Ледяная симфония / Symphony of Ice

Мир за пределами спальни еще не существовал. Он был выкрашен в густой индиго, скован февральским инеем и спрятан за тяжелыми шторами. Внутри же царил терпкий аромат сна, смятых простыней и тепла человеческого тела. Гермиона почувствовала, как матрас качнулся. Беллатрикс поднялась первой — её силуэт, гибкий и хищный даже в темноте, на мгновение замер у окна. Гермиона потянулась, ощущая приятную ломоту в мышцах, и в ту же секунду почувствовала сухие, горячие губы на своем плече. — Пора, девочка, — шепот Беллатрикс был лишен утренней хрипоты. Он был острым, как лезвие конька. — Лед не любит тех, кто долго нежится. В машине, прорезающей туман по пути к ледовому дворцу, они молчали. Это было время перехода. Роли менялись. Женщина, которая ночью вплетала пальцы в кудри Гермионы с почти болезненной нежностью, теперь сжимала руль так, будто это была шея её главного врага. Она была сосредоточена. Она уже была тренером. Но когда Гермиона потянулась, чтобы переключить музыку, Беллатрикс перехватила её руку и на мгновение прижала её ладонь к своим губам. Короткий, почти украдкой, жест высшей преданности. Стадион встретил их гулким эхом и запахом озона. Как только Гермиона ступила на каток, невидимая стена выросла между ними. Беллатрикс стояла у бортика — высокая, затянутая в безупречный черный атлас, с лицом, которое могло бы украсить античную монету, если бы та чеканилась из льда. — Медленно, Грейнджер! — её голос хлестнул по тишине арены. — Ты вышла на тренировку или на прогулку в парке? Скорость! Я хочу видеть, как лед плавится под твоими ногами! Гермиона закладывала крутые виражи, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Она знала этот тон. Она знала, что за этой напускной жестокостью скрывается фанатичное желание сделать её совершенной. Когда пришло время четверных прыжков, Беллатрикс стала тенью. Она не просто смотрела — она чувствовала каждое движение Гермионы. — Заход на лутц! — скомандовала Белла. Гермиона пошла на прыжок. Ошибка в замахе, жесткое приземление на зубец, едва не закончившееся падением. Она замерла, ожидая гневной тирады. Беллатрикс подошла к бортику, её глаза сверкали яростью. — Твоя левая нога… — начала она громко, но сошла почти на шипение к концу фразы. — Ты работаешь как любитель! Еще раз! Но когда Гермиона подъехала ближе, Беллатрикс едва заметно качнула головой, и в её глазах на долю секунды промелькнул испуг. — Твоя связка еще слабая, — выдохнула она так тихо, что звук едва коснулся уха Гермионы. — Не смей прыгать в полную силу. Имитируй заход, сделай двойной. Я не дам тебе сломаться за десять дней до финала. Слышишь? Береги ногу. Это была её забота — замаскированная под приказ, спрятанная под слоями профессиональной суровости. На вращениях Беллатрикс вышла на лед. Она скользила вокруг Гермионы, как акула, описывающая круги вокруг добычи. — Встань в либелу, — приказала она. Гермиона вытянулась в струну. Беллатрикс подошла вплотную. Её руки легли на бедра девушки, корректируя угол наклона. Для любого наблюдателя это была лишь техническая правка. Но Гермиона чувствовала, как дрожат пальцы Беллатрикс. Она ощущала тепло её тела, защищающее от пронизывающего холода катка. Беллатрикс наклонилась ниже, якобы проверяя линию спины. — Твоя спина должна быть как тетива лука, — прошептала Беллатрикс, и её горячее дыхание обожгло влажную от пота кожу на шее Гермионы. — Натянутая, звенящая, но готовая в любой момент выпустить стрелу. Её ладонь, скрытая под тонкой перчаткой, скользнула выше, прочертив обжигающую линию вдоль позвоночника. Это прикосновение было слишком интимным для пустого стадиона, слишком жадным для простого тренера. Гермиона вздрогнула, теряя равновесие, но стальные руки Беллатрикс мгновенно сомкнулись на её талии, удерживая на месте. — Не смей падать, — выдохнула Белла прямо в губы девушке, когда та вынужденно обернулась. — Я держу тебя. В глазах Беллатрикс бушевал шторм. Там была не только спортивная злость, но и пугающая, почти одержимая нежность. Она смотрела на Гермиону так, будто та была её единственным якорем в этом холодном, стерильном мире льда. На мгновение маски были сброшены. В тишине катка слышалось только прерывистое дыхание Гермионы и отдаленный гул работающих компрессоров. Она резко отстранилась, прежде чем Гермиона успела ответить. Секунда — и перед девушкой снова стояла Великая и Ужасная Беллатрикс Блэк. Она поправила манжету своего черного пиджака и коротким жестом указала на центр катка. — Прогон программы. С самого начала. С музыкой. И если я не увижу в твоих глазах огня, который заставит судей ослепнуть, мы останемся здесь до следующего рассвета. Музыка взорвала тишину. Это было танго — страстное, рваное, полное боли и триумфа. Гермиона летела по льду, чувствуя, как взгляд Беллатрикс преследует её, словно лазерный прицел. Каждый жест, каждый поворот головы был посвящен женщине, стоящей у бортика. Когда последние аккорды затихли, Гермиона замерла в финальной позе, тяжело дыша. Беллатрикс медленно захлопала. Это были сухие, редкие аплодисменты, но для Гермионы они значили больше, чем овации десятитысячного зала. — Сносно, Грейнджер, — бросила Беллатрикс, отворачиваясь, чтобы скрыть гордую улыбку. — Вечером продолжим в зале. Она ушла первой, чеканя шаг каблуками по бетонному полу коридора. И только Гермиона знала, что на черном сиденье её машины уже ждет плед и любимые сладости, которые Беллатрикс купила еще вчера, скрывая это с тем же усердием, с каким скрывала свои эмоции и чувства. Низкий, хищный рык мотора спортивного «Ягуара» вспорол тишину университетской площади. Конец февраля в этом году выдался промозглым: серый подтаявший снег вперемешку с грязью хлюпал под колесами, а в воздухе висел запах сырой земли и близкой, но еще не наступившей весны. Беллатрикс резко затормозила у самых ступеней, едва не задев бордюр. Она не любила ждать и не любила прощаться. Ее пальцы в тонких кожаных перчатках всё еще крепко сжимали руль, словно она пыталась задушить саму машину. — Иди, девочка, — Беллатрикс бросила на нее быстрый, колючий взгляд, в котором, вопреки словам, читалась почти болезненная привязанность. Гермиона вышла, и дверь «Ягуара» захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Машина сорвалась с места, оставив после себя лишь легкий запах жженой резины и дорогого парфюма. — Она когда-нибудь научится водить как человек, а не как маньяк на треке? — послышался ленивый, растянутый голос. Драко Малфой стоял на крыльце, кутаясь в длинное черное пальто. Его платиновые волосы ярко выделялись на фоне серых февральских туч. Рядом с ним, словно сошедшая с витрины антикварного бутика, стояла Нарцисса. В отличие от сестры, она всегда предпочитала светлые тона: сегодня на ней был безупречный жемчужно-серый костюм и кашемировая накидка. — Оставь свою тетю в покое, Драко, — мягко произнесла Нарцисса, делая шаг навстречу Гермионе. — Она живет на скоростях, которые нам, простым смертным, недоступны. Она взяла Гермиону за руки, и та почувствовала, какими ледяными были ее собственные пальцы после тренировки. Нарцисса нахмурилась. — Ты совсем замерзла, дорогая. И выглядишь так, будто Белла выжала из тебя не только пот, но и душу. Драко, возьми сумку Гермионы. Мы идем пить чай. — Я вообще-то тоже студент, мама, у меня через десять минут семинар по графике, — проворчал Драко, но послушно перекинул через плечо массивную сумку с коньками Грейнджер. — Семинар подождет. Искусство требует жертв, а твоя сокурсница требует горячего напитка и покоя, — отрезала Нарцисса, увлекая их внутрь здания. В кабинете профессора Малфой всегда царила атмосфера старой Европы. По стенам были развешаны репродукции прерафаэлитов, а на столе громоздились альбомы по искусству. Нарцисса включила электрический чайник и достала коробку с элитным чаем. — Конец февраля — самое тяжелое время, — сказала она, разливая заварку. — Подготовка к финалу, сессия, этот бесконечный серый туман за окном… Беллатрикс становится невыносимой в такие периоды. Она слишком много требует от тебя, Гермиона. — Она не требует невозможного, — негромко хмыкнула девушка, опускаясь на диван. Казалось, будто тепло салона автомобиля еще не до конца покинуло организм и хотелось вытянуться и закрыть глаза. — Не забывай, что за пределами катка есть жизнь. Драко, покажи Гермионе наброски к своей новой работе, отвлеки ее от льда и цифр. Драко, который до этого сосредоточенно жевал печенье (явно нарушая все запреты Беллатрикс в отношении Гермионы), неохотно развернул свой планшет. — Смотри, Грейнджер. Это эскиз для витража. Я назвал его «Холодное пламя». Мама говорит, что в этом есть что-то от твоего последнего выступления. Хотя, как по мне, тут больше от безумия моей тетушки. Гермиона посмотрела на экран и замерла. На рисунке была изображена фигура, скользящая по лезвию ножа, которое превращалось в лед. И в чертах этой фигуры она узнала себя. — Я не знала, что ты тоже смотришь выступления, Малфой, — Гермиона все еще была под впечатлением от увиденного. В обычное время Драко являлся скорее теневой фигурой их семьи, они могли пересекаться на лекциях, почти никогда — на семинарах, однако он поразительно хорошо вписался в тот распорядок, который существовал сейчас. Драко лениво повёл плечом, стараясь выглядеть максимально равнодушным, хотя кончики его ушей слегка порозовели — то ли от горячего чая, то ли от того, что его «секретное» увлечение было раскрыто. — Сложно не смотреть, когда мой телефон в последнюю неделю или две разрывается от сообщений тети Беллы, требующей, чтобы я заснял твои прогоны с трибун под определенным углом, — буркнул он, забирая планшет обратно. — Интересно, меня кто-нибудь собирался поставить об этом в известность? — это был скорее риторический вопрос, и Гермиона увидела, как губ Нарциссы коснулась усмешка. Нарцисса поставила перед Гермионой изящную тарелку с тонким миндальным печеньем. — Не слушай его, дорогая. Драко восхищается твоим упорством, хотя никогда в этом не признается. В нашей семье признание чужих заслуг считается слабостью, — она бросила на сына лукавый взгляд. — Но этот рисунок… Он ведь не о падении, верно? Он о том, как ты балансируешь на грани. Гермиона сделала глоток чая. — Этот рисунок пугает меня, — честно призналась Гермиона, глядя на Драко. — Ты нарисовал лезвие ножа. Это то, как я чувствую себя на каждой тренировке с Беллатрикс. Одно неверное движение — и… — И она тебя уничтожит, — закончил за неё Драко, захлопывая крышку планшета. — Мы все это знаем. Она не умеет по-другому. Для неё даже «Ягуар» — это не машина, а способ перемещения из одной точки ярости в другую. И ты сейчас в самом центре этой бури. Драко картинно вздохнул, закидывая сумку на плечо и прихватывая с тарелки последнее печенье. — Наслаждайся тишиной, Грейнджер, пока можешь. Нарцисса отошла к окну, давая Гермионе минуту покоя. Девушка откинулась на спинку дивана и почувствовала, как в кармане куртки завибрировал телефон. Она достала его — экран был забит уведомлениями. Гермиона: «Жива. Почти. Белла сегодня пыталась выжать из меня атланта, который держит небо, но в итоге я чуть не уронила саму себя на лед». Ответ пришел почти мгновенно. Джинни, судя по всему, тоже была на какой-то скучной лекции. Джинни: «Опять она за свое? Слушай, Миона, если ты превратишься в ледяную статую раньше финала, я сама приду на каток и растоплю его огнеметом. Где ты сейчас?» Гермиона: «В кабинете у Нарциссы. Пью чай с бергамотом и пытаюсь осознать, что Драко нарисовал мой портрет. Очень… странный портрет. Назвал его «Холодное пламя». Девушка улыбнулась, глядя в экран. Поддержка подруги всегда действовала как глоток свежего воздуха. Она убрала телефон и посмотрела на Нарциссу, которая всё так же безмятежно наблюдала за тем, как за окном медленно кружатся редкие снежинки. Несколько часов спустя, когда первая пара прошла, а до следующей еще был час библиотека университета была почти пустой. Гермиона сидела за дальним столом, обложенная учебниками, но её взгляд то и дело соскальзывал на экран телефона. Мышцы болели после утренней тренировки, а на плече всё еще ощущался фантомный жар рук Беллатрикс. Драко бесшумно подсел рядом, поставив перед ней стакан с зеленым чаем и протеиновый батончик. — Перерыв, Грейнджер. Ты не сможешь прыгнуть тройной или четверной аксель, если упадешь в обморок прямо здесь, — негромко сказал он. В его голосе не было и тени флирта, только спокойная холодная уверенность. Это было неожиданно настолько, что Гермиона даже не нашла в себе силы это анализировать. — Она ждет от меня идеала, Малфой, — выдохнула Гермиона, благодарно принимая чай. Малфой понимающе кивнул. Он уже успел узнать их динамику лучше, чем кто-либо. Он видел, как Беллатрикс выжимает из Гермионы максимум, превращая её в совершенство, и понимал, что Гермионе это нужно — эта безумная страсть, этот контроль. — Она требует невозможного, потому что знает — ты на это способна, — Драко открыл свой блокнот и протянул ей аккуратно исписанный лист. — Вот конспекты по истории права, которые ты пропустила из-за утреннего льда. Гермиона захлопнула тяжелый том по эстетике и устало потерла виски. Драко, сидевший напротив, даже не поднял головы от своих записей — он был полностью погружен в сложную схему по международному праву, методично выделяя важные тезисы тонким серебристым линером. — Иди, Грейнджер, — не отрываясь от бумаги, негромко произнес он. — У тебя сейчас философия в разрезе искусства, ты же не хочешь пропустить вступление профессора Бинса о «сверхчеловеке» в творчестве. Я закончу твою сверку источников и оставлю файл в облаке. Гермиона уже закинула сумку на плечо, но внезапно замерла. Этот вопрос крутился у неё на языке весь чертов день, начиная с утра, и сейчас, в тишине пустеющей библиотеки, он наконец сорвался с губ. — Малфой? — она внимательно посмотрела на него, пытаясь поймать его взгляд. — Можно один вопрос? В честь чего ты вдруг стал таким… добрым? Малфой замер с линером в руке. Он не поднял головы сразу, и на мгновение Гермионе показалось, что он снова выстроит ту самую невидимую стену сарказма, которой отгораживался от неё все прошлые годы. Но он лишь медленно выдохнул и отложил ручку. — «Добрым» — это сильное слово, Грейнджер, — он наконец посмотрел на неё, и в его серых глазах не было привычного холода, только какая-то странная, взрослая усталость. — Скажем так: мы оба знаем, каково это — когда от тебя требуют невозможного. Я видел, как ты пашешь на катке. И я вижу, как она… — он запнулся, подбирая слово, — как Беллатрикс выжимает из тебя душу. Он криво усмехнулся и добавил тише: — Считай, что это солидарность выживших. К тому же, если ты завалишь философию из-за того, что слишком занята прыжками, это будет преступлением против твоего же занудного интеллекта. А я не люблю беспорядок. Гермиона растерянно моргнула. Такой ответ — прямой, без подтекста и издевок — сбивал с толку сильнее, чем любая его прошлая выходка. Она привыкла бороться с его высокомерием, но не знала, что делать с его поддержкой. — Иди, — Драко снова уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен. — Ты уже опаздываешь на пять минут. Бинс не оценит твою жажду истины, если ты ворвешься посреди его лекции. *** На паре по философии искусства Гермиона сидела словно в тумане. Профессор рассуждал о концепции «красоты через боль», приводя в пример античные скульптуры и классический балет. «Красота — это не только гармония, это еще и дисциплина, доведенная до абсолюта», — звучал голос Бинса. Гермиона записывала это, а в голове крутились слова Драко. «Солидарность выживших». Неужели он тоже чувствовал это давление? Она знала, что Малфой старший всегда требовал от него быть лучшим во всём, но никогда не думала, что их судьбы в чем-то могут быть похожи. В конце-концов, насколько Гермионе было известно, Драко остался с матерью и не слишком любил встречи с отцом. Между ними были достаточно холодные отношения. Гермиона вышла из аудитории, всё ещё прокручивая в голове слова Драко о «солидарности выживших». Но стоило ей завернуть за угол, как она едва не столкнулась с профессором Хантером. Он выглядел непривычно смущенным, переминаясь с ноги на ногу с папкой документов в руках. — Мисс Грейнджер! Я как раз надеялся вас встретить, — начал он, поправляя очки. — Я хотел принести свои глубочайшие извинения за то, что произошло на прошлой неделе. Меня внезапно вызвали на конференцию, и администрация прислала на замену мистера Лестрейнджа… Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Одно упоминание Рудольфуса вызывало у неё тошноту. Тот день на лекции был кошмаром: Лестрейндж, бывший муж Беллатрикс, не скрывал своего презрения. — Спасибо, профессор, — едва слышно ответила Гермиона. — Я ценю это. — Вы — одна из моих лучших студенток, Грейнджер. Не позволяйте яду таких людей, как Рудольфус, отравлять ваш успех. Хантер кивнул и заспешил по своим делам, оставив Гермиону одну в шумном коридоре. Слова «игрушка Беллатрикс» эхом отозвались в её голове. Она знала, что Родольфус ненавидит бывшую жену и пытается задеть её через ученицу, но всё же… была ли в этом доля правды? Однозначный ответ тут же всплыл в голове. Нет, игрушкой она не была. Гермиона кивнула профессору Хантеру, стараясь сохранить лицо, хотя внутри всё клокотало от негодования. Слова Рудольфуса Лестрейнджа, сказанные им на прошлой лекции, когда он заменял Хантера, до сих пор жгли, как открытая рана. — Спасибо, профессор. Я… я постараюсь забыть об этом инциденте, — ответила она, хотя знала, что забыть будет не так-то просто. Хантер еще раз сочувственно улыбнулся и поспешил в сторону деканата. Гермиона же, глубоко вдохнув, направилась в сторону аудитории №202. У неё оставалась еще одна пара — «Профильное искусство: Теория и композиция». Это был один из тех предметов, которые она обожала за сложность, но сегодня концентрация давалась ей с трудом. В коридорах университета пахло старой бумагой, дорогим парфюмом студентов и кофе. Гермиона вошла в аудиторию и заняла свое привычное место в третьем ряду. Ей нужно было отвлечься. Она достала чистый планшет для набросков и набор графитовых карандашей. Профессор по профильному искусству, строгая женщина с идеальным пучком седых волос, уже начала лекцию. — Сегодня мы обсудим концепцию «Мастера и его творения». Должно ли произведение искусства иметь собственную волю, или оно — лишь слепок амбиций своего создателя? Гермиона почувствовала, как карандаш в её руке дрогнул. «Слепок амбиций создателя». В голове вспыхнул образ Беллатрикс на льду: её хищная грация, её властные жесты и то, как она смотрела на Гермиону — не как на человека, а как на мрамор, из которого она высекает свою величайшую работу. «Ты — не игрушка», — убеждала она себя, записывая тезисы лекции. Рядом кто-то сел. Она не оборачивалась, но по знакомому аромату дорогого одеколона с нотками мяты поняла — это Малфой. Он не сказал ни слова, просто открыл свою тетрадь, но его присутствие странным образом заземляло. — Опять хмуришься, Грейнджер, — негромко, почти не шевеля губами, произнес Драко, не отрываясь от доски. — Если будешь так сильно сжимать карандаш, он сломается. И твои записи по композиции станут похожи на кардиограмму паникующего кролика. Гермиона слегка расслабила пальцы. — Слышал, что сказал Хантер? — шепотом спросила она. — Весь факультет слышал о том, что наговорил этот дегенерат Лестрейндж, — Драко на секунду помрачнел. — Рудольфус — психопат, который ненавидит Беллу и вымещает это на всём, к чему она прикасается. Не принимай его бред на свой счет. Для него все — либо враги, либо инструменты. — А для неё? — тихо спросила Гермиона, посмотрев на Драко. Малфой замолчал на мгновение, его взгляд стал непроницаемым. — Для неё ты — вызов. Себе в первую очередь. Потом общество, мир, лед. И с этим тебе предстоит научиться жить, ведь она никогда не бросает вызовы тем, кто ей безразличен, Грейнджер. Гермиона опустила взгляд на свой блокнот. Вместо конспектов по теории композиции на листе красовались резкие, ломаные линии — она сама не заметила, как её рука начала зарисовывать острые грани ледяных кристаллов. — «Вызов», — тихо повторила она, пробуя это слово на вкус. — Это должно меня утешить, Малфой? Что я для неё — способ доказать миру её собственное величие? Малфой едва заметно пожал плечами, не отрывая взгляда от профессора, которая в этот момент увлеченно рассказывала о технике кьяроскуро — резком контрасте между светом и тенью. — В мире Беллатрикс это высшая форма признания, Грейнджер. Она не тратит время на посредственность. Но ты права, это тяжелая ноша. Быть чьим-то «вызовом» — значит никогда не иметь права на слабость. Он на мгновение замолчал, а затем добавил ещё тише: — Просто помни: инструменты ломаются, когда на них слишком сильно давят. А вызовы… они либо преодолеваются, либо уничтожают того, кто их бросил. Когда прозвенел звонок, знаменующий окончание занятий, Грейнджер медленно собрала сумку. Коридоры наполнились шумом, но для неё всё это казалось приглушенным, как под слоем воды. На выходе из корпуса она сразу увидела знакомый черный автомобиль. Беллатрикс стояла прислонившись к капоту, скрестив руки на груди. На ней было длинное темное пальто, а ветер растрепал её и без того непокорные кудри. Она выглядела как само воплощение того самого кьяроскуро из лекции — резкая, темная фигура на фоне светлого камня университета. Заметив Гермиону, Беллатрикс хищно улыбнулась. — Наконец-то, Гермиона. Я уже начала думать, что ты решила остаться в этой обители занудства навсегда, — она распахнула дверцу машины. — Живее. Ты знаешь, что я не люблю ждать, а у меня сегодня для тебя особенная программа. Посмотрим, насколько хватит твоей «академической выдержки». Гермиона села в машину, чувствуя, как внутри снова затягивается тугой узел. В салоне пахло дорогим парфюмом Беллатрикс — смесью кожи, горького шоколада и чего-то ледяного, как свежевыпавший снег. Дверь захлопнулась, отсекая шум студенческого городка. Беллатрикс не сразу тронулась с места. Она бросила быстрый, оценивающий взгляд на Гермиону, задержавшись на её усталых глазах. — Ты выглядишь так, будто решала судьбы мира, а не слушала лекции о композиции, — произнесла она, и, к удивлению Гермионы, в её голосе не было привычной издевки. Он звучал почти… спокойно. Машина плавно тронулась. Лондон за окном превратился в размытые огни. Какое-то время они ехали в молчании, которое не давило, а скорее давало возможность перевести дух. Беллатрикс вела уверенно, её пальцы в тонких кожаных перчатках едва касались руля. — Это становится нелепым, Гермиона, — вдруг произнесла она, постукивая пальцами по кожаной оплетке руля. — Что именно? — Гермиона непонимающе моргнула. — Твоя логистика. — Беллатрикс кивнула назад, на сумку. — Ты возишь с собой половину жизни. Утром от меня в университет, потом на тренировку, потом снова ко мне или в ту конуру, которую вы снимаете с Уизли. Ты тратишь часы на дорогу и упаковку вещей. — Ну, это временно, — начала оправдываться Гермиона. — Просто сезон сейчас напряженный… — Переезжай ко мне. Слова упали в тишину салона весомо и просто. Гермиона замерла, даже забыв отстегнуть ремень безопасности, когда автомобиль плавно остановился. Она медленно повернула голову к Беллатрикс, ища на её лице признаки шутки или привычного сарказма, но нашла только спокойную решимость. — Белла… — выдохнула она. — Мы же… это серьезный шаг. — Мы спим в одной постели четыре ночи из семи, — парировала Беллатрикс, и её голос стал мягче, интимнее. Она протянула руку, убирая непослушный локон с лица Гермионы. — Я знаю, какой кофе ты пьешь утром. Я знаю, что тебе нужно полчаса тишины после тренировки. — Но моя квартира… Джинни… — Джинни сейчас практически живет у Гринграсс. Астория, кажется, решила переманить её окончательно, — усмехнулась Беллатрикс. — А твоя квартира холодна, неудобна и находится слишком далеко от катка. Гермиона смотрела на неё, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Рациональные аргументы Беллатрикс были безупречны, как её техника катания, но за ними скрывалось нечто большее. — Дело не в логистике, правда? — тихо спросила Гермиона, глядя ей прямо в глаза. Беллатрикс на секунду отвела взгляд, глядя на дворники, смахивающие капли дождя, но потом снова посмотрела на девушку. В её черных глазах мелькнула уязвимость. — Нет. Не только в ней. — Она наклонилась ближе, понизив голос. — Я ненавижу просыпаться одна, зная, что ты где-то на другом конце города. Я ненавижу отпускать тебя по утрам. Я хочу, чтобы твой «дом» был там же, где и мой. Гермиона почувствовала, как тепло разливается в груди, вытесняя утреннюю промозглость. Предложение Беллатрикс не было попыткой контроля. Это было приглашение в её крепость, высшая степень доверия. — Мне нужно собрать вещи, — улыбнулась Гермиона, и эта улыбка была ярче любого солнца. — Их там много. Книги… — Я пришлю грузчиков. Хоть сегодня, — Беллатрикс явно просияла, хотя старалась сохранить невозмутимый вид. — Тебе нужно только сказать «да». — Да, — просто ответила Гермиона. — Я хочу жить с тобой. Беллатрикс подалась вперед и притянула её к себе для поцелуя — нежного, долгого, с привкусом кофе и обещанием. Спустя пятнадцать минут нежность в машине сменилась сухой, почти стерильной дисциплиной спортзала. Для Беллатрикс не существовало «переходных периодов»: как только они переступали порог тренировочного комплекса, она превращалась в холодного демиурга, высекающего идеальную форму из податливой плоти. — Пять минут на переодевание, Грейнджер, — бросила Беллатрикс, даже не обернувшись, когда они разошлись в разные стороны в коридоре. Когда Гермиона вышла в зал, затянув волосы в тугой узел, Беллатрикс уже ждала её. На ней были облегающие черные легинсы и спортивный топ, открывающий плечи. Гермиона на секунду подвисла, задержавшись взглядом на руках женщины. — В фигурном катании прыжок начинается не на льду, а в голове и в твоих икрах. Плиометрика. Тридцать выпрыгиваний, максимальная взрывная сила. Гермиона прыгала до тех пор, пока легкие не начало жечь огнем. Каждый раз, когда она замедлялась, Беллатрикс оказывалась рядом, её взгляд сканировал каждое движение. — Выше! Не приземляйся на пятки, ты не слон на прогулке! Ты должна быть невесомой, но злой. Еще десять! Затем последовал блок у балетного станка. Беллатрикс была убеждена, что без классической базы лед превращается в каток для любителей. — Спину! Грейнджер, если я увижу эти сутулые плечи еще раз, я привяжу к тебе арматуру, — она подошла сзади, грубо, но точно корректируя осанку Гермионы. Её ладони, горячие даже сквозь ткань, давили на лопатки, заставляя вытянуться в струну. — Твои руки должны продолжать линию горизонта. Взгляд — за рукой. Ты не просто катаешься, ты рассказываешь историю. А твоя история сейчас у станка почему-то выглядит как невнятное бормотание. Самым тяжелым этапом стала растяжка. Беллатрикс не признавала полумер. Она усадила Гермиону в шпагат и, игнорируя тихий стон боли, надавила на её бедра, заставляя опуститься ниже. — Боль — это просто информация, — прошептала она прямо в ухо Гермионе, и в этом шепоте снова проскользнуло то пугающее пламя, которое было в машине. — Она говорит тебе, где твои пределы. Моя работа — отодвинуть эти пределы. Дыши, Гермиона. Не зажимайся. Если ты не расслабишься в боли здесь, ты упадешь на льду при первом же сложном вращении. Она удерживала её в этом положении целую вечность, пока мышцы не начали дрожать от напряжения. Но когда тренировка закончилась, Беллатрикс подала ей руку, помогая подняться, и на мгновение задержала её ладонь в своей. — Хорошо, — коротко бросила она, и для Гермионы это «хорошо» стоило тысячи похвал. — Иди в душ. Я отвезу тебя домой собрать вещи. Я не шутила насчет переезда — сегодня ты у меня. *** В раздевалке было душно и пахло дезинфицирующим средством. Гермиона сидела на скамье, пытаясь трясущимися после тренировки руками расшнуровать кроссовки. Каждый узел казался непреодолимым препятствием. Мысли путались, а перед глазами всё еще стоял холодный, оценивающий взгляд Беллатрикс у балетного станка. Она знала, что этот разговор с Джинни будет странным. Они снимали эту уютную квартирку в не самом спокойном, но тихом районе уже четыре года. Большой мягкий диван в гостиной, их небольшие кровати в таких же микрокомнатах, вечно протекающий кран в ванной и общие завтраки на маленькой кухне кухне — это было единственное место, где Гермиона чувствовала себя в безопасности раньше. Достав из сумки смартфон, Гермиона увидела несколько пропущенных сообщений от Джинни. Подруга спрашивала, как прошла утренняя лекция и не хочет ли она зайти вечером в бар. Пальцы Гермионы замерли над клавиатурой. Сердце забилось быстрее, чем во время прыжков. Она знала, какой будет реакция Джинни — смесь шока, недоверия и, возможно, искреннего страха за её безопасность. Но скрывать это не было смысла. Гермиона: «Джин, планы на вечер отменяются. И на все остальные вечера тоже… я переезжаю». Ответ прилетел почти мгновенно. Джинни: «В смысле? Ты думаешь, я могу тебя выселить за перебор книг? 😂 Куда?» Гермиона глубоко вздохнула и напечатала: Гермиона: «К Беллатрикс. В Белгравию. Она предложила перед тренировкой… сказала, что это нужно для тренировок, но потом… Джин, она сказала, что ненавидит отпускать меня по утрам. Я не смогла отказать. Да и не хотела». Экран замолчал на добрую минуту. Статус «печатает…» то появлялся, то исчезал. Наконец, пришло короткое: Джинни: «Ого. Гермиона, ты прыгаешь в самое пекло. Ты уверена, что это не очередной её способ установить над тобой тотальный контроль? Ты же знаешь Беллатрикс…» Гермиона: «Я знаю её лучше, чем кто-либо, Джинни. По крайней мере, я так чувствую. Это не контроль. Это… что-то другое. Она открывается мне. Я иду в душ, скоро приеду за вещами. Пожелай мне удачи». Джинни: «Удачи? Тебе понадобится целая армия ангелов-хранителей. Но я рада за тебя. Напиши, когда обустроишься в своем дворце. Если она тебя съест — я буду первой, кто скажет «я же говорила»!» Гермиона улыбнулась, отложила телефон и откинула голову на холодную стену. В голове набатом стучала одна мысль: «Белгравия… Как я объясню это родителям?». Это слово больше не ассоциировалось у неё с архитектурой или престижем. Теперь это была её новая реальность, её добровольный выбор. Она вспомнила, как еще недавно Джинни легко рассуждала о переменах, окруженная шелком и пакетами после шопинга с Асторией. У Джинни всё было… понятно. Блестяще, дорого, напоказ. У них с Асторией всё шло к тому, чтобы стать идеальной обложкой журнала. У Гермионы же всё было иначе. Её переезд в дом Беллатрикс был похож на погружение в глубокую, темную воду, где нет лишних свидетелей. Но вода была невероятно теплой. Переезд. Белгравия. Мысль об этом больше не вызывала трепета или паники. Напротив, в этом решении Беллатрикс чувствовалась та самая ледяная логика, которой Гермиона так восхищалась. Она знала, что если пресса узнает о том, что молодая подопечная живет в доме своего тренера, волки из таблоидов взвоют от восторга. Заголовки будут пестрить двусмысленными намеками, а каждый её выход на лед будет рассматриваться через призму «особого отношения». Это могло бы стать проблемой для кого угодно. Но не для Беллатрикс Блэк. Гермиона невольно улыбнулась, вспоминая недавний инцидент с журналистом в коридорах кампуса. Один дерзкий репортер из «Daily Mirror» попытался загнать ее неудобными вопросами в тупик, Нарцисса ее выручила, а Беллатрикс красиво вышла из этой ситуации: ее визит в их офис был классически чистым, юридически выверенным и социально уничтожающим. Она не просто опровергла слова журналиста — она вскрыла его некомпетентность. Внезапно тишину коридора нарушил звук шагов — четкий, уверенный ритм каблуков по кафелю. Гермиона не оборачиваясь знала, кто это. Воздух вокруг словно наэлектризовался, предвещая бурю или, наоборот, абсолютный штиль. — Стены здесь не такие уж и холодные, если уметь ими пользоваться, Грейнджер, — раздался низкий, с легкой хрипотцой голос Беллатрикс. Гермиона открыла глаза и увидела её — безупречную, в черном кашемировом пальто, с той самой едва уловимой усмешкой, которая заставляла судей на соревнованиях затаить дыхание. — Готова? Поехали. Я отвезу тебя к Уизли, вам, девочкам, есть о чем поболтать. Часа через 4 приедут за вещами, так что изволь собраться. Гермиона встала, поправляя сумку на плече. Страха больше не было. Было лишь предвкушение. — Готова. Они ехали сквозь вечерний Лондон, и огни города смазывались в длинные золотистые нити на боковом стекле. Беллатрикс вела машину уверенно, почти агрессивно, но при этом с пугающим изяществом. Гермиона сидела на пассажирском сиденье, чувствуя, как пространство между ними вибрирует от невысказанного. Это было то самое чувство, которое Гермиона так долго пыталась классифицировать и не могла. Когда они остановились на светофоре, Беллатрикс, не поворачивая головы, медленно перевела руку с руля на подлокотник. Её пальцы, длинные и тонкие, на мгновение коснулись ладони Гермионы. Это касание было коротким, почти случайным, но оно обожгло Грейнджер сильнее, чем если бы она приложила руку к сухому льду. — Ты дрожишь, — негромко заметила Беллатрикс. В её голосе не было насмешки, только странная, темная нежность, которую она позволяла себе проявлять лишь за закрытыми дверями. — Тебе нечего бояться в моем доме. Весь мир останется там, за порогом. — Я не боюсь мира, Беллатрикс, — тихо ответила Гермиона, наконец осмелившись взглянуть на неё. — Я боюсь того, насколько сильно я этого хотела. Уголок губ Беллатрикс дрогнул в едва заметной улыбке. Она наконец повернулась к Гермионе, и в её глазах, обычно холодных и расчетливых, мелькнуло что-то первобытное и глубокое. Это было признание. Признание того, что эта связь давно вышла за пределы катка и тренировочных планов. — Ты всегда была слишком проницательной для своего возраста, — прошептала Беллатрикс, и её взгляд опустился к губам Гермионы, прежде чем снова вернуться к дороге. — В Белгравии у нас будет много времени. Чтобы отточить не только твои прыжки, но и… твою выдержку. Машина тронулась, и Гермиона поняла: она не просто переезжает. Она окончательно вручает свою жизнь в эти руки. И это пугающее чувство было самым правильным из всего, что она когда-либо ощущала. Беллатрикс плавно притормозила у знакомого дома. Огни приборной панели подсвечивали её резкие, аристократичные скулы, придавая лицу почти демоническое очарование. Она не сразу заглушила мотор, позволяя низкому рокоту двигателя заполнить тишину между ними. — Четыре часа, Гермиона, — произнесла она, и её голос прозвучал как бархатный приказ. — Попрощайся с этой детской беззаботностью. Когда я вернусь за твоими вещами, пути назад не будет. Ты перейдешь в мою лигу. Гермиона чувствовала, как сердце бьется где-то в горле. Чувства к Беллатрикс были похожи на хождение по тонкому льду: страшно провалиться, но невозможно остановиться. Она кивнула, задержав руку на дверной ручке. — Я не собираюсь оглядываться, — тихо, но твердо ответила Грейнджер. Беллатрикс медленно повернулась к ней. В полумраке салона её глаза казались двумя бездонными омутами. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась подбородка Гермионы, заставляя ту смотреть прямо на себя. — Посмотрим. Джинни Уизли — это хаос и шум. Насладись этим. В моем доме царит порядок, ты помнишь. — Да, Беллатрикс. Все помню. Гермиона вышла из машины, чувствуя на спине её тяжелый, собственнический взгляд, пока шла к подъезду. Гермиона замерла в дверях, едва не споткнувшись о высокую стопку коробок с логотипом Valentino. Она оглядела коридор и только сейчас осознала масштаб перемен: их уютная, немного тесноватая квартира буквально тонула в лавине пакетов, коробок и прочих упаковок. Повсюду — на диване, на полу и даже на подоконниках — громоздились пакеты, кофры с платьями и коробки с обувью. Джинни, заметив замешательство подруги, виновато улыбнулась и поудобнее перехватила свою кружку. — Извини за этот склад, — она кивнула на очередную пару туфель, сиявших пряжками прямо на кофейном столике. — Астория снова увлеклась. Она говорит, что это не просто вещи, а «инструменты влияния». — Она купила тебе всё это за один вечер? — Гермиона с удивлением приподняла край одного из пакетов. — За пару часов, — Джинни рассмеялась, и в её смехе не было ни тени обиды, только легкое недоумение от нового ритма жизни. — Знаешь, она серьезно настроена. Астория решила, что в Турине на Гран-при, где я буду официальным пресс-атташе семьи Блэк, я должна выглядеть на уровне. Она говорит, что репутация — это доспехи, и они должны быть безупречными. Так что теперь эта квартира официально превратилась в мою гардеробную. Еще бы как-то откопать под этим свои конспекты… — мученически протянула она, явно переигрывая. Гермиона невольно улыбнулась. Вид Джинни, пытающейся пробраться сквозь завалы из дорогого шёлка и кашемира. — «Доспехи», значит? — Гермиона аккуратно перешагнула через пакет с логотипом Chanel. — Похоже, Астория решила, что твоё обаяние нужно подкрепить тяжёлой артиллерией. — О, это только начало, — Джинни запрыгнула на кровать, едва не раздавив коробку с лабутенами, и заговорщически подмигнула. — Она уже составила график моих выходов. Знаешь, по сравнению с её планом на неделю, расписание Беллатрикс кажется… ну, скажем так, детским лепетом. Хотя, признаться, твоя «ледяная леди» наверняка пришла бы в ужас от этого бардака. Гермиона тихо рассмеялась, присаживаясь рядом. Напряжение в плечах начало таять. — Она действительно любит порядок, — подтвердила Гермиона. — Сказала, что через четыре часа приедет за вещами. И что в её доме «царит порядок». — Четыре часа? Господи, она что, по секундомеру живёт? — Джинни по-доброму фыркнула и легонько толкнула подругу плечом. — Слушай, я, конечно, буду скучать по нашим посиделкам под пиццу, но давай честно: ты создана для чего-то большего, чем эти стены. Если тебе нужно пройти через её «институт благородных девиц с уклоном в мировое господство», чтобы стать лучшей — дерзай. Я прикрою тылы. И если она начнёт слишком сильно затягивать гайки со своим «порядком», просто позови меня — я приду и устрою там идеальный рыжий хаос. — Слышал бы тебя сейчас Астория. Гермиона почувствовала, как к горлу подступил комок благодарности. В этом хаосе из пакетов и планов на Гран-при она вдруг поняла, что, несмотря на весь холод особняка Лестрейндж, у неё всегда будет этот теплый «остров» в лице Джинни. — Спасибо, Джин. Я… я правда ценю это. — Не за что! А теперь давай, пакуй свои книги, пока я не начала использовать их как подставки для шляп Астории, — рассмеялась Уизли, вытягивая из-под кучи коробок старую сумку Гермионы. — Нам нужно успеть выпить чаю, прежде чем твоя «карета» превратится в тыкву… или в чёрный «Ягуар». Ровно через четыре часа, минута в минуту, в дверь коротко и властно постучали. Гермиона, которая как раз пыталась втиснуть последний томик по истории магии в уже пухлый рюкзак, замерла. — Твоя пунктуальная королева прибыла, — хмыкнула Джинни, убирая коробки от двери и поворачивая замок. На пороге замерла Беллатрикс. В этом пространстве дешевых обоев и икеевской мебели она выглядела как ожившая картина в стиле нуар: безупречное черное пальто, тяжелый шелк шарфа и взгляд, который, казалось, видел людей насквозь. В её глазах на мгновение мелькнула искра чего-то похожего на уважение. — О, мы справимся без грузчиков… удивительно. И не смотри на меня так, Уизли. Я не собираюсь держать её в золотой клетке. Я лишь… расширяю её горизонты. — Главное, чтобы это было обоюдно, — усмехнулась рыжеволосая и крепко обняла Гермиону. Когда они спускались к машине, Гермиона чувствовала на своем плече тяжелую, собственническую руку Беллатрикс. Внизу ждал автомобиль, пахнущий кожей и бесконечными возможностями. Но внутри Гермионы всё еще теплилось прощальное объятие Джинни и запах кофе с корицей — её тайный код, её право на возвращение. Беллатрикс вела машину уверенно, одной рукой придерживая руль, а другой переключая радио на какой-то меланхоличный джаз. Она мельком взглянула на Гермиону, которая сидела в пассажирском кресле, обложившись своими неизменными книгами и конспектами по технике прыжков. — Грейнджер, если ты думаешь, что твой учебник по биомеханике поможет тебе вытянуть четверной сальхов лучше, чем мои наставления, я выкину его в ближайшую канаву, — лениво протянула Беллатрикс. В её голосе не было злости, скорее привычная язвительность, за которой скрывалось редкое удовлетворение. Гермиона наконец согласилась переехать, для всех остальных эта версия касалась исключительно интенсивной подготовки к чемпионату. — Но должна признать, твоя одержимость деталями… забавляет. — Беллатрикс, — тихо начала она, поворачивая голову к женщине. — Мы ведь понимаем, что это не просто «дополнительные тренировки». Если Федерация узнает, что их ведущая фигуристка живет у своего тренера… начнется хаос. Нас обвинят в нарушении этики, в фаворитизме. Тебя могут лишить лицензии, а меня дисквалифицировать на весь сезон. Гермиона закусила губу, представляя заголовки спортивных газет. Для неё, привыкшей всё делать по правилам, этот шаг казался прыжком в бездну без страховки. Беллатрикс коротко рассмеялась, и этот звук был таким же резким, как скрежет лезвия по льду. — Федерация? — Она бросила на Гермиону быстрый, хищный взгляд. — Эти старые маразматики, которые путают аксель с лутцем и молятся на чистое исполнение программ двадцатилетней давности? Гермиона, не будь такой наивной. — Но правила… — Правила пишутся для тех, у кого нет таланта и влияния, — жестко перебила её Беллатрикс, сбавляя скорость перед поворотом к поместью. — Федерация любит медали. А ты — их единственный шанс на золото в этом году. Пока ты приносишь им победы, они будут закрывать глаза даже на то, если бы ты поселилась на Луне. Она на мгновение накрыла ладонью руку Гермионы, лежащую на колене. Кожа перчатки была холодной, но хватка — стальной. И Гермионе стало спокойно. Черный автомобиль мягко затормозил у безупречно белого фасада уже знакомого дома. В этот час район казался вымершим: только мягкий свет газовых фонарей и редкие тени за тяжелыми шторами дорогих апартаментов. Ворота распахнулись, позволяя въехать на территорию подземного паркинга. Консьерж, пожилой мужчина с безупречной осанкой, появился у машины прежде, чем двигатель успел полностью заглохнуть. Он привычно поприветствовал Беллатрикс коротким кивком и тут же занялся багажником. — Добрый вечер, мисс Блэк. Позвольте мне позаботиться о вещах. — Будьте добры, Артур. Чемодан в гостевую, — бросила Беллатрикс, выходя из машины и на ходу поправляя воротник пальто. — И будьте осторожны, он весит так, будто там спрятаны золотые слитки, а не пара спортивных костюмов. Гермиона вышла с другой стороны, прижимая к груди два увесистых бумажных пакета, из которых опасно выглядывали корешки книг и папки с распечатками графиков. — Я сама это донесу, — быстро сказала она, когда консьерж потянулся к пакетам. — Здесь… здесь очень важные пометки. Беллатрикс закатила глаза, но спорить не стала. Она взяла один из пакетов из рук Гермионы, игнорируя её слабый протест. — Идем, Гермиона. Ты и так сегодня оставила все силы на льду, в зале, университете и не хватало еще и грыжу из-за своих трактатов по истории искусства. В лифте царило молчание, нарушаемое только тихим гулом механизма. Консьерж профессионально смотрел в пространство перед собой, не задавая лишних вопросов о новой жиличке. Когда они вошли в квартиру, Артур бесшумно доставил чемодан вглубь коридора и, получив чаевые, исчез за дверью. Квартира Беллатрикс встретила их прохладой и ароматом сандала. Здесь всё было пропитано роскошью, но какой-то строгой, почти спартанской в своей безупречности. — Сюда, — Беллатрикс толкнула дверь в комнату, расположенную чуть в стороне от главной гостиной дальше по коридору. Удивительно, но девушка никогда не обращала внимания на ту дверь. Гермиона вошла и замерла. Это была просторная комната с огромным окном, выходящим на тихий сад. Вместо типичной гостевой спальни здесь стоял массивный стол из темного дерева, удобное эргономичное кресло и стеллажи, которые так и просили, чтобы их заполнили книгами. Кровать в углу была заправлена серым шелком, но выглядела скорее как элемент декора, чем место для сна. — Я подумала, что тебе нужно место, где ты сможешь заниматься своим искусством и анализировать прокаты, не отвлекаясь на меня, — Беллатрикс поставила пакет на стол и обернулась к Гермионе. — Это твой кабинет. Ну, или «гостевая спальня» для официальных отчетов Федерации, если они вдруг решат заглянуть на чай. Гермиона провела рукой по гладкой поверхности стола. Это было идеальное место для учебы. — Здесь очень… красиво. Спасибо, Беллатрикс. Беллатрикс подошла ближе, сокращая расстояние до минимума. Её взгляд стал тяжелее, лишая комнату всякой деловой атмосферы. Она протянула руку и медленно убрала выбившийся локон с лица Гермионы. — Не обольщайся, Гермиона. Я не собираюсь отпускать тебя спать в эту холодную комнату. Твои вещи могут жить здесь, твои книги могут захламлять этот стол… но ты сама принадлежишь другой части этого дома. Она притянула Гермиону к себе за талию, чувствуя, как та едва заметно вздрагивает — не от страха, а от того электричества, которое всегда возникало между ними вне льда. — Идем. Я слишком устала смотреть, как ты мучаешь себя книгами. На сегодня хватит. Отпусти контроль, девочка. Беллатрикс закрыла дверь спальни ногой, даже не оборачиваясь. В этой комнате свет всегда был приглушенным, утопающим в тяжелых бархатных шторах цвета ночного неба. Воздух здесь казался гуще, чем в остальной квартире, пропитанный горьким шоколадом и ароматом кожи. Гермиона все еще сжимала в руках край своей спортивной куртки, её дыхание было сбивчивым от осознания того, что сейчас произойдет. — На льду ты — воплощение дисциплины, — голос Беллатрикс прозвучал низко, почти у самого уха Гермионы. Она подошла сзади, её руки медленно скользнули по плечам девушки, расстегивая замок куртки. — Каждый жест выверен, каждый вздох под контролем. Но здесь… — куртка соскользнула на пол, — контроль принадлежит мне. Беллатрикс развернула её к себе с пугающей резкостью. Её пальцы, длинные и сильные, впились в подбородок Гермионы, заставляя ту смотреть прямо в темные, лихорадочно блестящие глаза. В этом взгляде была не просто страсть — там была одержимость творца своим лучшим творением. — Ты чувствуешь, как дрожат твои мышцы? — прошептала Беллатрикс, проводя ладонью по напряженной шее Гермионы. — Это усталость борется с желанием. И я хочу, чтобы ты отдалась этому полностью. Никаких мыслей. Только я. Она прижала Гермиону к холодной стене, и контраст между её горячим телом и прохладой комнаты заставил девушку вскрикнуть. Но этот звук был мгновенно поглощен требовательным, почти яростным поцелуем. Беллатрикс целовала её так, будто хотела забрать себе весь кислород, подчинить себе каждое биение сердца. Это была близость на грани безумия. Гермиона чувствовала, как её собственная воля растворяется под этим напором. Она была сильной, она была лучшей на льду, но здесь, в полумраке Белгравии, она позволяла Беллатрикс ломать свои барьеры один за другим. Пальцы Гермионы запутались в черных кудрях тренера, оттягивая их назад, пытаясь обрести хоть какую-то опору в этом водовороте. — Смотри на меня, — приказала Беллатрикс, отстранившись лишь на миллиметр. Её дыхание обжигало губы Гермионы. — Ты — моя. Каждое твоё движение на льду, каждый шрам от падений, каждая победа… всё это принадлежит мне. Скажи это. Она медленно, не сводя взгляда с Гермионы, потянулась к воротнику своей шелковой блузы и одним тянущим движением выправила тонкий черный галстук-ленту. — Твоя… — выдохнула Гермиона, и в этом слове было всё: и признание поражения, и высшее наслаждение от того, что ей больше не нужно быть идеальной для всего мира. *** В комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. Воздух казался наэлектризованным, пропитанным запахом пота, шелка и чего-то остро-сладкого. Грохот басов на арене остался в другом мире; здесь же был только мерный ритм двух сердец, пытающихся прийти в норму. Беллатрикс полулежала, прислонившись спиной к резному изголовью, а Гермиона, вопреки всякой логике и здравому смыслу, уютно устроилась в кольце её рук. Острый подбородок Беллы покоился на макушке девушки, а длинные, тонкие пальцы лениво и почти невесомо выводили невидимые узоры на обнаженном плече Гермионы. Это не было классическим нежным объятием — в каждом движении Беллы всё еще сквозило собственничество, словно она пересчитывала косточки на теле своего самого ценного приобретения. — Ты была… почти убедительна, — негромко произнесла Беллатрикс. Её голос, обычно резкий и хлесткий, сейчас звучал низко, с хриплыми обертонами удовлетворения. — Твое тело наконец-то заговорило на одном языке с моим. Гермиона прикрыла глаза, чувствуя, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от того, как губы Беллы едва коснулись её виска во время вдоха. Она чувствовала себя странно: опустошенной, но в то же время удивительно цельной. Как будто Беллатрикс своими жесткими методами выбила из неё всё лишнее, оставив только суть. — Ты просто тиран, Беллатрикс, — пробормотала Гермиона, лениво перехватывая руку женщины и сплетая свои пальцы с её, - и мне это нравится. — В тебе слишком много правильности, она мешает тебе дышать, — Беллатрикс чуть прикусила мочку её уха, заставив девушку вздрогнуть. Её рука спустилась ниже, медленно оглаживая изгиб талии, задерживаясь на покрасневших следах от лент на запястьях. В этом жесте было что-то почти благоговейное. Беллатрикс смотрела на эти отметины как на свою подпись под шедевром. Гермиона молчала несколько минут, прислушиваясь к тому, как за окном шумит ночной город. Эйфория медленно отступала, уступая место вполне земным и прозаичным ощущениям. Организм, привыкший к жесткому спортивному графику и диетам, после такого эмоционального и физического всплеска начал подавать отчетливые сигналы бедствия. Она приподняла голову, глядя на Беллу снизу вверх. Темные кудри женщины разметались по подушке, а в глазах всё еще тлел триумфальный огонек. Гермиона высвободилась из её объятий ровно настолько, чтобы сесть, небрежно натягивая на плечи край простыни. Она перевела взгляд на женщину, которая наблюдала за ней с ленивым любопытством хищника, плотно пообедавшего, но всегда готового к новой игре. — Всё это, конечно, было безумно вдохновляюще и в духе твоих лучших психологических пыток, Беллатрикс, — Гермиона вскинула бровь, и в её голос вернулась та самая колючая, язвительная нотка, которая всегда так бесила и одновременно забавляла Беллу. — Но раз уж ты решила, что я твоё «лучшее творение», то позволь спросить: а кормить тут планируют? Или твой метод подготовки к Турину включает в себя питание исключительно твоим эго и святым духом? Беллатрикс на мгновение замерла, пораженная этой резкой сменой тона, а затем откинула голову назад и заливисто, искренне рассмеялась. *** Когда ужин был закончен, острота момента и напряжение последних часов начали медленно таять, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и сонную негу. Беллатрикс, заметив, как веки Гермионы начинают подрагивать от усталости, отставила бокал и просто потянула её за руку на себя. На этот раз в её движениях не было ни вызова, ни скрытой угрозы. Она устроилась на широкой постели, облокотившись на мягкие подушки, и жестом пригласила Гермиону лечь рядом. Когда девушка нерешительно пристроилась сбоку, Белла собственническим, но неожиданно бережным жестом притянула её ближе, позволяя Гермионе положить голову себе на плечо. Гермиона замерла, прислушиваясь к мерному ритму сердца Беллатрикс. От неё пахло дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо уютным, напоминающим запах костра холодным вечером. — Твои мысли слишком громко шумят, девочка, — негромко произнесла Беллатрикс. Её голос потерял свою обычную стальную хватку и теперь звучал низко и спокойно. — Выключи их. Завтра будет новый день, новые прыжки и новые падения и университет. А сейчас есть только эта комната. Она натянула мягкое воздушное одеяло, укрывая их обеих, и её рука легла на плечо Гермионы, согревая своим теплом. Это было странное, почти невозможное чувство — ощущать себя в полной безопасности рядом с той, кто днем изматывал её до предела. Беллатрикс медленно, почти лениво поглаживала Гермиону по руке, и это монотонное движение действовало лучше любого успокоительного. В комнате было тихо, только за окном едва слышно шелестел ночной дождь, разбиваясь о стекло. — Ты сегодня была молодец, — почти шепотом добавила Беллатрикс. Это было так просто и искренне, без тени иронии, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. — А теперь спать. Утренний лед никто не отменял. Гермиона почувствовала, как её тело окончательно расслабляется, доверяясь этой неожиданной нежности. Она глубже уткнулась носом в шелк её халата, вдыхая тепло, и сама не заметила, как провалилась в глубокий, спокойный сон, впервые за долгое время защищенная не только стенами этой квартиры, но и руками женщины, которая стала её целым миром. Вечер закончился тихим общим дыханием в полумраке комнаты, где холод дня наконец-то растаял, уступив место человеческому теплу.