Ледяная симфония / Symphony of Ice

В этот вечер Гермиона не ушла со льда после ухода Беллатрикс. Было настроение на что-то медленное, хореографичное и чувственное. Взяв планшет в руки, она выбрала музыку и набросала простую схему для проката. Можно было считать это заминкой после насыщенной тренировки. Музыка заполнила пустую арену — что-то вязкое, с глубокими басами и тягучей скрипкой, эхо которой отражалось от трибун. Без пристального, обжигающего взгляда Беллатрикс лед казался холоднее, но в этой пустоте была своя свобода. Гермиона начала движение. Это не было похоже на ее обычные прыжковые каскады или технически выверенные вращения. Сейчас она скользила на глубоких ребрах, почти касаясь льда кончиками пальцев. Каждое движение было продолжением предыдущего: плавный перекидной, переходящий в длинную ласточку, мягкий прогиб в спине, подчеркивающий линию шеи. Она закрыла глаза на мгновение, позволяя телу вести себя самому. В голове все еще всплывали картинки их утреннего разговора: собственнические жесты Беллы, ее колкие шутки, этот негласный контроль, который одновременно и душил, и дарил странное чувство защищенности. Гермиона опустилась в низкий кораблик, чувствуя, как мышцы приятно тянет от напряжения. В этом медленном танце она выплескивала всё, что копилось внутри: сопротивление чужой воле и добровольное подчинение этой силе. Лезвия резали лед с едва слышным хрустом, оставляя на девственно чистой поверхности идеальные дуги. Завершив импровизированный прокат в центре катка, она замерла, тяжело дыша. Волосы выбились из пучка, а щеки горели — и не только от холода. — Красиво. Голос, раздавшийся из тени бортика, заставил ее вздрогнуть. Она была уверена, что осталась одна, но этот знакомый, с хрипотцой тон невозможно было спутать ни с чьим другим. Беллатрикс не ушла. Она наблюдала. — Блять, — выругалась Гермиона, резко разворачиваясь на подкосившихся ногах. Беллатрикс медленно вышла из тени, её тяжелые ботинки гулко застучали по резиновому покрытию у бортика, а затем — вопреки всем правилам — она ступила прямо на лед. Подошвы скользили, но она держалась с той пугающей уверенностью, которая позволяла ей игнорировать законы физики. — Какая экспрессия, — протянула она, игнорируя ругательство Гермионы. — И я сейчас не о твоем грязном языке, хотя он мне… импонирует. Она остановилась в паре метров, засунув руки в карманы своего пальто. Глаза Беллы, казалось, впитали в себя весь полумрак арены, оставив лишь два горящих угля. — Значит, вот как ты катаешься, когда думаешь, что я не смотрю? Без страха перед моими замечаниями? — Беллатрикс сделала еще один шаг, сокращая дистанцию. — Это было почти… живым. Ты не просто резала лед, Грейнджер. Ты выцарапывала на нем свое отчаяние. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как холодный пот стекает между лопаток. Музыка всё еще затихала в динамиках, оставляя за собой звенящую тишину. — Почему ты не ушла? — голос Гермионы дрогнул, но она постаралась придать ему твердости. — Уйти и пропустить такое зрелище? — Беллатрикс хмыкнула и вдруг резко сократила расстояние, хватая Гермиону за локоть. — Ты только что сделала то, чего я добивалась от тебя месяцами. Ты перестала быть машиной для выполнения прыжков. Ты позволила этой музыке поиметь тебя, и тебе это понравилось. Её лицо оказалось совсем рядом. Гермиона чувствовала запах её духов — что-то терпкое, напоминающее горький шоколад и жженую древесину. — Теперь я точно знаю, что повезу в Турин, — прошептала Белла, и её пальцы сильнее впились в предплечье девушки. — Не ту прилежную отличницу, которая боится сорвать каскад. А эту… сорвавшуюся с цепи девчонку, которая матерится в пустоту и танцует так, будто завтра не наступит. Она отпустила руку Гермионы и легонько подтолкнула её в сторону выхода. — Пять минут на сборы. Моя машина у входа. Не рекомендую опаздывать. Беллатрикс развернулась и зашагала прочь, оставляя Гермиону одну посреди катка, под прицелом сотен пустых кресел и затихающего эха басов. Сегодня не было «Ягуара». В салоне Aston Martin было тихо, только мерный шелест шин по сколькому и обледеневшему асфальту и едва слышное гудение печки. Гермиона заметила, что Беллатрикс незаметно прибавила температуру со своей стороны, хотя сама сидела в пальто. Гермиона украдкой посмотрела на профиль тренера. Жесткая линия челюсти, сосредоточенный взгляд на дорогу. Сейчас, в полумраке салона, та пугающая фурия со льда исчезла. Осталась просто усталая женщина, которая везла её через ночной город. Они проехали нужный поворот на Белгравию. — Ты пропустила поворот, — тихо заметила Гермиона. — Я знаю, куда еду, Грейнджер, — спокойно ответила Беллатрикс, ловко перестраиваясь в правый ряд. — Ты едешь к себе домой, к Уизли. Гермиона удивленно моргнула. — Но… видеоразбор? Мы всегда разбираем прогоны. — Не сегодня. — Беллатрикс на секунду оторвала взгляд от дороги и посмотрела на Гермиону. В этом взгляде не было привычной насмешки. Только что-то темное, взвешенное. — Если мы сейчас сядем смотреть запись, ты начнешь анализировать каждый шаг и к утру сожрешь себя самокритикой. А я буду орать на тебя за то, что ты думаешь, вместо того чтобы чувствовать. Машина мягко затормозила у знакомого дома с облупившейся краской на фасаде. — Тебе нужно спать, Гермиона. Не думать о льде, не думать о Турине и, ради всего святого, не думать обо мне. — Беллатрикс барабанила пальцами по рулю, не глядя на нее. — Завтра выходной. Полный. Увижу на катке — выгоню. Гермиона потянула ручку двери, но задержалась. В горле стоял ком невысказанных слов. За этой грубоватой заботой она чувствовала то, в чем боялась признаться даже себе. Беллатрикс везла её к друзьям не потому, что хотела избавиться, а потому что спасала её от перегрузки. И, возможно, спасала себя от искушения остаться с ней наедине после такого проката. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — За… всё. Беллатрикс лишь коротко кивнула, не поворачивая головы. — Иди, девочка. Пока не начался снег. Гермиона вышла. Она стояла у подъезда и смотрела, как красные габаритные огни растворяются в темноте улицы, чувствуя странную пустоту там, где только что было напряжение. *** Гостиная Нарциссы Малфой. Полчаса спустя. Нарцисса даже не оторвалась от переписки в телефоне, когда Беллатрикс вошла в гостиную, скинула туфли прямо на пороге и прошла к бару. Звон стекла. Бульканье жидкости. Тяжелый вздох. — Ты рано, — заметила Цисси, наконец откладывая телефон. — Я думала, ты будешь муштровать девочку до рассвета. Турин на носу. Беллатрикс упала в глубокое кресло напротив, держа бокал за ножку так, будто хотела её сломать. — Она готова, — глухо сказала Белла. — Неужели? — Нарцисса иронично приподняла бровь. — Еще вчера ты говорила, что у неё грация табуретки. — Она… — Беллатрикс сделала глоток, поморщившись от терпкости вина. Перед глазами все еще стояла Гермиона: раскрасневшаяся, злая, живая. То, как она дышала. То, как она посмотрела на неё в машине. — Она сегодня выдала такой прокат, от которого у судей очки запотеют. Белла покрутила бокал в руке, глядя на темную жидкость. — Я отвезла её домой к рыжей подружке. Нарцисса замерла. В комнате повисла тишина. Младшая сестра знала методы старшей: тотальный контроль, изоляция, режим. Отвезти спортсменку «тусоваться» за несколько недель до финального выхода на лед было не просто нарушением правил. Это было бегством. — Ты боишься, — констатировала Нарцисса. Не вопрос. Утверждение. — Я не боюсь, — огрызнулась Беллатрикс, но без злости. — Я просто… теряю объективность. Она откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза. — Когда она каталась сегодня… я поймала себя на том, что смотрю не на ребра коньков и не на докрут прыжка. Я смотрела на неё. Беллатрикс горько усмехнулась. — Ты отвезла её к подруге, хотя в это время обычно запираешь в видеозале для разбора ошибок, — спокойно парировала Нарцисса. — Ты сбежала, Беллатрикс. Великая Блэк сбежала от девчонки, которая смотрит на тебя так, будто ты — единственное божество в её вселенной. — В том-то и проблема, Цисси, — прошептала она, глядя, как вино стекает по стенкам бокала. — Я учу её быть хищником. Я вытаскиваю из неё тьму. Но я забыла, что хищники иногда кусают руку, которая их кормит. Она прикрыла глаза, вспоминая, как Гермиона стояла перед ней на льду — взъерошенная, яростная, красивая до боли в сердце. — Я хочу сломать её и собрать заново, — призналась она шепотом, который утонул в треске поленьев. Нарцисса медленно поднялась с кресла. Шелк её домашнего халата тихо прошелестел в тишине комнаты. Она подошла к сестре и мягко, но настойчиво забрала у неё бокал, поставив его на столик. — Прекрати, — тихо сказала она. — Ты пытаешься утопить в вине то, что делает тебя лучшим тренером, чем ты сама о себе думаешь. Беллатрикс подняла на неё тяжелый, измученный взгляд. Темные круги под глазами сейчас были заметнее обычного. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, Цисси. Ты же знаешь. Это у нас в крови. Если я дам слабину, если позволю себе… быть просто человеком рядом с ней, она расслабится. Она потеряет хватку. — Или она наконец почувствует, что у неё есть опора, а не только надсмотрщик с кнутом, — парировала Нарцисса. Она опустилась на подлокотник кресла Беллатрикс и положила ладонь ей на плечо. Знакомый с детства жест, заземляющий, возвращающий в реальность. — Ты думаешь, она не видит? — продолжила Нарцисса мягче. — Гермиона умная девочка. Она видит, как ты проверяешь её лезвия перед каждым выходом. Она видит, что ты не спишь, составляя схемы, графики, чтобы у нее была возможность просто жить вне льда. Твоя забота кричит громче, чем твои крики на льду. Беллатрикс фыркнула, пытаясь вернуть себе привычный сарказм, но вышло жалко. — Я просто защищаю свои инвестиции. — Лгунья, — беззлобно констатировала Нарцисса. — Ты отвезла её к подруге не ради «инвестиций». Ты сделала это, потому что увидела, что ей больно, и захотела, чтобы ей стало легче. Это не слабость, Белла. Это называется любовь. При этом слове Беллатрикс дернулась, как от удара током, но сестра крепче сжала её плечо, не давая отстраниться. — Не нужно бежать от неё, — твердо сказала Нарцисса, глядя прямо в черные глаза сестры. — И не нужно ничего усложнять громкими признаниями или драмами, которых нам и так хватает. Просто… не исчезай. Вспомни Куршевель. Несмотря на нагрузки, девочка сияла, находясь в твоих руках. — Что ты предлагаешь? — голос Беллы был хриплым. — Читать ей сказки на ночь? — Я предлагаю тебе просто быть, — ответила Нарцисса. — Не убегать в свою «пещеру», когда становится слишком горячо. Остаться, когда ей страшно. Молчать рядом, когда нечего сказать. Ты думаешь, ей нужна Беллатрикс Блэк — Великая и Ужасная? Ей нужна Беллатрикс, которая сегодня завязывала ей коньки. Нарцисса провела рукой по спутанным кудрям сестры, убирая прядь со лба. — Перестань бороться с собой. Ты тратишь на это больше сил, чем на подготовку к Гран При. Позволь себе просто быть рядом с ней. Без масок. Если она упадет — ты её поймаешь. Ты всегда ловишь. Беллатрикс долго молчала, глядя на огонь. Ярость и паника, бушевавшие внутри последний час, начали медленно отступать, уступая место тихой, звенящей ясности. Сестра была права. Бегство — это удел трусов. А Блэки не бегают. Беллатрикс устало прикрыла глаза, накрывая ладонью руку сестры на своем плече. — Спасибо, Цисси. — Иди спать, Белла. Турин не падет сам собой. Когда Беллатрикс ушла в гостевую комнату, походка её была твердой. Она больше не выглядела как человек, убегающий от пожара. Она выглядела как женщина, которая приняла решение перестать бороться с неизбежным и просто позволить этому случиться. *** Лондонская зима в этом году была безжалостной. Ледяной ветер пробирал до костей, превращая путь от метро до корпуса факультета искусств в настоящую пытку. Студенты, похожие на нахохлившихся воробьев, спешили укрыться в теплых аудиториях, перепрыгивая через серые лужи подтаявшего снега. Гермиона плотнее замотала шарф, пряча нос от колкого ветра. Первая пара — «Символизм в европейском искусстве» — начиналась через пятнадцать минут, а она чувствовала себя совершенно разбитой. Ночной прокат вытянул все силы, оставив взамен звенящую пустоту и ноющие мышцы. В сумке лежали конспекты по литературе эпохи романтизма, но мысли предательски возвращались не к Байрону, а к темному силуэту у бортика и запаху горького шоколада. У входа в старинное здание факультета, прямо у массивных колонн, ей преградил путь высокий мужчина в черной униформе. Не обычный доставщик еды, а курьер из сервиса консьерж-класса. — Мисс Грейнджер? Гермиона остановилась, шмыгнув носом. — Да? — Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста. Он протянул планшет, а затем вручил ей плотный бумажный пакет угольно-черного цвета и высокий термостакан. Никаких логотипов, только лаконичная, дорогая текстура. Гермиона растерянно поставила подпись замерзшими пальцами. Курьер кивнул и исчез в потоке студентов так же бесшумно, как появился. Она отошла в нишу между колоннами, прячась от ветра. Пакет был тяжелым. Но первым делом она обхватила ладонями стакан. Он был горячим, спасительно горячим. Гермиона сделала глоток, и по телу разлилось блаженное тепло. Её любимый ультракрепкий кофе. Идеальной температуры. Не слишком сладкий, крепкий — именно то, что было нужно, чтобы пережить три пары и не уснуть на лекции по Бодлеру. Внутри пакета лежал бумажный сверток со свежим круассаном (миндальным, её любимым, черт возьми) и тяжелая книга в пленке. Гермиона с трудом удерживала равновесие с сумкой и кофе, разрывая упаковку. Это был подарочный альбом издательства Taschen. «Бернини: Гений барокко». Гермиона замерла. Они проходили барокко две недели назад, но это издание стоило целое состояние, и она только облизывалась на него в витрине книжного на Пикадилли. Книга раскрылась на закладке — черной матовой карточке с золотым тиснением какой-то галереи. Она лежала на развороте со скульптурой «Аполлон и Дафна». Мрамор, превращающийся в листву. Пальцы, касающиеся кожи, которая становится корой. Момент метаморфозы, застывший в вечности. На обороте карточки, знакомым резким почерком, карандашом было написано: «Посмотри на его руки. Он не ломает камень, он заставляет его течь. Изучи динамику. Мне нужно, чтобы в твоих вращениях было столько же жизни, сколько в этом мертвом мраморе. P.S. Поешь. Твоя бледность оскорбляет мое эстетическое чувство». Гермиона прижала книгу к груди, чувствуя, как под свитером колотится сердце. Студенты вокруг обсуждали предстоящий зачет, смеялись, жаловались на погоду, но для Гермионы мир сузился до этого черного пакета. Это было больше, чем забота. Это было вторжение. Она знала, что именно они сейчас изучают. Она знала, что нужно Гермионе-студентке, чтобы вдохновить Гермиону-фигуристку. Она соединяла две половины жизни Гермионы, которые та так старательно пыталась разделить. Гермиона снова отпила кофе, чувствуя на губах вкус миндаля и чего-то запретного, будоражащего. Она посмотрела на свинцовое небо Лондона и вдруг улыбнулась. Усталость отступила. Спрятав книгу в сумку — бережно, чтобы не помять углы, — она толкнула тяжелую дубовую дверь университета. — Грейнджер! — окликнул её однокурсник у входа. — Ты чего сияешь? Нашла билеты к экзамену? — Лучше, — бросила она, проходя мимо. — Нашла вдохновение. И впервые за семестр она шла на лекцию по истории искусств не просто учиться, а искать ответы на вопросы, которые ей задали на льду. Потому что теперь она знала: Беллатрикс будет ждать результата. И не только спортивного. Аудитория 244 была пропитана запахом мела и мокрой шерсти. Профессор Уильямс, сухой старичок в твидовом пиджаке, монотонно бубнил что-то о композиционных решениях Ренессанса, но его голос долетал до Гермионы словно сквозь вату. Обычно она сидела на первом ряду, яростно строча конспекты. Сегодня она выбрала место у окна, на галерке. Перед ней лежал не конспект лекции, а раскрытый альбом Бернини. Рядом стоял уже наполовину пустой стакан с кофе, который каким-то чудом все еще сохранял тепло — словно хранил в себе темперамент той, кто его заказал. Гермиона смотрела на «Аполлона и Дафну». Беллатрикс была права. Черт возьми, она была дьявольски права. Гермиона всегда каталась технично. «Академично», как с пренебрежением говорила Беллатрикс. «Ты чертишь геометрию, Грейнджер. А мне нужна поэзия». Теперь, глядя на мраморные пальцы Аполлона, едва касающиеся превращающейся в дерево кожи нимфы, Гермиона начала понимать. Здесь не было позирования. Здесь был страх, погоня, отчаяние и желание, застывшие в камне. Она достала карандаш. Но вместо того, чтобы записывать слова лектора, она начала рисовать на полях тетради. Не формулы и не даты. Она рисовала линии. Дуги. Входы в вращения. «Изучи руки», — писала Беллатрикс. Гермиона закрыла глаза, вспоминая одну из тренировок. Ледяные пальцы Беллатрикс на её талии, когда та поправляла ось вращения. — Жестче, Грейнджер! Ты не балерина в музыкальной шкатулке, ты хищник! Гермиона провела грифелем резкую линию по бумаге, почти порвав её. В этом жесте, в этой доставке, в этом кофе было больше интимности, чем в любом поцелуе. Беллатрикс не просто учила её кататься. Она учила её чувствовать. Она взламывала её академический мозг, заставляя искать ответы не в учебниках по биомеханике, а в искусстве барокко. Следующей парой была литература XIX века. Семинар по Байрону. Аудитория была меньше, уютнее. За окном начал валить густой снег, залепляя стекла, отрезая их от мира. — Байронический герой, — вещал молодой аспирант, расхаживая у доски, — это фигура страсти и разрушения. Он отвергает нормы общества. Он притягателен и опасен. Его любовь — это всегда вызов. Гермиона сидела, уткнувшись подбородком в ладонь, и крутила в пальцах черную визитку, найденную в книге. «Отвергает нормы… Притягателен и опасен…» Она невольно усмехнулась. Если бы аспирант знал, кого она сейчас представляет, он бы поперхнулся своим кофе. Гермиона перевернула карточку. «Твоя бледность оскорбляет мое эстетическое чувство». Даже в заботе она оставалась высокомерной стервой. — Мисс Грейнджер? — голос преподавателя вырвал её из транса. — Вы согласны с тем, что страсть у романтиков всегда граничит с гибелью? Гермиона медленно подняла глаза. В голове всплыл образ Беллатрикс на льду — черная фурия, разрезающая пространство с такой скоростью, что становилось страшно. И то, как она смотрела на Гермиону вчера в машине. — Нет, — твердо сказала Гермиона, и голос её прозвучал неожиданно звонко в тишине аудитории. — Не с гибелью. С трансформацией. Аспирант удивленно моргнул. — Поясните. Гермиона сжала в руке визитку так, что острый край впился в кожу. — Страсть разрушает только слабое. Сильное она переплавляет. Как мрамор. Чтобы создать шедевр, нужно отсечь лишнее, и это больно. Но результат — это не смерть. Это вечная жизнь в новой форме. Она замолчала. Аспирант смотрел на неё с интересом, одногруппники — с недоумением. Они обсуждали книги. А она говорила о своей жизни. О женщине, которая сейчас, вероятно, кричала на заливщиков льда на другом конце города, требуя идеального покрытия. — Глубоко, — наконец кивнул преподаватель. — И очень… лично, мисс Грейнджер. Пара закончилась. Гермиона вышла на улицу, в снежный вихрь. Холод ударил в лицо, но ей было жарко. Она допила остывший кофе — последний глоток, горьковатый осадок на дне. Гермиона остановилась посреди тротуара, едва не выронив телефон в сугроб. Снег падал на экран, превращаясь в капли воды на светящихся строчках, но смысл слов от этого не размывался. Сообщение от Беллатрикс было длиннее обычного и, как всегда, не допускало возражений: «Твоим ногам нужен отдых, а моему терпению — перезагрузка. Изучай Бернини. Встретимся завтра. Но если захочешь — адрес ты знаешь. P.S. Передай Уизли, чтобы искала свой загранпаспорт. Она едет в Турин. Официально — как мой пресс-атташе, будет отгонять от меня журналистов, как в Куршевеле. Неофициально — чтобы ты не ныла от тоски по дому и не отвлекалась. С деканатом её факультета я вопрос решила — ей засчитают это как выездную производственную практику.

Б.Б.»

Гермиона перечитала сообщение трижды. Беллатрикс Блэк не просто отменила тренировку. Она одним звонком (или, скорее, одним ледяным взглядом) решила бюрократический ад университета, организовала поездку для Джинни и придумала для неё реальную работу, чтобы это не выглядело подачкой. «Выездная практика». Для студентки факультета спортивной журналистики поездка на соревнования такого уровня в команде топового тренера — это был золотой билет. Это была уже карьера. Гермиона сунула телефон в карман и, забыв про усталость, почти побежала к метро. Ей нужно было видеть лицо Джинни. В квартире пахло лавандой и морозным воздухом, будто кто-то забыл закрыть окно. Джинни сидела на диване в растянутой футболке, обложившись конспектами по теории массовых коммуникаций, и выглядела максимально удрученной. Окно было действительно открыто. — Ты рано, — буркнула она, не поднимая головы. — Беллатрикс решила, что ты достаточно настрадалась, или просто сломала хлыст? Гермиона, сбросив обувь, прошла в гостиную и плюхнула тяжелый пакет с книгой и пустой стакан на стол, затем закрыла окно. — Джин, у тебя есть чемодан побольше? Джинни подняла на неё непонимающий взгляд, убирая рыжую прядь с лица. — Есть. А что? Ты решила сбежать от своей Блэк в Мексику? — Нет, — Гермиона расплылась в широкой улыбке, которую просто не могла сдержать. — Ты едешь в Турин. Джинни замерла с ручкой в руке. — Что? — Ты едешь в Турин. С нами. — Гермиона скинула пальто, чувствуя невероятную легкость. — Беллатрикс берет тебя в штаб. — В качестве кого? — Джинни нервно хохотнула. — Живой мишени? Дегустатора еды на наличие яда? — В качестве пресс-атташе, — торжественно объявила Гермиона. — Она сказала, что ей нужен кто-то, кто будет держать прессу на расстоянии. Как в Куршевеле, помнишь? Ты тогда отлично отшила того репортера из «Daily Prophet». Джинни медленно отложила ручку. Её глаза расширились. — Ты шутишь. Гермиона, скажи, что ты шутишь. Это же… это же уровень сборной. — И самое главное, — продолжила Гермиона, наслаждаясь эффектом, — она договорилась с твоим деканатом. Это зачтут как выездную практику. Официально. Джинни вскочила с дивана, опрокинув стопку конспектов. — Она… она позвонила в университет? Ради меня? — Ради меня, — мягко поправила Гермиона, подходя к подруге. — Она знает, что я буду нервничать перед стартами. И она знает, что ты — единственный человек, который может меня успокоить. Но она обставила это так, будто делает одолжение тебе. Джинни ошарашенно провела рукой по волосам. — Мерлин… Она чудовище, Гермиона. Великолепное, пугающее, влиятельное чудовище. Я поеду на Гран-при с Беллатрикс Блэк. Мой куратор по практике умрет от зависти. Она вдруг схватила Гермиону за плечи и встряхнула. — Ты понимаешь, что это значит? Она не просто тренирует тебя. Она строит вокруг тебя экосистему. Она тащит твою лучшую подругу в другую страну, просто чтобы тебе было комфортно. Гермиона кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Понимаю. — Это уже не просто спорт, подруга, — тихо сказала Джинни, глядя ей прямо в глаза. — Так не поступают с обычными ученицами. Так поступают с теми, кто… очень дорог. Гермиона отвела взгляд, посмотрев на черный пакет с альбомом Бернини. — Я знаю, Джин. Я знаю. Ты же знаешь, что у нас уже давно не про спорт. Вспомни Куршевель. Джинни тихо рассмеялась, обнимая подругу. — Особенно, когда Нарцисса очень невовремя вошла. Правда, что ты ее чуть профессором не назвала? — Заткнись и звони Астории. Нам ее адекватности и спокойствия будет не хватать, а тебе и подавно. У тебя есть своя группа поддержки, Джинн. Я безумно этому рада. — Ладно! — Джинни резко отстранилась, её лицо озарилось азартом. — Если я буду пресс-атташе, мне нужен деловой костюм. И диктофон. И, черт возьми, мне нужно выучить, как по-итальянски будет «без комментариев, госпожа Блэк не дает интервью»! Комната наполнилась суетой и смехом. Джинни начала выкидывать вещи из шкафа, планируя гардероб. А Гермиона села на край дивана, достала телефон и открыла чат с Беллатрикс. Она напечатала: «Спасибо. За Джинни. И за Бернини. Кофе был волшебным». Ответ пришел мгновенно, словно Беллатрикс держала телефон в руке. «Меньше сантиментов, Грейнджер. Если Уизли пропустит хоть одного журналиста ко мне в зону kiss-and-cry, я оставлю её в Колизее.

Б.Б.».

«Я приеду?» «У тебя 15 минут, чтобы собраться.

Б.Б.»

Гермиона улыбнулась и прижала телефон к груди. Джинни поняла ее без слов. — Возьми с собой коньки и конспекты. Утром тренировка. Я надеюсь, она не забудет накормить тебя завтраком с утра, — подруга села рядом и коротко обняла Гермиону. — Не забудь позвонить Астории. Гермиона металась по комнате, запихивая вещи в спортивную сумку с такой скоростью, словно сдавала норматив. Тяжелый альбом Бернини лег на дно, сверху — коньки в чехлах, тренировочная форма, смена белья и ноутбук с недописанным эссе. — Дыши, Грейнджер, — усмехнулась Джинни, наблюдая за этим ураганом. — Она не убьет тебя за опоздание на минуту. Максимум — заставит делать приседания на обочине. — Ты её не знаешь, — выдохнула Гермиона, застегивая молнию. Она схватила пальто, на ходу проверяя карманы. — Всё. Я побежала. Позвони Тори! Расскажи ей про Турин, пока она не легла спать. Ей понравится, что ты теперь «официальное лицо». — Уже набираю, — Джинни помахала ей телефоном, на экране которого высветилось имя «Астория 🐍». — Удачи! И… не забудь поесть! Дверь хлопнула. Джинни осталась одна в тишине квартиры, нарушаемой лишь гудками в трубке. — Алло? — раздался спокойный, чуть прохладный голос Астории Гринграсс. — Джинни? Уже поздно, что-то случилось? — Случилось, Тори, — Джинни откинулась на спинку дивана, чувствуя, как адреналин сменяется приятным предвкушением. — Доставай свой лучший планер. Твоя девушка теперь официальный пресс-атташе Беллатрикс Блэк на Гран-при в Италии. На том конце повисла пауза, а затем голос Астории потеплел, приобретая деловые нотки: — Италия? Пресс-атташе? Мерлин, Джиневра… Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется купить новый гардероб. Я не выпущу тебя к камерам в твоих любимых джинсах. Заезжай ко мне завтра. Будем делать из тебя леди. *** На улице было темно и сыро, но черный Aston Martin уже ждал, хищно щурясь фарами в туман. Гермиона распахнула дверь и буквально упала на пассажирское сиденье, запыхавшись. В салоне было тепло, играла тихая классическая музыка — что-то из Вивальди, кажется. Беллатрикс сидела, расслабленно откинувшись в кресле, одна рука небрежно лежала на руле. На ней была черная водолазка и кожаная куртка, делавшие её похожей не на тренера по фигурному катанию, а на рок-звезду или наемного убийцу. Она медленно повернула голову, окинув Гермиону оценивающим взглядом — от растрепанных волос до объемной сумки в ногах. — Двенадцать минут, — произнесла она, и в её голосе скользнуло удовлетворение. — Прогресс. Обычно ты копаешься дольше. — Я не хотела… заставлять ждать, — Гермиона перевела дыхание, пристегиваясь. Беллатрикс хмыкнула, выруливая на дорогу. Машина плавно набрала скорость, словно скользя по льду. — Ты взяла книгу? — Да. Она в сумке. — Хорошо. Потому что сегодня ты не будешь спать, Грейнджер. Мы будем разбирать «Экстаз святой Терезы». Я хочу, чтобы ты поняла, как показать кульминацию, не делая лишних движений. Гермиона посмотрела на профиль Беллатрикс, подсвеченный уличными фонарями. Острый нос, высокие скулы, тяжелые веки. — Спасибо за Джинни, — тихо сказала она. — Правда. Это… это очень много для меня значит. Беллатрикс не отрывала взгляда от дороги, но её пальцы чуть сильнее сжали руль. — Мне нужен порядок, — отрезала она. — Уизли — единственная, кто может заткнуть тебе рот, когда у тебя начинается паническая атака перед выходом на лед. А Гринграсс — единственная, кто может заставить Уизли выглядеть презентабельно. Я просто оптимизирую процессы. Это логистика, Грейнджер. Ничего личного. — Конечно, — Гермиона улыбнулась, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть эту улыбку. — Исключительно логистика. Как и кофе с миндальным круассаном. — Круассан был для энергии. Твои показатели глюкозы были отвратительными. — А Бернини? — рискнула спросить Гермиона, чувствуя, как сердце замирает в сладком ожидании. — Это тоже для показателей? Беллатрикс резко затормозила на красном светофоре и повернулась к ней. В полумраке салона её глаза казались абсолютно черными. Она протянула руку и, вместо ответа, провела костяшками пальцев по щеке Гермионы — медленно, едва касаясь, точно так же, как Аполлон касался Дафны на страницах того самого альбома. — Бернини — это для души, — прошептала она, и от этого низкого тембра у Гермионы по спине пробежали мурашки. — Потому что техника у тебя уже есть. Теперь мне нужно всё остальное. Загорелся зеленый. Беллатрикс убрала руку и вдавила педаль газа. Дорога до пентхауса прошла в том густом, наэлектризованном молчании, которое бывает громче любых слов. Гермиона чувствовала каждое движение Беллатрикс рядом: как её пальцы переключают передачи, как слегка хмурятся брови, когда кто-то слишком медленно перестраивается в соседнем ряду. В этом замкнутом пространстве автомобиля, отгороженном от холодного Лондона стеклом и металлом, воздух казался разряженным. Они поднялись на лифте в тишине. Когда двери открылись, впуская их в просторную, погруженную в полумрак квартиру, Беллатрикс не включила верхний свет. Только мягкая подсветка вдоль пола и огни ночного города, льющиеся через панорамные окна, освещали пространство. Беллатрикс бросила ключи на консоль с глухим звоном. — Пальто, — скомандовала она тихо, но так, что у Гермионы не возникло даже мысли сделать это самой. Беллатрикс подошла вплотную, и Гермиона замерла, ощущая знакомый аромат — тот самый, что был на шарфе, на подаренной книге, на самой коже Беллатрикс. Смесь дорогого табака, темного дерева и чего-то морозного. Беллатрикс медленно стянула с неё пальто, её руки скользнули по плечам, задержались на мгновение на шее, там, где билась жилка, и наконец отпустили. — Ты дрожишь, — констатировала она, вешая пальто в шкаф. — Не от холода. — От усталости, — солгала Гермиона, хотя знала, что Беллатрикс видит её насквозь. — Ложь. — Беллатрикс обернулась, и в полумраке её глаза сверкнули опасным блеском. — Ты дрожишь, потому что я рядом. И потому что ты не знаешь, что я сделаю дальше. Она прошла в гостиную, жестом указывая Гермионе на низкий диван. — Садись. Книгу сюда. Гермиона послушно опустилась на мягкую кожу, доставая тяжелый альбом. Беллатрикс опустилась рядом — не на диван, а на ковер, у ног Гермионы. Это нарушение иерархии — тренер у ног ученицы — было настолько неожиданным и интимным, что у Гермионы перехватило дыхание. Беллатрикс открыла альбом. Страницы зашелестели, открывая «Экстаз святой Терезы». Мраморные складки одежды, хаотичные и бурные, и лицо святой, запрокинутое в немом крике наслаждения, которое граничило с болью. — Смотри, — голос Беллатрикс упал до шепота. Она вела пальцем по глянцевой странице, очерчивая линию шеи статуи. — Видишь это? Это не молитва, Грейнджер. Это полная капитуляция. Она больше не владеет своим телом. Ангел пронзает её сердце, и она позволяет этому случиться. Беллатрикс подняла голову, глядя на Гермиону снизу вверх. В этом взгляде была бездна. — Твоя проблема на льду в том, что ты пытаешься контролировать каждый миллиметр своего движения. Ты думаешь головой. А здесь… — она медленно подняла руку и коснулась солнечного сплетения Гермионы, прямо через тонкую ткань свитера. — …здесь у тебя блок. Ты боишься отпустить контроль. Боишься, что если перестанешь держать себя, то рассыплешься. — Я боюсь упасть, — прошептала Гермиона. Её голос дрожал. Тепло ладони Беллатрикс проникало сквозь одежду, сжигая остатки самообладания. — Упасть — это не страшно. Страшно — не взлететь, потому что ты слишком крепко держишься за перила. Беллатрикс поднялась на колени, оказываясь лицом к лицу с Гермионой. Она взяла лицо девушки в свои ладони — жесткие, сильные ладони, которые могли удержать её на поддержке и могли разбить её сердце одним щелчком. — Я хочу видеть это выражение, — прошептала Беллатрикс, касаясь большим пальцем нижней губы Гермионы, слегка оттягивая её. — Не на статуе. На тебе. Когда ты будешь катать произвольную программу в Турине. Я хочу, чтобы ты забыла о судьях, о баллах, о Джинни с её диктофоном. Я хочу, чтобы ты каталась так, будто в тебе горит этот огонь. Будто ты плавишься. Гермиона подалась вперед, неосознанно, ведомая инстинктом. Её руки легли на плечи Беллатрикс, сжимая кожаную куртку. — Научи меня, — выдохнула она прямо в губы женщине. — Сделай со мной то, что Бернини делал с камнем. Убери всё лишнее. Уголок рта Беллатрикс дрогнул в едва заметной, торжествующей улыбке. — Это будет больно, моя милая. Искусство всегда требует жертв. — Я готова. Беллатрикс наклонилась и поцеловала её — не жадно, не грубо, а тягуче и властно, словно ставя печать собственности. В этом поцелуе был вкус кофе, вкус победы и обещание чего-то такого, от чего колени подгибались даже сидя. Она целовала так, как скульптор касается глины — уверенно, зная, что именно она хочет создать. Когда они отстранились, Гермиона дышала тяжело, её зрачки были расширены. Беллатрикс провела ладонью по её волосам, убирая их назад, открывая лоб. Гермиона не шелохнулась, даже когда Беллатрикс нависла над ней, закрывая собой свет ночного Лондона. — Ты уверена, Грейнджер? — голос Беллатрикс упал до опасного шепота. — Если я начну этот урок, мы не остановимся, пока я не сломаю твою защиту до основания. Обратной дороги к твоим учебникам и правилам не будет. Вместо ответа Гермиона протянула руку и коснулась холодной молнии на кожаной куртке Беллатрикс. Медленно, глядя прямо в черные глаза, она потянула «собачку» вниз. Звук расходящейся молнии показался оглушительным. — Я не хочу обратно, — выдохнула Гермиона. Беллатрикс хмыкнула — коротко, удовлетворенно. Одним резким движением она сбросила куртку, оставшись в черной водолазке, которая обтягивала её тело, как вторая кожа. Она опустилась на колени прямо на диван, по обе стороны от бедер Гермионы, загоняя её в ловушку из собственного тела. Тяжелый альбом Бернини соскользнул на пол с глухим стуком. Теория закончилась. — Тогда покажи мне, — скомандовала Беллатрикс. Её ладони легли на плечи Гермионы, вдавливая её в мягкую кожу дивана. Но в этот раз прикосновение было другим. Не корректирующим, не наказывающим. Оно было изучающим. Длинные пальцы Беллатрикс скользнули по шее, очерчивая линию челюсти, спустились к ключицам, скрытым под тканью свитера. — Ты напряжена, как струна, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь так низко, что её губы почти касались уха Гермионы. — Твое тело кричит о контроле. Отпусти его. Она потянула край свитера Гермионы вверх. Гермиона послушно подняла руки, позволяя раздеть себя. Прохладный воздух комнаты коснулся горячей кожи, но тут же сменился жаром рук Беллатрикс. Она не просто касалась. Она лепила. Её ладони скользили по ребрам Гермионы, пересчитывая их, словно проверяя прочность каркаса. Большие пальцы надавили на солнечное сплетение, выбивая воздух, заставляя Гермиону судорожно выдохнуть. — Дыши, — приказала Беллатрикс, покрывая открывшееся плечо влажными, горячими поцелуями. — Не смей задерживать дыхание. Вдох — это жизнь. Выдох — это смерть. Фигурное катание — это танец между ними. Гермиона запрокинула голову, чувствуя, как мир сужается до ощущений. Губы Беллатрикс на её шее, зубы, слегка прикусывающие нежную кожу над ключицей, — всё это вызывало электрические разряды, прошивающие позвоночник. Она выгнулась навстречу, инстинктивно ища большего контакта. — Вот так, — прорычала Беллатрикс, чувствуя этот отзыв. Она рывком притянула Гермиону к себе, вжимаясь своим телом в её, стирая границы. Поцелуй был яростным, глубоким, со вкусом полной капитуляции. Язык Беллатрикс властно исследовал рот Гермионы, подавляя, доминируя, забирая всё без остатка. Руки Гермионы запутались в густых, жестких кудрях Беллатрикс, притягивая её еще ближе, если это вообще было возможно. В этом хаосе ощущений, в запахе дорогих духов и собственной кожи, Гермиона вдруг поняла, о чем говорил Бернини. Это не было просто удовольствием. Это было растворение. Беллатрикс оторвалась от её губ, но лишь для того, чтобы спуститься ниже. Её пальцы сжали талию Гермионы с силой, которая завтра оставит синяки — метки собственницы. — Святая Тереза, — прошептала Беллатрикс, глядя на раскрасневшееся лицо Гермионы, на её полуприкрытые глаза и влажные губы. — Ты красива, когда перестаешь думать. Когда ты просто чувствуешь. Она провела ладонью от живота Гермионы вверх, к груди, накрывая её, чувствуя бешеное биение сердца под ладонью. — Это сердце должно биться для льда, — сказала Беллатрикс, глядя ей в глаза с пугающей серьезностью. — И для меня. Ни для кого больше. Ты понимаешь? — Да, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как слезы — не от боли, а от переизбытка чувств — наворачиваются на глаза. — Только для тебя. Беллатрикс удовлетворенно улыбнулась — улыбкой, в которой было столько же тьмы, сколько и обожания. Она снова наклонилась, целуя Гермиону в ямку между ключицами, и её руки скользнули ниже, расстегивая джинсы. — Сегодня я научу тебя, Грейнджер, — прошептала она в самую кожу, вызывая дрожь во всем теле девушки. — И когда ты выйдешь на лед в Турине, ты будешь помнить каждое моё прикосновение. Каждое движение. Ты расскажешь эту историю на льду, и они будут рыдать от восторга. Джинсовая ткань с шорохом скользнула вниз, и Гермиона почувствовала, как прохладный воздух комнаты обжег кожу, мгновенно сменяясь жаром ладоней Беллатрикс. Теперь между ними не осталось преград — ни грубой ткани, ни социальных ролей, ни страха. Только чистое, оголенное электричество. Беллатрикс не спешила. Для неё это было продолжением работы, только инструмент сменился. Она изучала тело Гермионы так же, как изучала лед перед прокатом — искала сколы, проверяла гладкость, оценивала потенциальную энергию. Её пальцы — длинные, с безупречным маникюром, но сильные, как сталь, — медленно поднялись от лодыжек вверх. Она очерчивала каждую мышцу, каждое сухожилие. — Здесь, — прошептала Беллатрикс, касаясь внутренней стороны бедра, заставляя Гермиону судорожно втянуть воздух. — Твоя сила. Твой толчок. Но здесь же и твой зажим. Ты держишь оборону даже сейчас. Она подняла взгляд. В темноте её глаза казались бездонными колодцами. — Разведи ноги, Грейнджер. Не для меня. Для себя. Позволь мне разбить этот лед. Гермиона повиновалась, чувствуя, как краска заливает лицо, шею, грудь. Это была уязвимость такого уровня, о котором она не читала ни в одной книге. Беллатрикс нависла над ней, опираясь на локти, и их тела соприкоснулись кожей. Контраст был ошеломляющим: горячая, пульсирующая кожа Гермионы и прохладная, гладкая, словно мрамор, кожа Беллатрикс. — Смотри на меня, — приказала Беллатрикс, когда её рука скользнула в самую суть, туда, где скапливался весь жар. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Первое прикосновение было подобно касанию лезвия конька — острое, точное, разрезающее реальность надвое. Гермиона выгнулась дугой, с её губ сорвался сдавленный стон, который тут же был поглощен поцелуем Беллатрикс. Но это был не поцелуй утешения. Беллатрикс целовала жестко, кусая нижнюю губу, требуя ответа, требуя звука. Движения руки Беллатрикс были ритмичными, уверенными, мастерскими. Она знала анатомию не хуже, чем знала физику вращений. Она играла на теле Гермионы, как на сложном инструменте, то замедляясь, дразня, едва касаясь самых чувствительных точек, то ускоряясь, вдавливая, заставляя бедра Гермионы инстинктивно искать этот ритм. — Чувствуешь? — хрипло спросила Беллатрикс, не прерывая движения. — Это не формула. Это хаос. Впусти его. В голове Гермионы всё смешалось. Образ святой Терезы из альбома на полу наложился на её собственные ощущения. Золотые стрелы, боль, сладость, невозможность сделать вдох. Она чувствовала, как контроль, за который она цеплялась всю жизнь, ускользает, как песок сквозь пальцы. — Белла… — имя сорвалось с губ как мольба. — Да, — прорычала Беллатрикс ей в шею, усиливая напор. — Ещё. Дай мне это. Дай мне свою истерику. Мир сузился до одной точки. До движения пальцев Беллатрикс. До тяжести её тела сверху. Гермиона больше не была в Лондоне, не была студенткой. Она была натянутой тетивой, готовой лопнуть. Напряжение нарастало волнами, каждая следующая была выше предыдущей, захлестывая с головой. — Отпусти! — скомандовала Беллатрикс голосом, который Гермиона привыкла слышать на катке перед сложнейшим прыжком. И Гермиона послушалась. Это было похоже на идеальный четверной аксель — момент полной невесомости, когда ты зависаешь в воздухе, а потом мир взрывается овациями. Только овациями здесь была пульсация крови в ушах и собственное тело, сжимающееся в спазмах наслаждения. Она вцепилась ногтями в плечи Беллатрикс, оставляя отметины, и закричала, заглушая крик в плече своей мучительницы и спасительницы. Её трясло. Волны удовольствия накатывали одна за другой, вымывая из сознания мысли, страхи, уравнения. Осталась только пустота — звенящая, чистая, блаженная. Беллатрикс не отстранилась. Она держала её крепко, пережидая шторм, гладила по мокрой от испарины спине, успокаивая дыхание. Теперь её прикосновения были мягкими, почти нежными. — Вот так, — тихо произнесла она, целуя Гермиону в висок, где бешено билась жилка. — Видишь? Ты не рассыпалась. Ты стала цельной. Гермиона лежала, тяжело дыша, уткнувшись носом в изгиб шеи Беллатрикс. Запах табака и холода теперь казался самым родным запахом на свете. Тело было ватным, но в этой слабости чувствовалась новая, незнакомая сила. — Это было… — начала Гермиона, но голос сорвался. — Это было искусство, — закончила за неё Беллатрикс. Она перекатилась на бок, увлекая Гермиону за собой, не размыкая объятий. — Запомни это состояние. Эту точку невозврата. В Турине, когда выйдешь на лед, ты должна будешь пережить это снова. Перед тысячами людей. Она приподняла подбородок Гермионы, заглядывая в её затуманенные глаза. — Теперь ты понимаешь Бернини, Грейнджер? Гермиона слабо улыбнулась, проводя рукой по спутанным черным кудрям. — Кажется, я начинаю понимать. — Отлично. — Беллатрикс прикрыла глаза, и на мгновение маска железной леди спала, открывая просто женщину, нашедшую свой покой. — Диван — это для эскизов, — вдруг произнесла Беллатрикс, разрывая тишину. Её голос звучал низко, с хрипотцой, которая действовала на нервы лучше любого кофеина. — Для черновиков. А чистовик мы будем писать в другом месте. Она поднялась с грацией пантеры, не обращая внимания на собственную наготу, которая в полумраке пентхауса выглядела как ожившая античная статуя, только высеченная из обсидиана, а не из мрамора. Протянув руку, она рывком подняла Гермиону на ноги. Ноги девушки подогнулись, но сильная рука тут же обхватила её за талию, удерживая. — Идти можешь? — усмехнулась Беллатрикс, касаясь губами её виска. — Или мне нести тебя, как трофей? — Могу, — выдохнула Гермиона, хотя тело казалось невесомым, чужим, переполненным новой, вибрирующей энергией. Они прошли в спальню. Здесь царила та же атмосфера строгости и роскоши: огромная кровать, застеленная темным бельем, минимум мебели и окно во всю стену, открывающее вид на спящий, равнодушный город. Лунный свет падал на кровать широкой полосой, превращая шелковые простыни в подобие ледяной арены. Беллатрикс толкнула Гермиону на кровать. Девушка упала на прохладный шелк, и этот контраст с горячей кожей заставил её вздрогнуть. Беллатрикс тут же накрыла её собой, не давая опомниться. — Урок второй, Грейнджер, — прошептала она, нависая сверху. Её волосы создали темный занавес, отрезая их от всего мира. — Выносливость. Произвольная программа длится четыре минуты. Ты не можешь сгореть на первой же минуте. Ты должна уметь распределять этот огонь. Она поцеловала Гермиону — медленно, глубоко, тягуче. Если на диване это был шторм, то здесь началось подводное течение — мощное, неостановимое, затягивающее на глубину. Беллатрикс двигалась так, словно ставила хореографию. Её руки скользили по бедрам Гермионы, поднимаясь к талии, очерчивая изгиб позвоночника. Она знала каждое напряжение мышц своей ученицы, каждую травму, каждую слабость — и теперь превращала эти знания в инструменты наслаждения. — Обними меня ногами, — скомандовала она шепотом. — Крепче. Как на поддержке. Не бойся меня сломать. Гермиона повиновалась, скрещивая лодыжки на пояснице Беллатрикс, притягивая её к себе так близко, что, казалось, их сердца бились в одной грудной клетке. Трение кожи о кожу рождало электричество. Беллатрикс начала двигаться, медленно, втираясь в Гермиону, дразня, заставляя искать этот ритм. — Чувствуешь разницу? — шептала она, кусая мочку уха Гермионы, пока её рука ласкала грудь девушки, сжимая и отпуская в такт движениям. — Там была вспышка. Здесь — горение. Ты должна научиться тлеть, Грейнджер. Тлеть так, чтобы лед под тобой плавился, но ты не сгорала дотла. Гермиона задыхалась. Ощущения были не такими острыми, как в первый раз, но они были глубже, объемнее. Они разливались по венам тяжелым, сладким золотом. Она смотрела в лицо Беллатрикс — искаженное страстью, властное, прекрасное — и понимала, что готова отдать ей всё. Не только медали. Душу. — Беллатрикс… — стон сорвался с губ, когда рука Беллатрикс снова скользнула вниз, но теперь движения были мягкими, круговыми, мучительно медленными. — Смотри на меня, — потребовала Беллатрикс, перехватывая её взгляд. — Не закрывай глаза. Закрепляем материал. Ты — здесь. Со мной. В этой постели. И ты принадлежишь мне. Скажи это. — Я принадлежу тебе, — выдохнула Гермиона, и слова эти были правдивее любой клятвы. Беллатрикс ускорила темп. Её пальцы двигались внутри и снаружи, создавая симфонию ощущений, от которой Гермиона начала терять связь с реальностью. Она выгибалась навстречу, её ногти впивались в спину Беллатрикс, оставляя длинные полосы. Это было похоже на долгую, изматывающую дорожку шагов в конце программы, когда сил уже нет, но ты двигаешься на чистой воле и вдохновении. И когда волна накрыла их во второй раз, она была сокрушительной. Гермиона вскрикнула, откидывая голову назад, всё её тело содрогнулось в сладкой агонии. Беллатрикс прижалась к ней всем весом, целуя шею, плечи, губы, впитывая эту дрожь, забирая этот крик себе. Они долго лежали в тишине, переплетенные конечностями, мокрые, опустошенные, но счастливые. Лунный свет сместился, освещая теперь их лица. Беллатрикс лениво провела рукой по волосам Гермионы, убирая прилипшую прядь со лба. — Вот теперь, — промурлыкала она, устраиваясь удобнее и притягивая Гермиону к себе под бок, как любимую игрушку, — материал закреплен. — Высший балл за технику, Беллатрикс, — Гермиона положила голову ей на грудь, слушая, как постепенно успокаивается сердцебиение той, кого боялся весь спортивный мир. — Мы всё еще едем в Турин? — сонно пробормотала она, чувствуя, как веки тяжелеют. — Едем, — зевнула Беллатрикс, накрывая их одеялом. — Но если ты завтра опоздаешь на лед хоть на минуту, Грейнджер, я заставлю тебя бегать кросс вокруг Колизея. — Колизей в Риме, — улыбнулась Гермиона в её теплую кожу. — Значит, побежишь до Рима. Спи. И в объятиях своего тренера, своего скульптора и своего личного демона, Гермиона наконец провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Утро в пентхаусе началось со звука, который Гермиона ненавидела больше всего на свете — резкого визга раздвигаемых автоматических штор. Она поморщилась и попыталась перевернуться на другой бок, но обнаружила, что прижата к матрасу тяжелой рукой, лежащей у неё на талии. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули мгновенно — жаркие, яркие, заставляющие щеки вспыхнуть даже во сне. Она лежала спиной к груди Беллатрикс, чувствуя её ровное, глубокое дыхание на своей шее. Мир был идеальным ровно три секунды. Беспощадный солнечный свет залил комнату, превращая уютный полумрак в операционную. Гермиона с шипением зарылась лицом в подушку, пытаясь исчезнуть, а Беллатрикс рядом издала глухой рык, больше похожий на звук раненого зверя. — Подъем, — голос Андромеды Тонкс был сухим и стерильным, как бинт. — Солнце в зените, а у вас режим нарушен на четыре часа. Гермиона рискнула приоткрыть один глаз. Андромеда стояла у окна, в безупречном бежевом пальто, с идеально уложенными волосами, стаканчиком кофе из «Starbucks» в одной руке и пакетом свежей выпечки в другой. Она выглядела как олицетворение порядка и утренней свежести, что создавало убийственный контраст с душным, пропитанным запахами секса и сна полумраком спальни. Она смотрела на кровать, где две фигуры сплелись в клубок из конечностей и простыней, с выражением абсолютного профессионального безразличия. — Энди, — прохрипела Беллатрикс, с трудом отрывая голову от подушки. Её глаза метали молнии, несмотря на сонливость. — У тебя есть ровно пять секунд, чтобы объяснить, почему ты здесь, прежде чем я запущу в тебя ночником. — Я твой личный врач и врач Грейнджер, раз уж она в нашей семье, Белла. У меня ключи, — невозмутимо ответила Андромеда, подходя к кровати вплотную. Она бесцеремонно дернула за край одеяла, оценивая состояние кожи Гермионы. Гермиона пискнула и попыталась прикрыться, чувствуя, как краска заливает всё тело. Беллатрикс резко села, плюнув на то, что одеяло сползло до пояса, обнажая её грудь. Она зло посмотрела на сестру, откидывая спутанные волосы с лица. — Слушай, это что, какой-то новый фетиш? — ядовито процедила она. — У вас с Нарциссой стоит какой-то гребаный маячок на Грейнджер? Почему каждый раз, когда эта девочка оказывается в моей постели без одежды, одна из моих сестер считает своим долгом материализоваться в дверях? Вы что, составляете график дежурств? «Понедельник — Цисси читает морали, среда — Энди проверяет рефлексы»? Гермиона издала задушенный звук, подавляя смех и мечтая превратиться в пыль. Андромеда даже не моргнула. Она лишь слегка приподняла бровь, глядя на сестру поверх очков. — Если бы ты отвечала на телефонные звонки Федерации, нам бы не приходилось проверять, живы вы или просто… заняты анатомией, — спокойно парировала она. — И, судя по количеству гематом на шее Гермионы, мой визит вполне оправдан. Андромеда наклонилась ближе к девушке, которая замерла как кролик перед удавом. — Поверни голову, — скомандовала она тоном врача, проводящего осмотр. — М-да. Множественные кровоизлияния в мягкие ткани. Белла, я понимаю, страсть и всё такое, но если она выйдет на лед с шеей такого цвета, судьи снимут баллы за «неэстетичный вид». Или решат, что ты её душишь. Что, впрочем, недалеко от истины. — Она в порядке, — буркнула Беллатрикс, но уже менее агрессивно. — Это решать мне, — отрезала Андромеда. Она выпрямилась и постучала стилусом по планшету. — До Турина три недели. Три, Белла. Это пиковый цикл. А у твоей спортсменки тремор рук и, я уверена, пульс зашкаливает не от нагрузок на льду. Она достала из кармана тюбик мази и блистер с таблетками, бросив их на тумбочку. — Троксевазин. Мазать каждые четыре часа. И магний, двойную дозу. Сегодня никаких тренировок. — Что? — возмутилась Беллатрикс. — У нас прогон произвольной! — У неё мышечное истощение, — Андромеда окинула их выразительным взглядом, задерживаясь на разбросанном белье. — И очевидный недосып. Если ты погонишь её на лед сегодня, она сломает лодыжку на первом же тройном акселе. Я выписываю ей постельный режим. Андромеда направилась к двери, аккуратно перешагнув через джинсы Гермионы. — И под «постельным режимом», Белла, я имею в виду сон. А не то, чем вы занимались последние восемь часов. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась и добавила с легкой ухмылкой: — И скажи спасибо, что пришла я, а не Цисси. Она бы уже вызывала экзорциста, увидев этот бардак. Проветрите комнату, здесь пахнет грехом и дорогими духами. Дверь закрылась. Беллатрикс со стоном упала обратно на подушки, закрывая лицо рукой. — Ненавижу свою семью, — пробормотала она. — Грейнджер, дай мне ту мазь. Будем спасать твою репутацию перед судьями. Гермиона простонала в подушку, всё ещё не в силах поднять голову. Её лицо горело так, что, казалось, от него можно было прикуривать. — Я не могу поверить… — пробормотала она глухо. — Она проверяла мои рефлексы. В твоей постели. Голая. Я больше никогда не смогу смотреть ей в глаза. Беллатрикс фыркнула, откручивая крышку тюбика с мазью. Резкий запах лекарства смешался с ароматом дорогого кофе и их собственных тел. — О, брось. Энди видела вещи и похуже, поверь мне. Однажды она вправляла Сириусу вывихнутое плечо прямо на барной стойке в гей-клубе в Сохо. Твои засосы на шее для неё — просто педиатрия. Она похлопала Гермиону по бедру, требуя внимания. — Перевернись. И перестань изображать умирающего лебедя, эта роль у нас рассматривается для короткой программы. Гермиона неохотно перевернулась на живот, подложив руки под подбородок. Она посмотрела на Беллатрикс, которая выдавила прозрачный гель на пальцы, и в её взгляде читалась смесь ужаса и обреченности. Беллатрикс усмехнулась, её глаза весело блеснули. — Знаешь, Грейнджер, смотри на это с позитивной стороны. Ты пережила лекцию о морали от Нарциссы и медицинское освидетельствование от Андромеды. И всё это — находясь со мной в спальне. Холодные пальцы с мазью коснулись чувствительной кожи на шее, заставляя Гермиону вздрогнуть, но Беллатрикс тут же начала втирать гель мягкими, уверенными движениями. — Считай, что ты прошла обряд инициации, — продолжила она с ехидной ухмылкой. — Теперь ты официально принята в семью Блэк. Мы обычно не пускаем посторонних дальше прихожей, но раз уж мои сестры начали составлять график визитов к нам в постель… жди приглашения на рождественский ужин. Нарцисса, вероятно, подарит тебе набор серебряных столовых приборов или яд. С ней никогда не угадаешь. Гермиона невольно фыркнула, хотя смех вышел нервным. — Это должно меня успокоить? Твоя семья — это… это стихийное бедствие. — Мы — шторм, детка. И ты теперь в самом центре циклона, — Беллатрикс наклонилась ниже, обжигая ухо шепотом, и провела намазанным пальцем по ключице, где расцветал особенно яркий синяк. — Но тебе ведь нравится шторм? Гермиона прикрыла глаза, чувствуя, как под уверенными руками тренера напряжение начинает отпускать мышцы. Стыд медленно уступал место другому чувству — странному, теплому ощущению принадлежности. Даже если эта принадлежность была такой безумной. — Шторм мне нравится, — тихо призналась она. — Но мне нужно выиграть Гран При, Беллатрикс. А не умереть от стыда перед твоими сестрами. — Выиграешь, — спокойно, без тени сомнения произнесла Беллатрикс, переходя к массажу плеч. — Энди права в одном: тебе нужен отдых. Сегодня мы будем лежать, есть пиццу прямо в постели и смотреть записи выступлений русских фигуристок, чтобы разобрать их ошибки. Она скользнула ладонями ниже, по позвоночнику, и Гермиона выдохнула. — Доктор прописал постельный режим, Грейнджер. А я, как ответственный тренер, обязана следить за выполнением предписаний. Строго.