имело значение. И сейчас они обе были именно там, где должны были быть. Гермиона остановилась в центре катка, тяжело дыша. Холодный воздух обжигал легкие, но вместо привычного окрика «Ещё раз!» со стороны бортиков донеслась тишина. Беллатрикс медленно опустила руку с секундомером. Она смотрела на Гермиону не как строгий судья, оценивающий градус поворота конька, а как художник, который видит, что краскам на холсте не хватает жизни. — Остановись, — тихо сказала она. Её голос, удивительно мягкий для этого ледяного зала, пролетел над поверхностью катка и коснулся Гермионы. — Выключи голову, Грейнджер. Ты считаешь обороты. Ты думаешь о баллах. А я хочу, чтобы ты перестала думать. Беллатрикс подошла к музыкальному центру и сменила трек. Вместо ритмичной, агрессивной музыки для отработки техники, зал наполнили первые, тягучие и пронзительные ноты скрипки. Это была мелодия их произвольной программы — сложная, полная драматизма и нежности. — Забудь о технике, — Беллатрикс подошла к самому льду, её темные глаза ловили взгляд Гермионы, удерживая его, как магнит. — Твое тело знает, что делать. Оно помнит каждое движение. Позволь ему вести тебя. Расскажи мне историю. Не о победе, не о медалях. Расскажи мне о том, что ты чувствуешь прямо сейчас. Гермиона закрыла глаза. Музыка нарастала, проникая под кожу, вибрируя в грудной клетке. Страх ошибки исчез. Исчезли стены катка, исчезли амбиции Дафны, исчез сам спорт с его жесткими правилами. Осталась только эта мелодия и женщина, стоящая у бортика. Она оттолкнулась. Это было не катание — это был полет. Гермиона скользила, и каждое движение было наполнено не расчетом, а чистой эмоцией. В глубоком выпаде была мольба, в резком развороте — страсть, в плавном скольжении рук — нежность, которую она не всегда решалась выразить словами. Она прыгнула тройной флип не потому, что это было в протоколе, а потому, что музыка взмыла вверх, и ей нужно было взлететь вместе с ней. Приземление было мягким, словно лед сам подхватил её, оберегая. Беллатрикс не делала пометок. Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в бортик, и не могла оторвать взгляд. В её глазах плескалось восхищение, смешанное с чем-то болезненно острым. Она видела, как Гермиона раскрывается на льду, превращаясь из спортсменки в стихию. Это была не дрессировка, не «клетка» — это была абсолютная свобода двух душ, говорящих на одном языке. Финальный аккорд. Гермиона замерла в красивой позе, запрокинув голову, глядя в высокий потолок. Её грудь вздымалась, по лицу текли слезы, которых она даже не замечала. Эмоции переполняли её, выплескиваясь через край. Тишина в зале была звенящей, наэлектризованной. Беллатрикс не стала ждать, пока Гермиона подъедет. Она открыла калитку и сама шагнула на лед, прямо в своих сапогах, рискуя поскользнуться. Она шла к Гермионе быстро, решительно. Гермиона выпрямилась, глядя на приближающуюся женщину. В этот момент между ними не было дистанции «тренер — ученик». Беллатрикс подошла вплотную, взяла лицо Гермионы в свои ладони. Её руки были теплыми, живыми. — Вот, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Вот это и есть истина. К черту оценки. Если ты будешь кататься так… весь мир перестанет дышать, как перестала сейчас я. Она стерла большим пальцем слезинку со щеки Гермионы. — Ты прекрасна, — выдохнула Беллатрикс, глядя ей прямо в душу. — Не потому что ты идеально прыгаешь. А потому что ты умеешь так чувствовать. Слова застряли у Гермионы в горле. Сердце колотилось где-то у самого основания шеи, готовое выпрыгнуть. Ей хотелось сказать что-то важное, что-то, что объяснило бы этот поток чувств, эту музыку, которая всё ещё звучала в ушах, но она испугалась. Испугалась разрушить этот хрупкий момент, испугалась, что её не поймут, или, что ещё страшнее — поймут слишком правильно. Вместо слов она порывисто шагнула вперёд, сокращая последние сантиметры, и уткнулась лицом в изгиб шеи Беллатрикс, пряча свои глаза и свои чувства. Её пальцы судорожно сжали ткань пальто тренера на спине, словно это был единственный якорь в бушующем океане. Беллатрикс на долю секунды замерла, удивленная такой открытой уязвимостью, но не оттолкнула. Её руки сомкнулись на спине Гермионы, прижимая её к себе — крепко, надежно, собственнически. Она опустила подбородок на макушку Гермионы, вдыхая запах её волос. Они стояли так посреди огромного, пустого катка. Две фигурки в центре ледяной вселенной. Стук сердца Гермионы отдавался в груди Беллатрикс, и этот ритм был сейчас громче любой музыки. — Тише, — прошептала Беллатрикс, чувствуя, как мелко дрожат плечи девушки. — Дыши. Ты всё отдала льду. Теперь забирай обратно. Гермиона лишь крепче прижалась к ней, не в силах оторваться. Это было больше, чем благодарность тренеру, больше, чем радость от удачного проката. Это была та самая близость, от которой кружилась голова, но которой пока не придумали названия. Постояв так ещё минуту, позволяя буре эмоций улечься, Беллатрикс мягко, но настойчиво отстранилась, удерживая Гермиону за плечи. — Ты вся дрожишь, — её голос снова стал чуть более собранным, вернулись нотки заботливого наставника. — Мышцы остывают. Не хватало еще, чтобы ты заболела перед этапом. Она сняла свое длинное шерстяное пальто и, не спрашивая разрешения, накинула его на плечи Гермионы поверх тонкого тренировочного костюма. Тепло ткани, хранящее запах парфюма Беллатрикс, окутало Гермиону плотным коконом. — Пошли, — Беллатрикс кивнула в сторону выхода, но руку с её плеча не убрала, ведя её к бортику, как драгоценность, которую нужно беречь. — Горячий чай, сухая одежда и разбор полетов. Но разбор будет коротким. Сегодня… сегодня ты превзошла саму себя. Гермиона подняла на неё взгляд, всё ещё блестящий и влажный. — Спасибо, Белла, — тихо сказала она. Беллатрикс лишь уголком губ улыбнулась, и в этой полуулыбке было обещание чего-то большего, что ждало их впереди. — Можно задать вопрос? — Попробуй. Я не обещаю, что отвечу. — Люциус Малфой из Федерации. кто он? И почему тогда ты назвала его зятем? — Попробуй провести параллель с известной тебе фамилией Нарциссы… Гермиона нахмурилась. Пазл в её голове складывался со щелчком, но картинка выходила неожиданной. Беллатрикс хмыкнула, открывая дверь в раздевалку и пропуская Гермиону внутрь. Она увидела проблеск озарения в ее глазах. — Именно. Моя младшая сестра предпочла пыльные аудитории и лекции о Боттичелли холоду ледовых арен. Хотя, надо отдать ей должное, вкус у неё безупречный. Гермиона села на скамейку, машинально поправляя тяжелую шерстяную ткань на плечах. — Значит, Люциус… — Бывший муж, — жестко перебила Беллатрикс, прислонившись плечом к металлическому шкафчику. Она скрестила руки на груди, и лицо её стало непроницаемым. — Они развелись пять лет назад. Громко, дорого и с взаимной ненавистью, которую они теперь вежливо маскируют на светских раутах. — Но он в Федерации, — Гермиона подняла на неё глаза. — В этом и ирония, — Беллатрикс горько усмехнулась. — Люциус остался при власти в спорте, кто-то вроде серого кардинала, Нарцисса ушла в науку, а я… я осталась тем самым раздражающим фактором, который напоминает ему о неудачном браке. Беллатрикс оттолкнулась от шкафчика и подошла к Гермионе, присев перед ней на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Теперь это был разговор не тренера и спортсмена, а двух сообщников. — Ты должна понимать расклад. На льду ты борешься не только с гравитацией и соперницами. Ты борешься с предубеждением судейской коллегии, которую «кормит» мой бывший зять. Нарцисса может помочь тебе с оценкой за курсовую или подтянуть твою артистическую подачу — она в этом гений, кстати, — но на льду… на льду мы одни. — Это несправедливо, — тихо сказала Гермиона, сжимая кулаки. — Добро пожаловать во взрослый спорт, — ухмыльнулась Беллатрикс, но в этой ухмылке не было злости, только усталое понимание. — Справедливости нет, Грейнджер. Есть только ты, я и лёд. И единственный способ заткнуть Люциуса — это быть настолько безупречной, чтобы у него не было даже шанса снизить балл, не выглядя при этом идиотом. Она легко коснулась колена Гермионы. — Твой сегодняшний прокат… Если ты повторишь это на соревнованиях, даже Люциус будет вынужден аплодировать. Скрипя зубами, но будет. Ты готова стать причиной его мигрени? Гермиона посмотрела в темные глаза Беллатрикс. В них горел азарт той самой войны, о которой никто не писал в газетах. И внезапно ей захотелось выиграть эту войну. Не ради медали. А ради того, чтобы увидеть торжество на лице женщины, сидящей перед ней. — Я готова, — твердо ответила она. — Хорошая девочка, — Беллатрикс поднялась, возвращаясь к своему привычному командному тону. — А теперь в душ. Через час у тебя лекция у моей сестры. И не вздумай опоздать, Нарцисса ненавидит, когда студенты врываются после звонка. Даже если они — олимпийские надежды.