Ледяная симфония / Symphony of Ice

Северный зал. Понедельник, 06:00. Северный хореографический зал в это время суток напоминал храм: высокие окна, за которыми еще чернела зимняя ночь, зеркала во всю стену, отражающие лишь скупой свет дежурных ламп, и гулкая тишина, которую нарушало только их дыхание. Гермиона лежала на коврике, выполняя растяжку. Левая нога была вытянута вперед, правая согнута. Она осторожно наклонялась к стопе, прислушиваясь к ощущениям в бедре. Острая, пульсирующая боль ушла, оставив после себя лишь тупое, ноющее эхо, напоминающее о себе только при резких движениях. Сам синяк, еще в пятницу пугавший чернотой, теперь расцвел желто-зелеными разводами, словно увядающий цветок. — Не торопись, — голос Беллатрикс прозвучал прямо над ухом. Она не стояла в центре зала со скрещенными руками, как обычно делала на групповых занятиях. Она была рядом, опустившись на колени на соседний мат. На ней был черный тренировочный костюм, облегающий тело как вторая кожа, волосы собраны в строгий, высокий хвост. Ни грамма макияжа, только чистая, резкая красота. Беллатрикс положила ладонь на поясницу Гермионы, чуть надавливая, помогая углубить наклон. — Тянет? — спросила она деловито, но ее пальцы, скользнувшие чуть ниже, на крестец, выдавали совсем не тренерский интерес. — В связках — да. Ушиб молчит, — выдохнула Гермиона, стараясь максимально расслабиться под этими руками. — Хорошо. Попробуй шпагат. Медленно. Я держу. Гермиона сменила позу. Она начала осторожно разъезжаться в поперечный шпагат, опираясь на локти. Это было самым сложным испытанием для поврежденного бедра. Беллатрикс мгновенно оказалась сзади. Ее руки легли на бедра Гермионы — жестко, фиксируя таз, не давая ему «гулять», но при этом удивительно бережно контролируя давление на левую сторону. — Дыши, Грейнджер, — скомандовала Блэк тихо. — Не зажимайся. Если почувствуешь хоть малейший прострел — стоп. — Я могу ниже, — упрямо процедила Гермиона, чувствуя, как мышцы дрожат от напряжения. — Я знаю, что можешь. Но не сегодня. Беллатрикс чуть усилила давление ладоней, но не для того, чтобы прижать её к полу, а наоборот — поддерживая, принимая часть веса на свои руки. Это было странное чувство: висеть в сантиметрах от пола, полностью доверяя свои мышцы и сухожилия ей. Гермиона повернула голову, встречаясь взглядом с Беллатрикс. В зеркале напротив отражалась их странная скульптурная композиция: Гермиона в растяжке и нависающая над ней темная фигура тренера, чьи руки на бедрах ученицы выглядели собственническим клеймом. — Цвет меняется, — заметила Беллатрикс, глядя на оголенный участок кожи под короткими шортами Гермионы. — Желтеет. Значит, сходит. — Благодаря твоей мази, — напомнила Гермиона. — Благодаря твоему упрямству и моей гениальности, — усмехнулась Беллатрикс. Она убрала руки, позволяя Гермионе медленно собраться и сесть на пятки. Беллатрикс протянула ей бутылку с водой, которую принесла с собой. — Еще десять минут партера, потом станок. На лед выйдем в семь, пока там пусто. — Она сделала паузу, убирая выбившуюся прядь за ухо Гермионы — мимолетное, почти невидимое касание. — Ты молодец. Восстановилась быстрее, чем я рассчитывала. От этой скупой похвалы внутри у Гермионы стало теплее, чем от разогретых мышц. — Я не хотела пропускать тренировки. — Ты не хотела разочаровывать меня, — поправила её Беллатрикс, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы помочь встать. — И у тебя получилось. А теперь — к станку. Работаем над выворотностью. Гермиона вложила свою ладонь в ее — сухую, горячую и сильную. Рывок вверх был легким. На секунду, когда они оказались лицом к лицу, Беллатрикс задержала ее руку в своей чуть дольше положенного, большим пальцем погладив запястье там, где бился пульс. — Идеально, — прошептала она, глядя в глаза, а не на ноги. А затем магия рассеялась. Беллатрикс развернулась и хлопнула в ладоши, снова становясь Тренером Блэк. — Живее, Грейнджер! Батман тандю, первая позиция. Спину держать! Понедельник начался. И он был прекрасен. 8:20 утра. Парковка у спорткомплекса. Утренний город уже гудел пробками и суетой, но воздух после ледовой арены казался Гермионе слишком теплым и густым. Она поправила лямку рюкзака, чувствуя приятную усталость в мышцах. Бедро напоминало о себе лишь легким натяжением — разминка и лед пошли на пользу. Беллатрикс вышла следом, на ходу застегивая пальто. Она была мрачнее тучи, и Гермиона знала почему. Телефон в руке тренера вибрировал без остановки. — Ненавижу бюрократов, — выплюнула Беллатрикс, сбрасывая очередной вызов. — Гамп и его свора решили, что им срочно нужно обсудить списки сборной. Она резко остановилась у края тротуара, поворачиваясь к Гермионе. В её глазах, обычно сосредоточенных только на технике прыжков, сейчас горел холодный огонь раздражения, смешанный с беспокойством. — Слушай меня внимательно, Грейнджер. В следующие выходные будут контрольные прокаты. Неофициальные, закрытые. Только для верхушки Федерации. У Гермионы перехватило дыхание. — Они хотят видеть меня? — Они хотят видеть, на что я трачу лед и время, — жестко отрезала Беллатрикс, но тут же смягчилась, заметив, как напряглись плечи девушки. Она шагнула ближе, вторгаясь в личное пространство, и поправила шарф на шее Гермионы — жест, который со стороны мог показаться просто заботой наставника, но на деле был интимным присвоением. — Они слышали о твоей травме. Хотят убедиться, что ты не списанный материал. Я еду туда сейчас, чтобы заткнуть им рты документами и графиками. Твоя задача — не думать об этом. Твоя задача — университет. — Я справлюсь, — твердо сказала Гермиона, глядя ей в глаза. — Я знаю. Иначе я бы не тратила на тебя ни секунды, — уголок губ Беллатрикс дрогнул в намеке на улыбку. — Я не могу тебя отвезти. Если я опоздаю, Гамп решит, что я потеряла хватку. — Я доберусь на мет… — Еще чего, — фыркнула Беллатрикс. — Смотри прямо. Гермиона проследила за ее взглядом. К бордюру, бесшумно шурша шинами, подкатил серебристый «Бентли». Стекло с пассажирской стороны плавно опустилось, являя миру безупречную укладку и спокойную улыбку Нарциссы Малфой. — Доброе утро, — произнесла она мягким голосом, который, казалось, вообще не подходил для этого сумасшедшего утра. — Цисси подбросит тебя, — констатировала Беллатрикс, открывая заднюю дверь машины, словно швейцар. — Ей все равно скучно, а Драко уже уехал. Гермиона перевела взгляд с роскошного авто на Беллатрикс. — Спасибо. Беллатрикс наклонилась к ней, якобы чтобы проверить, хорошо ли застегнут рюкзак, и шепнула на ухо, обдав горячим дыханием: — Учись хорошо. Вечером проверю конспекты. И ногу. Прежде чем Гермиона успела покраснеть, Беллатрикс уже отстранилась, хлопнула ладонью по крыше «Бентли» в знак прощания сестре и стремительно направилась к своему черному внедорожнику, стоявшему в другом ряду. Гермиона скользнула в салон, где пахло дорогим парфюмом и кожей. — Привет, Гермиона, — Нарцисса обернулась с переднего сиденья, оглядывая ее цепким, но добрым взглядом. — Выглядишь бодрее, чем я ожидала после выходных с моей сестрой. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток. — Доброе утро, Нарцисса. Спасибо, что забрали. Я правда могла бы… — Глупости, — отмахнулась Нарцисса, изящно поворачивая руль. — Мне по пути. К тому же, Беллатрикс позвонила мне в семь утра и пригрозила, что если ты поедешь на автобусе и тебя там толкнут, она сожжет Лондон. А я люблю этот город. Гермиона улыбнулась, расслабляясь в мягком кресле. — Она… очень заботится. По-своему. — О, я знаю, — голос Нарциссы стал серьезнее. Она бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Как бедро? Мазь помогла? — Да, очень. Синяк пожелтел, боль почти ушла. Спасибо вам большое за неё. Астория писала, что это вы передали. — Китайская медицина творит чудеса, когда традиционная предлагает только лед и покой, — кивнула Нарцисса. — Белла сказала, Федерация хочет устроить смотр? — В следующие выходные. Нарцисса задумчиво постучала пальцами по рулю. — Гамп старый интриган. Он боится Беллу, но еще больше он боится упустить талант. Если они вызвали вас, значит, ставки высоки. Но не волнуйся, — она улыбнулась отражению Гермионы в зеркале. — Белла сейчас устроит им такой разнос в кабинете, что к выходным они будут смотреть на твой прокат, затаив дыхание, и бояться моргнуть. Гермиона посмотрела в окно, на мелькающие здания Лондона. Мысль о том, что где-то там, в высоком кабинете, Беллатрикс прямо сейчас сражается за неё словами и авторитетом, придавала сил не меньше, чем утренняя тренировка. — Я готова, — тихо сказала она. — Я не сомневаюсь, милая, — отозвалась Нарцисса, сворачивая к университету. — Просто помни: ты катаешься не для них. Ты катаешься для себя. И, немного, для неё. Этого достаточно. «Бентли» мягко затормозил у главного входа, привлекая внимание скучающих студентов, куривших у крыльца. Нарцисса заглушила двигатель и бросила быстрый взгляд в зеркало, проверяя безупречность своей укладки. — Готова к граниту науки? — с легкой улыбкой спросила она. — Всегда, — отозвалась Гермиона, подхватывая рюкзак. Как только дверь машины открылась, атмосфера изменилась. Нарцисса Малфой, заботливая сестра и водитель, исчезла. На её месте появилась Профессор Малфой — преподаватель кафедры истории искусств и античной культуры, чьи лекции славились такой же холодной блестящей строгостью, как и она сама. Они вошли в здание вместе. Стук каблуков Нарциссы по мраморному полу эхом разносился по коридору, заставляя студентов расступаться. Гермиона шла рядом, стараясь держаться уверенно, хотя чувствовала на себе десятки любопытных взглядов. Появление студентки в компании самого строгого профессора факультета, да еще и приехавшей с ней на одной машине, было событием дня. Они вошли в поточную аудиторию ровно за две минуты до звонка. Шум разговоров мгновенно стих, но тут же возобновился шепотками. Нарцисса направилась к кафедре, на ходу доставая из кожаной папки план лекции. Гермиона начала подниматься по ступенькам амфитеатра к своему обычному месту в третьем ряду. И тут тишину прорезал насмешливый голос с задних рядов. Это был Кормак Маклагген, местный «золотой мальчик», который считал, что статус его отца позволяет ему всё. — Эй, Грейнджер! — громко крикнул он, откидываясь на спинку стула. — Сначала тренер Блэк, теперь профессор Малфой… Ты что, решила собрать флеш-рояль из сестер Блэк? Смотри не надорвись, коллекционерка! Аудитория замерла. Кто-то нервно хихикнул, но большинство испуганно уставились на кафедру. Гермиона застыла на ступеньке, чувствуя, как к щекам приливает жар. Она сжала лямку рюкзака, готовясь огрызнуться, но не успела. Стук папки о деревянную кафедру прозвучал как выстрел. Нарцисса не кричала. Она даже не повысила голос. Она просто медленно сняла очки в тонкой оправе и посмотрела на задние ряды. Её взгляд был таким холодным, что, казалось, температура в аудитории упала на десять градусов. — Мистер Маклагген, — произнесла она. Голос был тихим, бархатным, но каждое слово падало в тишину тяжелым камнем. — Встаньте, будьте любезны. Кормак, растеряв половину своей спеси, медленно поднялся. Ухмылка сползла с его лица, сменившись выражением нашкодившего школьника. — Я нахожу удивительным, — продолжила Нарцисса, глядя на него как на неприятное насекомое, — как избирательно работает ваш мозг. Вы демонстрируете поразительную осведомленность о генеалогическом древе моей семьи и социальных связях мисс Грейнджер. Она сделала паузу, обходя кафедру и делая несколько шагов к рядам студентов. — Однако, когда дело доходит до отличий между ранним Ренессансом и барокко в вашей последней курсовой работе, ваш интеллект почему-то демонстрирует признаки глубокой комы. По аудитории прокатился сдавленный смешок, который тут же затих под взглядом Нарциссы. — Если бы вы, мистер Маклагген, — она чеканила каждое слово, — тратили хотя бы десятую долю той энергии, которую вы расходуете на плоские остроты и сплетни, на развитие собственного кругозора, возможно, мне не пришлось бы ставить вопрос о вашем отчислении за академическую неуспеваемость перед деканатом на этой неделе. Лицо Кормака пошло красными пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Нарцисса его перебила, даже не повышая тона: — Садитесь. И молитесь всем известным вам богам, чтобы на сегодняшнем семинаре я не спросила вас. Потому что, в отличие от моей сестры, я не разбиваю людям ноги. Я уничтожаю их будущее. Она изящно развернулась на каблуках и вернулась к кафедре. — Итак, тема сегодняшней лекции: «Эстетика насилия в искусстве Древнего Рима». Мисс Грейнджер, займите свое место. Гермиона, с трудом сдерживая торжествующую улыбку, села за парту. Она поймала взгляд Нарциссы — всего на долю секунды. В голубых глазах профессора мелькнула искра сообщничества. Маклагген до конца пары сидел тише воды, боясь даже вздохнуть. 10:35. Аудитория 304. Семинар по психологии и философии. Вместо педантичного Хантера, который никогда не опаздывал, дверь распахнулась от пинка. В аудиторию ввалился мужчина, от которого за версту разило дорогим виски и табаком. Рудольфус Лестрейндж. В академических кругах его знали как «блестящего, но нестабильного» приглашенного лектора. В кругах, близких к Беллатрикс, его знали как ее бывшего мужа и человека, чья репутация была чернее, чем его душа. Он небрежно бросил кожаный портфель на стол Хантера, сбив аккуратную стопку книг на пол. Даже не посмотрел на них. — Хантер приболел, — его голос был тягучим, скрежещущим, как гравий под колесами. — Нервный срыв или что-то вроде того. Скука его доконала. Я его заменяю. Лестрейндж обвел аудиторию мутным, тяжелым взглядом. Его лицо было одутловатым, глаза покрасневшими, а верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая дряблую шею. Он выглядел как человек, который не ложился спать трое суток, и это делало его непредсказуемым. — Тема занятия… — он взял листок с планом Хантера, скомкал его и швырнул в урну. — К черту тему. Поговорим о природе подчинения. О том, почему одни рождены держать хлыст, а другие — подставлять спину. Он медленно двинулся вдоль рядов. Студенты вжимались в спинки стульев. От Лестрейнджа исходила аура агрессии и какой-то липкой, грязной опасности. Он остановился возле Гермионы. Его тень накрыла её стол. — Грейнджер, — протянул он, словно выплюнул что-то гадкое. — Я слышал, ты теперь новая любимая игрушка моей дорогой бывшей супруги. В аудитории повисла звенящая тишина. Все знали, что Беллатрикс — тренер Гермионы, но Лестрейндж извратил это одним тоном голоса, превратив спорт в нечто пошлое. Гермиона медленно подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но она помнила: не показывать страх. — Я тренируюсь у мисс Блэк, сэр. — «Мисс Блэк», — передразнил он, кривя губы в ухмылке. Он наклонился ниже, опираясь кулаками о её парту, вторгаясь в личное пространство. Запах перегара стал невыносимым. — Белла не берет учеников, Грейнджер. Она берет жертв. Его взгляд скользнул по её плечам, задержался на шее, где виднелся край спортивного тейпа. — Вижу, она уже взялась за тебя всерьез. Хромаешь? — он усмехнулся, и эта усмешка была омерзительной. — Белла любит ломать красивые вещи. Ей нравится звук хрустящих костей и вид синяков на молодом теле. Скажи мне, отличница, тебе нравится, когда тебе делают больно? Это часть твоего «образования»? Кто-то из парней на задних рядах нервно хохотнул. Гермиона сжала ручку так, что побелели костяшки. Это была не провокация Хантера. Это было унижение. — Моя физическая форма касается только спорта, профессор, — процедила она ледяным тоном. — И это не тема семинара по философии. Лестрейндж рассмеялся — громко, лающе. — О, это именно философия, деточка. Философия власти. — Он протянул руку и нагло, одним пальцем, провел по её щеке. Гермиона дернулась, отшатнувшись. — Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, она сделает из тебя чемпионку? Она выжмет тебя досуха, как лимон, и выбросит на помойку, как выбросила меня. Как выбрасывает всех. Он резко выпрямился, его лицо исказила гримаса ненависти. — Ты для неё никто. Расходный материал. Мясо. И когда она закончит, от тебя останется только мокрое место. Он отошел от её парты, пнув ножку стула сидящего рядом студента. — А теперь достали листочки. Пишем эссе. Тема: «Психология жертвы: почему мы любим своих палачей». У вас двадцать минут. Кто напишет чушь — вылетит с курса. Лестрейндж рухнул на стул преподавателя, закинул ноги на стол и достал из кармана плоскую фляжку, не стесняясь никого. Гермиона сидела, глядя в пустой лист. Её трясло от омерзения и ярости. Щека, которой он коснулся, горела, словно её облили кислотой. Ей хотелось вскочить, выбежать отсюда, позвонить Беллатрикс… Но она знала, что именно этого он и ждет. Слабости. Она сделала глубокий вдох. Беллатрикс учила держать удар. Гермиона взяла ручку и начала писать. Резко, нажимая на бумагу так, что она почти рвалась. Это будет лучшее эссе в истории этого проклятого университета. И оно будет о нём. Двадцать минут прошли как в тумане, состоящем из скрежета ручки по бумаге и тяжелого дыхания Лестрейнджа, который продолжал прикладываться к фляжке. Гермиона поставила финальную точку с такой силой, что чуть не порвала лист. Она перечитала последнее предложение. Это было жестоко. Это было правдиво. Это было именно то, что требовалось. Она встала первой. Стул скрипнул в тишине аудитории, заставив нескольких студентов вздрогнуть. Лестрейндж лениво приоткрыл один глаз, наблюдая, как она идет к кафедре. Гермиона подошла вплотную. Запах дорогого виски вперемешку с перегаром ударил в нос, вызывая тошноту, но лицо её оставалось каменным. Она не положила листок на край стола. Она положила его прямо поверх его ботинок, которые он так и не убрал с полированной поверхности. — Ваше эссе, — произнесла она ровным голосом. Лестрейндж медленно убрал ноги, выдергивая листок из-под подошвы. На бумаге остался грязный след. Он ухмыльнулся, пробегая глазами по первым строчкам, явно ожидая увидеть оправдания или жалобы. Но его ухмылка начала медленно сползать. «…Истинная природа жертвы заключается не в том, кто страдает от удара, а в том, кто не может существовать без нанесения этого удара. Палач становится заложником своей жертвы, ибо без неё его власть — фикция. Он заполняет пустоту внутри насилием или, в случае потери объекта одержимости, — саморазрушением и химическими стимуляторами. Такой «палач» — самое жалкое существо в иерархии, ибо он раб своего прошлого, которое его отвергло». Глаза Рудольфуса налились кровью. Он поднял взгляд на Гермиону. В этом взгляде больше не было насмешки — только чистая, концентрированная ненависть зверя, которого загнали в угол и ткнули мордой в его собственную грязь. — Ты ходишь по очень тонкому льду, девочка, — прошипел он, сжимая листок в кулаке. — И он треснет. — Я фигуристка, мистер Лестрейндж, — холодно ответила Гермиона, глядя на него сверху вниз. — Я умею падать. А вот вы, кажется, уже достигли дна. Она развернулась и вышла из аудитории под гробовое молчание однокурсников. *** 11:00. Женский туалет. Едва тяжелая дверь захлопнулась за её спиной, маска невозмутимости рассыпалась. Гермиону затрясло. Она бросила рюкзак на кафельный пол и рванула к раковине, выкручивая кран с холодной водой на полную. Она терла щеку — то место, где прошелся его палец. Терла яростно, до красноты, до боли, пытаясь смыть ощущение липкой грязи. Ей казалось, что запах перегара въелся в кожу. — Ублюдок, — выдохнула она своему отражению. Из зеркала на неё смотрела девушка с горящими глазами и пунцовым пятном на скуле. Телефон снова завибрировал. От: Нарцисса «Видела, как Рудольфус вылетел из аудитории. Выглядел так, будто проглотил лимон вместе с кожурой. Ты в порядке? Зайти за тобой?» Гермиона замерла с телефоном в руках. Если она скажет Нарциссе, та уничтожит Рудольфуса административно. Если узнает Беллатрикс… Беллатрикс уничтожит его физически. Или морально. Или и то, и другое. Но тогда Гермиона признает, что она жертва, которая нуждается в защите. Она быстро набрала ответ: «Все в порядке. Просто дискуссия вышла оживленной. Еду домой, нужно отдохнуть перед льдом». Она соврала. До льда оставалось пять часов, и она не собиралась домой. Ей нужно было выплеснуть эту ярость. Сейчас. *** 16:45. Ледовая арена. Она приехала раньше времени. Намного раньше. Арена была почти пуста — только заливочная машина лениво нарезала круги, оставляя за собой зеркальную гладь. Гермиона была в раздевалке одна. Она переодевалась резкими, рваными движениями. Тренировочные леггинсы, термокофта, плотная шнуровка коньков — затянуть так, чтобы стопа онемела, чтобы чувствовать только жесткость ботинка. Щека все еще горела, хотя она замазала красноту тональным кремом. Дверь раздевалки резко распахнулась. Гермиона вздрогнула, но это была не Беллатрикс. — О, ранняя пташка! — в комнату заглянула Дафна, одна из фигуристок, вечно высокомерная и наглая, но пока по уровню не догоняющая. — Белла сегодня в ударе, предупреждаю. Она орала на технический персонал полчаса назад так, что у меня тушь потекла от страха. Говорят, Федерация её выбесила. Девушка осеклась, глядя на Гермиону. — Эй, ты чего такая… наэлектризованная? Вид такой, будто ты кого-то убить хочешь. — Просто хочу кататься, — буркнула Гермиона, вставая. Чехлы стукнули по резиновому коврику. — Ну-ну, — Дафна отступила, пропуская её. — Удачи. Не попадись под горячую руку. Гермиона вышла в коридор. Холод от льда ударил в лицо, немного остужая пылающую кожу. Она подошла к бортику. Беллатрикс стояла в центре площадки, скрестив руки на груди. Она была в черном спортивном костюме, волосы убраны в тугой хвост, и вся её поза выражала крайнюю степень нетерпения. Она что-то выговаривала по телефону через гарнитуру, но, увидев Гермиону, резко оборвала разговор и сбросила вызов. — Грейнджер? — Беллатрикс подъехала к бортику, скользя с пугающей грацией. Её темные глаза цепко осмотрели девушку с ног до головы. — Ты рано. Пары отменили? — Нет, — Гермиона открыла калитку и ступила на лед. Лезвия врезались в свежую поверхность с приятным хрустом. — Просто хотела размяться перед тем, как… перед тем, как начнем. Беллатрикс прищурилась. Она подъехала вплотную, так близко, что Гермиона почувствовала запах её духов — холодный, резкий, совсем не похожий на удушливый запах Лестрейнджа. Беллатрикс протянула руку и, прежде чем Гермиона успела отстраниться, провела большим пальцем по её скуле, стирая слой тонального крема. Под ним проступило красное пятно — след от яростного трения в туалете. Глаза тренера потемнели мгновенно. Воздух между ними, казалось, затрещал. — Это что? — голос Беллатрикс упал до опасного шепота. — Кто тебя трогал? Гермиона сглотнула. Врать Беллатрикс, глядя ей в глаза, было невозможно. — Это неважно. Я сама справилась. — Грейнджер, — Беллатрикс перехватила её подбородок, жестко фиксируя лицо. В её взгляде бушевала буря. — Я задала вопрос. Кто? — Лестрейндж, — выдохнула Гермиона, не в силах больше держать это в себе. — Он заменял Хантера. На секунду лицо Беллатрикс стало абсолютно пустым, страшным в своем спокойствии. А потом её губы искривились в улыбке, от которой любому нормальному человеку захотелось бы сбежать на другой континент. — Рудольфус… — протянула она, и имя прозвучало как смертный приговор. — Решил поиграть в педагога. Она резко отпустила Гермиону и отъехала на пару метров. — На лед. Быстро. Десять кругов на максимальной скорости. Выгони из себя этот страх и эту грязь. Пошла! Гермиона сорвалась с места. Ветер свистел в ушах, мышцы горели, но это было именно то, что нужно. С каждым толчком, с каждым поворотом она чувствовала, как возвращает себе контроль. А Беллатрикс стояла в центре, черная и неподвижная, как скала, и в её голове уже созревал план, по сравнению с которым эссе Гермионы покажется детской шалостью. Она резала лед. Не просто каталась — она атаковала поверхность катка. Злость, унижение, страх — всё это трансформировалось в кинетическую энергию. Каждый толчок лезвия был ударом. Ветер бил в лицо, высушивая выступившие слезы, о которых она даже не подозревала. «Ты для неё никто. Расходный материал». Гермиона зашла на двойной аксель. Скорость была слишком высокой, заход — слишком агрессивным. В воздухе она скрутилась в тугую пружину, но при приземлении лезвие предательски соскользнуло, но она вытянула этот момент, лишь слегка коснувшись льда ладонями. Бедро дало о себе знать, но это уже было не важным, она устояла. — Выпрямись, — рявкнула она, глядя Гермионе прямо в глаза. — Больно? — Да, — выдохнула Гермиона, морщась. — Хорошо. — Беллатрикс не отпускала её руку, сжимая её почти до синяков. — Запомни это ощущение. Боль — это топливо. Лестрейндж — ублюдок. Он хотел видеть тебя жалкой. Докажи, что это не так, — прошипела Беллатрикс, толкая её обратно в центр круга. —Ты выше льда. Ты выше его. Прыгай! Гермиона стиснула зубы. Она оттолкнулась, набрала скорость. В голове стало пусто и звонко. Только ритм. Толчок, дуга, мах. Она взлетела. Два с половиной оборота в идеальной тишине пустого зала. Приземление было мягким, как поцелуй. Лезвие прочертило четкую дугу, выезд был длинным и уверенным. Беллатрикс медленно хлопнула в ладоши. Один раз. Второй. Третий. — Приемлемо, — её голос эхом разнесся по арене. — А теперь иди в душ. У меня есть дела. *** 19:15. Парковка университета. Рудольфус Лестрейндж, шатаясь, вышел из здания факультета. В кармане грела недопитая фляжка, в голове шумело. Он чувствовал себя победителем. Он поставил на место эту заучку, он показал, кто здесь власть. Он подошел к своей старой спортивной машине, доставая ключи. — Удивительно, как такая развалюха всё еще на ходу. Впрочем, это можно сказать и о владельце. Рудольфус замер. Ключи звякнули, упав на асфальт. Нарцисса Малфой стояла, прислонившись бедром к капоту его машины. На ней было безупречное кашемировое пальто песочного цвета, а руки были скрещены на груди. В свете фонаря её силуэт казался вырезанным из стали. — Цисси… — прохрипел Лестрейндж, криво ухмыляясь. — Пришла проверить, как прошел мой дебют? Твоя протеже, кстати, дерзкая дрянь. Вся в свою тренершу. Нарцисса не улыбнулась. Она медленно вытащила из кармана сложенный листок бумаги. Тот самый, со следом от ботинка. — Это эссе, Рудольфус, — произнесла она светским тоном, будто обсуждала погоду, — сейчас лежит на столе у ректора. Вместе с рапортом службы безопасности, которая зафиксировала твое состояние алкогольного опьянения на рабочем месте. И, разумеется, вместе с коллективной жалобой от студентов, которых ты оскорблял. Лицо Лестрейнджа потемнело. — Ты не посмеешь. Я приглашенный специалист… — Ты бывший приглашенный специалист, — оборвала она его. — Приказ о твоем увольнении был подписан десять минут назад. С формулировкой «за грубое нарушение профессиональной этики». С «волчьим билетом», Руди. Ни один приличный университет не подпустит тебя к студентам ближе чем на километр. Лестрейндж сделал шаг к ней, сжимая кулаки. — Ты думаешь, ты можешь меня запугать, сука? Ты всегда была мягкотелой, не то что Белла… Он не успел договорить. Из тени соседнего внедорожника, словно материализовавшись из воздуха, вышла фигура в черном. Беллатрикс не сказала ни слова. Она просто подошла сзади и одним отточенным движением ударила его под колено. Рудольфус взвыл и рухнул на грязный асфальт, прямо к ногам Нарциссы. Беллатрикс наступила тяжелым ботинком на его кисть, которой он тянулся к упавшим ключам. Хруст был отчетливым. — Мягкотелой? — переспросила Беллатрикс, наклоняясь к его лицу. Её глаза горели безумным, веселым огнем. — Ошибаешься, дорогой муж. Цисси — это закон. Она убивает бумагами и правилами. А я… я просто выношу мусор. Рудольфус хрипел, пытаясь вырвать руку, но Беллатрикс давила сильнее. — Ты тронул мою ученицу, — прошептала она ему на ухо. — Ты тронул её своим грязным пальцем. Если ты еще раз посмотришь в её сторону… если ты хотя бы подумаешь о ней… я переломаю тебе ноги так, что ты до конца жизни будешь ползать. Ты меня понял? — Понял! — взвизгнул Лестрейндж. Беллатрикс убрала ногу. Нарцисса брезгливо отряхнула пальто, хотя Рудольфус его даже не коснулся. — У тебя пять минут, чтобы убрать свою машину с территории кампуса, — холодно произнесла Нарцисса. — Иначе я вызову эвакуатор. И полицию. За вождение в нетрезвом виде. Сестры переглянулись. В этом взгляде было идеальное взаимопонимание двух хищниц, защищающих свою территорию. Они развернулись и пошли к «Бентли» Нарциссы, оставив Рудольфуса валяться в грязи, баюкая раздавленную руку. — Ты была слишком добра к нему, Белла, — заметила Нарцисса, садясь за руль. — Я берегу силы для тренировок, — усмехнулась Беллатрикс, пристегивая ремень. — У Грейнджер большой потенциал. Не хочу тратить энергию на падаль. К тому же, его лицо, когда ты сказала про увольнение, было бесценно. — Едем за ней? — Да. Забирай её. Ей нужно поесть нормальной еды, а не то, что она называет ужином. И… Цисси? — М? — Спасибо, что перехватила эссе. Оно действительно гениальное. Нарцисса улыбнулась уголками губ, выруливая с парковки. — Я же говорила. Она наша порода. Даже если фамилия другая. — Это временно. — Я знаю, Белла. Удивительно, но камеры у кампуса и на прилегающей территории в этот вечер абсолютно не работали. *** Гермиона стояла под бетонным козырьком, зябко кутаясь в объемный шарф. Лондонская февральская морось превращала вечер в акварельное пятно серых и черных тонов. Адреналин, который держал её на льду, выветрился, оставив после себя гудящую пустоту в ногах и холод, пробирающийся под куртку. Она проверила телефон. Никаких сообщений от деканата, никаких угроз от Лестрейнджа. Тишина. Странная, ватная тишина, словно мир затаил дыхание. Из тумана вынырнули две яркие фары. Серебристый «Бентли» подкатил к бордюру так плавно, что даже лужа под колесами не всплеснула. Стекло задней двери поползло вниз. — Садись, — скомандовала Нарцисса с водительского сиденья. Тон не допускал возражений. Гермиона нырнула в тепло салона, пахнущего дорогой кожей и сандаловым деревом. Едва дверь захлопнулась, отсекая шум дождя, она почувствовала себя в другом измерении. Беллатрикс сидела впереди. Она уже успела переобуться — «рабочих» ботинок на ногах были массивные ботинки, которые делали её похожей на рок-звезду на отдыхе. Она развернулась вполоборота, окинув Гермиону цепким, почти сканирующим взглядом. — Выглядишь как мокрая кошка, — констатировала она, но в голосе не было привычного яда. Скорее, странное, хищное удовлетворение. — Но глаза горят. Это хорошо. — Белла, давай на заднее. Ты не хочешь видеть, как мы будем объезжать эту пробку, — спокойно констатировала Нарцисса, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида и встретившись взглядом с Гермионой. Адреналин у той уже ушел, оставляя после себя состояние, близкое к истерике и Беллатрикс была нужна ей сейчас больше всего. — Я испугалась сегодня, Беллатрикс… Он при всех назвал меня твоей игрушкой. — Иди ко мне, — голос Беллатрикс был тихим, рокочущим, как шум прибоя перед штормом. Это стало последней каплей. Гермиона, которая держала спину прямой перед лицом кафедры, перед ухмыляющимся Лестрейнджем, перед всей университетской бюрократией, вдруг сломалась. Она подалась вперед и буквально рухнула в объятия Беллатрикс, уткнувшись лицом в её кожаную куртку, пахнущую дождем и дорогим табаком. — Игрушкой… — повторила она сдавленно, и этот звук перешел в судорожный всхлип. — Он сказал, что я просто очередная твоя забава. Что ты поиграешь и сломаешь меня. И все смотрели… Белла, они все слышали. Слезы, горячие и злые, пропитали кожу куртки. Гермиона вцепилась в лацканы одежды Беллатрикс так, словно это был единственный якорь в штормящем море. Беллатрикс не ответила сразу. Она обхватила Гермиону обеими руками, прижимая к себе с силой, граничащей с болью. Одной рукой она зарылась в густые, влажные от дождя волосы, принуждая Гермиону прижаться щекой к её груди, чтобы та могла слышать ровный, мощный ритм её сердца. — Посмотри на меня, — потребовала Беллатрикс спустя минуту, когда первые, самые сильные рыдания чуть утихли. Гермиона отрицательно мотнула головой, пряча лицо. Ей было стыдно за свою слабость, стыдно за эти слова, стыдно за то, что часть её души предательски поверила яду Лестрейнджа. — Грейнджер! — в голосе Беллатрикс звякнула сталь. Она жестко взяла Гермиону за подбородок и подняла её лицо. В полумраке салона глаза Беллатрикс горели темным огнем. В них не было жалости. В них было бешенство, направленное на того, кто посмел открыть рот, и безграничная, пугающая преданность. Беллатрикс провела большим пальцем по щеке Гермионы, стирая слезы, размазывая тушь, но этот жест был полон такой нежности, на которую, казалось, эта женщина не была способна. — Я испугалась, что он разрушит твою жизнь, — прошептала Гермиона, её голос дрожал. — Что он всё расскажет. Что тебя лишат лицензии… Беллатрикс коротко, лающе рассмеялась. — Пусть попробует. К завтрашнему утру от его репутации останется только мокрое место. Нарцисса уже сделала пару звонков. Его обвинят в домогательствах, алкоголизме и, возможно, в растрате фондов, просто для красоты. Никто не поверит ни единому слову о нас. Она поцеловала Гермиону в висок — долго, собственнически. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Страх отступал, вытесняемый уверенностью Беллатрикс. Она была под защитой. Под защитой монстра, возможно, но этот монстр стоял на страже её покоя. — Теперь вытри слезы, — скомандовала Беллатрикс, но её рука всё ещё гладила Гермиону по спине, успокаивая остаточную дрожь. Тишина в салоне стала мягкой, бархатной. Гермиона постепенно приходила в себя. Её дыхание выровнялось, хотя глаза всё ещё щипало от слёз. Она не отстранилась от Беллатрикс, лишь слегка поменяла позу, устроившись удобнее под боком у женщины, которая минуту назад готова была сжечь ради неё мир. Беллатрикс продолжала перебирать пряди её волос, её пальцы двигались ритмично, успокаивающе. Но напряжение в её теле, то самое, боевое, всё ещё не ушло до конца. — Белла, — тихо позвала Гермиона, глядя на серебряную пуговицу на манжете её рубашки. — Мм? Гермиона колебалась секунду. Вопрос вертелся на языке с того самого момента, как Лестрейндж выплюнул ей в лицо свои ядовитые слова в аудитории. В его ненависти к Беллатрикс было что-то слишком личное. Слишком интимное и гнилое. — Лестрейндж… Он был твоим мужем? Рука в волосах Гермионы замерла на долю секунды, а затем продолжила движение, но уже чуть медленнее. Беллатрикс криво усмехнулась, глядя куда-то поверх головы Гермионы, словно видела там призрак прошлого. — Бывшим, — с едким акцентом на этом слове поправила она. — К счастью для меня и к несчастью для его психики. — Это была ошибка молодости, — раздался спокойный голос Нарциссы через динамики внутренней связи. Она не вмешивалась в их близость, но разговор слышала. — Наши родители считали, что союз двух династий — это блестящая бизнес-идея. — Бизнес-идея, — фыркнула Беллатрикс с отвращением. — Я называю это «контрактной ошибкой». Гермиона почувствовала, как внутри шевельнулось странное чувство. Не ревность, нет — сложно ревновать к тому, кого Беллатрикс презирает. Скорее, потребность понять ту часть жизни любимой женщины, которая была до неё. — Что произошло? — спросила она. — Почему он так тебя ненавидит? Он говорил так, будто ты… будто ты что-то у него украла. Беллатрикс опустила взгляд на Гермиону. Её лицо стало жестким, черты заострились. — Я украла у него его мужское эго, Гермиона. Рудольфус хотел жену, которая будет сидеть на трибуне, хлопать в ладоши и рожать наследников. Красивую куклу с фамилией Блэк, чтобы поднять свой статус. А получил меня. Она сжала плечо Гермионы чуть крепче, словно удерживая её от падения. — Он думал, что брак дает ему право собственности. — В глазах Беллатрикс мелькнул опасный блеск. — Когда он первый раз поднял на меня руку, пытаясь запретить ехать на Олимпиаду… скажем так, врачи долго собирали его колено. Гермиона судорожно вздохнула. — Мы развелись через месяц после того инцидента, — продолжила Беллатрикс, и в её голосе зазвучала гордость. — Я оставила его с позором, без денег и с травмой, которая поставила крест на его карьере. Она взяла Гермиону за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Поэтому он так взъелся на тебя. Он видит, что ты — талант. Настоящий, живой, яркий. И он видит, что ты со мной. Для его больного мозга это невыносимо — думать, что я могу созидать, а не только разрушать. Что я могу кого-то… любить. Слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое. Беллатрикс редко его произносила. — Он сказал, что ты выбросишь меня, как только наиграешься, — тихо напомнила Гермиона, но теперь в её голосе не было страха, только грусть. — Он судит по себе, — отрезала Беллатрикс. — Он выбрасывал людей, когда они переставали быть удобными. Я не ищу удобства, Грейнджер. Я ищу равных. И я нашла тебя. Она наклонилась и коротко, жестко поцеловала Гермиону в губы, ставя точку в разговоре о прошлом. — Мы приехали. И ради бога, Белла, поправь Гермионе прическу. Она выглядит так, будто ты её не утешала, а пытала. Гермиона слабо улыбнулась, чувствуя, как последние осколки страха растворяются в тепле и силе рук, обнимающих её. Прошлое Беллатрикс было темным, но её настоящее принадлежало Гермионе. И это было единственное, что имело значение. Хостес провела их в забронированную кабинку — уединенную, скрытую тяжелыми бархатными портьерами. Едва они вошли, Андромеда, сидевшая за столом, мгновенно поднялась, в её глазах, карих и теплых, светилась глубокая, почти материнская забота. — Боже, — выдохнула Андромеда, и Беллатрикс тут же шагнула к ней. Они обнялись — крепко, коротко, как солдаты перед боем или после него. В этом жесте было абсолютное доверие. Андромеда знала, что Беллатрикс стоила это встреча с «прошлым», но та не выдал себя ни единым жестом, потому что рядом была Гермиона. — Ты как? — спросила Андромеда, быстро ощупывая костяшки пальцев на правой руке Беллатрикс. — Не выбила? — Я его не касалась руками, — отмахнулась Беллатрикс. — Посмотри её. Она мягко подтолкнула Гермиону вперед. Андромеда тут же переключила всё свое внимание на девушку. Её лицо приняло сосредоточенное выражение профессионала. — Иди ко мне, милая, — мягко сказала она, усаживая Гермиону на диван и садясь рядом. Андромеда не задавала лишних вопросов. Она привычно взяла запястье Гермионы, проверяя пульс, другой рукой мягко коснулась лба, затем приподняла подбородок, заглядывая в глаза. — Зрачки расширены, легкий тремор, — констатировала она спокойным, успокаивающим голосом. — Классический адреналиновый шок. Цисси, налей ей воды, но без льда. Нарцисса уже наполняла стакан, её движения были плавными и точными. — Спасибо, Энди, — прошептала она. Присутствие Андромеды действовало магически — от неё исходила аура спокойствия и безопасности. — Лестрейндж угрожал ей? — спросила Андромеда, забирая стакан для Гермионы и строго глядя на Беллу. — Он загнал её в угол в аудитории, — процедила Беллатрикс, садясь с другой стороны от Гермионы и привычно кладя руку ей на талию. — Говорил гадости. Касался её. Глаза Андромеды потемнели, в них промелькнула та самая фамильная жесткость Блэков. — Ты сломала ему руку? — В двух местах, — с мстительным удовольствием уточнила Беллатрикс. — Мало, — спокойно резюмировала Андромеда, расправляя салфетку. — Надо было бить по коленям. Но с медицинской точки зрения — работа чистая. Я уже связалась с коллегами из травматологии, куда его повезли. В эпикризе будет написано «бытовая травма при падении в состоянии алкогольного опьянения». Никаких следов борьбы. Гермиона переводила взгляд с одной сестры на другую. Три женщины. Нарцисса — щит и стратегия. Беллатрикс — меч и ярость. Андромеда — исцеление и тыл. Они были идеальным механизмом. Она накрыла руку Гермионы своей теплой ладонью. — У нас две недели до вылета. С завтрашнего дня я распишу тебе курс восстановления нервной системы. Рудольфус выбил тебя из колеи, нам нужно вернуть фокус. Ты должна выйти на лед в Турине не жертвой, а королевой. — Она и есть королева, — проворчала Беллатрикс, но в её голосе звучала гордость. Она поднесла бокал с вином к губам. — Моя королева. Нарцисса, закончившая отвечать на сообщения в телефоне (вероятно, окончательно уничтожая карьеру Лестрейнджа), подняла свой бокал. — За семью, — произнесла она тост, который звучал как клятва. — И за золото Турина. Мы едем туда не участвовать. Мы едем побеждать. И горе тому, кто встанет у нас на пути. — За семью, — эхом отозвалась Андромеда, чокаясь с сестрами.