Zauberin

Бухенвальд, 12 сентября 1943 года.       Миновало три недели. Постепенно, не без помощи Любови и Вейбера, я вернулся в привычное рабочее русло. Бумаг накопилось огромное количество. Эпидемия туберкулеза унесла многих заключенных, смертность резко вскочила, и министерство начало требовать еще больше отчетов с полным разъяснениям всего произошедшего. Фридрих, в мое отсутствие, справлялся как мог.       С Арнольдом с самого выздоровления мы не общались. Вернее, конечно, я предпринимал попытки, но он продолжал дуться, подобно маленькому ребенку. На происходящее между нами Любовь только молча хмурила брови и качала головой, тихо упрекая меня за слабохарактерность, ведь я не сумел вовремя от нее избавиться.       Усугублял все еще тот факт, что теперь девушка редко оставалась дома одна, ведь в нашем новом жилище велся ремонт, а старое уже отдали какому-то новоприбывшему сотруднику. Свое рабочее место я теперь делил с Вейбером, и это было не самым худшим, из того, куда меня могли распределить. Девушка сидела с нами, но уж очень часто цапалась с моим коллегой. Когда мы отходили за чашкой кофе в столовую, Фридрих часто жаловался, что не может сосредоточится под “ведьминским взглядом, который, клянусь тебе, меня с потрохами ест и проклинает!”. Меня забавляло.       Самой Любови соседство тоже оказалось не в радость. Она частенько поддевала Вейбера за лопоухость, намекая на родство с евреями. От ее убийства Фридриха останавливал лишь тот факт, что я был его начальством.       Еще Любови не нравился кабинет, как она говорила, он на нее давил, и не мудрено! У меня на стенах висела лишь пара патриотических плакатов. Не из-за того, что они мне нравились, а потому, что так требовало руководство. Имелась определенная норма пропаганды, которой, вне зависимости от собственного желания, все должны обязаны следовать. Вейбер был совсем иным. Его стены пестрили нагромождением разного рода листовок с партийными идеями. Сплошь и рядом восхваление немецкого солдата и призывы следовать указам нашего Фюрера в светлое будущее. Рисунки симпатичные, красочные, но от столь большого количества изображений свастики сходил с ума даже я.       Любовь иногда рассматривала их с весьма удрученным и уничижительным взглядом:       — А все-таки, наши лучше, — по-русски заключила она, совершенно точно уверенная в том, что Вейбер ее понял. Фридрих знал русский и понимал его, но почти не мог на нем говорить.       — И чем же? — злобно спросил мой коллега.       — Всем. Они просто действеннее, — мне нравилось смотреть, как от злости Вейбер краснел до самых ушей, из которых, казалось, вот-вот пойдет пар. — А еще этот человек, — она потыкала пальцем в плакат, где в чугунной повозке ехал их Вождь, помыкая тремя рабочими, — совсем на Сталина не похож. Я подумала, что это какой-то китаец. Ваши художники весьма криворуки.       — Герр Паульс, не могли бы вы заткнуть свою наглую и глупую фройлян? Она действует мне на нервы!       — Вейбер, неужели ты настолько беспомощен, что тебя способна уделать деревенская девка? Серьезно?       — Я буду жаловаться! — взвизгнул он, вскакивая со стула.       — Не успеешь, уволю, — совершенно серьезно ответил я. Таким манипулировать было очень опасно, но вполне эффективно. Если бы он потерял работу, то остался бы обычным страшненьким арийцем без званий и медалей, всю войну заполнявшим бумажки. Полный ноль. Но в то же время, Вейбер имел полное право пожаловаться куда следует на тот беспредел, который позволялся "деревенской девчонке".       — О, это ваш Гитлер? — она указала уже на другой плакат. — Думаю, отрасти он усы побольше, то выглядел бы более грозно и устрашающе.       — Молчайт! — воскликнул он по-русски, бахнув рукой по столу. Последнюю неделю, пожалуй, Любовь перегибала, это могло выйти нам боком.       Едва ли девушку напугал его выпад. Не выдерживая ее стойкого взгляда, Вейбер схватил со стола сигареты, спешно накинул кожаный плащ и пошел прочь из кабинета, на выходе чуть ли не снося с ног почтальона:       — Вам..!       — Пошел отсюда! — рявкнул мой коллега.       — Вам... почта... — тихо повторил парень, протягивая Любови конверт. Девушка сразу его забрала и захлопнула дверь.       — Вам, герр Паульс. От мамы.       В последнее время почта начала хуже ходить. С последнего письма прошло три недели, а не полторы, как раньше. В тылу, здесь у нас, перебоев обычно не было.       С каждым днем по радио передавали, что на фронте наши войска понемногу терпели крах и переходили в отступление. На востоке инициатива перешла в руки СССР. Конечно, напрямую об этом никто не заявлял, и более того, для человека не сведущего в подобных делах, могло даже показаться, что в скором времени весь этот кошмар кончится победой, но на самом деле, если вслушаться и хорошенько вникнуть, становилось очевидно — едва ли это все кончится чем-то хорошим. Для Дойчлэнд уж точно. Напрямую о таком заявлять было нельзя, — сразу расстреляют, ведь негоже народу знать о неудачах Фюрера, — поэтому искали обходные пути, чтобы вещать правду.       — Прочитай, не хочу отвлекаться от работы.       Любови не нравилось быть диктором, я это знал, но все равно просил. Ей казалось, что, читая письма даже с моего позволения, она все равно лезет во что-то слишком личное.       — “... Жаль, что так и не удалось проститься с отцом. Приезжай, как только сможешь и окрепнешь. Прошу, Бруно, не торопись, не хочу, чтоб ты снова слег. Очень рада, что сейчас с тобой все хорошо, и хотелось бы знать, что за таинственная любовь тебя спасла. Неужели ты нашел себе девушку? Мог бы написать хотя бы ее имя, дорогой мой, а не морочить маме голову загадками. Надеюсь, что ты приедешь и познакомишь меня с этой таинственной спасительницей. Но, конечно, для меня самое главное, что ты выздоровел, а уж благодаря кому — это второстепенно. Не скучай и больше не болей. Целую, мама.” — закончила читать девушка.       — Я ведь написал ей твое имя.       — Ты написал Liebe?       — Да.       — Ясно. Имена не переводятся, если что. У вас же девочек не называют Любовью? — я отрицательно покачал головой, вспоминая, как имя Любови было написано в досье.       — Вот она и подумала, что ты имел в виду метафоричную любовь, а не мое имя. Надо было немецкими буквами написать "Любовь" и все.       Я подумал, что не такая уж это и большая ошибка. В каком-то смысле, мои слова в письме оставались близки к истине, ведь, думаю, в конечном итоге, как бы забавно ни звучало, я любил Любовь.       От этой мысли по спине пробежали мурашки по спине. Я обтер вспотевшие ладони об брюки, и бросил короткий взгляд на девушку. Любовь сидела совершенно спокойно и читала книгу. Кажется, это был Ницше.       Хотя, наверно, оно и к лучшему, что ошибся. Кто знает, вскрывают эти письма или нет? Как знать, может, напиши я Lubov вместо Liebe, и меня тут же загребли за измену своей родине и ее политическим взглядам.       Вернулся Вейбер. За ним тянулся шлейф сигаретного запаха, от которого Любовь поморщилась.       — Нас вызывают, — строго сказал Фридрих.       — Зачем?       — Показательный расстрел.       Я с досадой покивал головой. Насилие и присущая ему власть над чужой жизнью более не будоражили мое воображение, как в юные годы, когда я только поступал в военную академию. Все уже давно приелось. Казни, не воспринимались, как что-то стоящее внимания, как развлечение, они стали подобны всем тем бумажкам, которые мне приходится заполнять.       — И девчонка тоже идет с нами, — вдруг добавил Вейбер, — сам Герр Кох приказал.       Серые глаза Любови недоуменно бегали между мной и моим коллегой. Я же не видел в этом ничего удивительного.       Ему нравилось приводить моих игрушек на показательные казни, если, конечно, девушки доживали до этого момента. Я думаю, что герру Коху была очень приятна мысль, что такими действиями он внушает ужас несчастным девчонкам, демонстрирует им свою бесконечную власть в чертогах Бухенвальда, в маленьком, лично им созданном Аду для таких, как они. И, надо признать, это оказалось крайне эффективно.       — Пошли, — приказал я Любови, искренне надеясь, что она не захочет сегодня воткнуть нож или в себя, или в меня.       Я накинул на себя пальто, ей же ничего такого не полагалось, но моими усилиями удалось найти кофту потеплее. Где-то внутри меня еще теплился страх, что и она рано или поздно сляжет с чем-то похожим на туберкулез.       По лагерю столь открыто Любовь шла впервые, доселе наблюдая его лишь из окон и мельком проходясь по нему в день своего приезда и в дни моей болезни. Я следил за ее реакцией на ветхие бараки, окружающие нас, на грязь под ногами и убитые дороги, на отвратительный запах горелых тел, витавший в воздухе; видел, как она провожает взглядом идущих мимо нас заключенных, тощих, почти убитых с пустыми глазами, которые с трудом волокли свои ноги. Одно дело наблюдать эту неприятную серость из окна, и совсем иное — коснуться ее напрямую.       Мы дошли до площади. Здесь стояла виселица, а рядом с ней еще не полностью увезенные тела со вчерашнего дня. Из-за этого сегодняшних и расстреливали, боялись, что после прошлых веревка не выдержит, а новую еще не привезли.       Заключенных привели как раз к нашему появлению и выстроили рядами на расстоянии двух шагов друг от друга. Их окружали военные с оружием наготове. Кох стоял на небольшой деревянной платформе, которую соорудили специально для таких мероприятий, чтобы комендант возвышался над ними, над червями, подобно Богу.       Я взглянул на Любовь. Лицо ее оставалось совершенно спокойным, но рукой она теребила заусенец на большом пальце, сдирая его в кровь. Незаметно, всего на секунду, я сжал ее ладонь.       На платформу подниматься нам не полагалось, а потому мы стояли рядом.       — Auf die Knie! — скомандовал Кох, а рядом ему по-русски вторил переводчик.       Подобно послушным псам, заключенные в своих тоненьких полосатых штанах плюхнулись коленями в грязь. Всем тем, кто не мог выполнить команду оперативно, помогали солдаты, ударяя их прикладом по ногам.       — Ты! Сюда! Живо! — рявкнул Любови переводчик с платформы.       Не медля, она подошла к нему и Коху.       — Ты ведь понимаешь меня? — переспросил комендант.       — Да, — отвечала она ему на нашем языке.       — Хорошо. Видишь ли, эти люди провинились, и их надо наказать. И их наказание в твоих руках, — спокойно и вежливо говорил Кох. — Выбери число от... ну, скажем, трех до семи.       Я не видел лица Любови, она стояла ко мне спиной, но чувствовал, точно сам стоял там, насколько ей стало страшно.       Кох число подлавливал моих игрушек на этом. Предлагал выбрать число, а затем, в зависимости от выбранного или щадил, или убивал. Если выбирали число маленькое, условно, третье, то каждого третьего расстреливали, а если слишком большое, то, наоборот щадили, а остальных убивали. То же самое проворачивалось и с повешенными.       Бывало, что вместо пули в лоб, были удары плетью, но и тут комендант находил как поиздеваться. Все так же предлагал выбрать цифру в определенном диапазоне, а затем говорил: “Ему (наказанному) уготовано двести ударов плетью. Ты назвала пятьдесят. Мы их ему прибавим, но можем и убавить, но тогда эти пятьдесят достанутся тебе. Что выберешь?”.       Или иногда моих игрушек приводили к Детлейфу и предлагали выбрать палец, который будет отрублен на обеих руках заключенного.       И в любом случае, наказание никогда не соответствовало проступку.       — Быстрее! — поторопил Любовь переводчик.       — Пять, — перепугано вырвалось у девушки.       Она повернулась на ряды заключенных, с ужасом глядя, и вздрогнула всем телом, когда поняла, на что их обрекала.       — Jeder fünfte wird erschossen! — скомандовал Кох. Приговор никогда не озвучивался на понятном для заключенных языке. Неизвестность — самое страшное, что может случится с тобой в жизни.              Mal. Zwei. Drei. Vier. Schuss.       Стреляли в голову, в затылок, чтобы убить мгновенно. От каждого хлопка заключенные вздрагивали и почти что подскакивали своими тощими телами и жмурили глаза. Некоторые, в последних рядах, озирались на других, бегали глазами по головам, высчитывая, какой же номер достанется им самим, а затем начинали дрожать, если это был пятый.       Раз. Два. Три. Четыре. Выстрел.       Тело падало вслед за телом. Среди них на коленях стояли старики, возводя глаза к нему и, наверное, читавшие молитву перед смертью, были и мальцы, не понимавшие, что происходит и лишь желавшие поскорее вернуться домой. Взгляд их всегда был наивен и пуглив, и только в редких случаях зол и презрителен, потому что сами они являлись солдатами. Едва ли мне было их жаль. От заключенных требовалось всего ничего: работать и подчиняться правилам, чего они, конечно же, не сделали.       Mal. Zwei. Drei. Vier. Schuss.       Расстрел кончился. Перепуганную Любовь увели с платформы и приставили ко мне. Я видел, как смаковал ее ужас Кох. Он спустился к нам:       — Надеюсь, герр Паульс, вам удастся сберечь ее до вечера, — с издевкой сказал он, — а то, боюсь, на вашем новоселье без нее будет скучно. До вечера, Паульс.       — До встречи, герр Кох, — почти синхронно произнесли я и Вейбер.       Взгляд мой обратился к Фридриху, уже уходящему обратно, на свое рабочее место. Я точно знал, что этот засранец так мстил за потрепанные нервы, и специально намекнул Коху о Любови. Гад.       Она не проронила ни слова, пока я тащил ее к общим умывальникам.       — Умой лицо, — приказал я. Она не двинулась. Все оглядывалась через плечо, хотя площадь с трупами осталась позади.       Не знаю, что меня так разозлило в ту секунду: вдруг надломившийся в ней стержень, издевки Вейбера и Коха, моя беспомощность в этой ситуации, предупреждения Арнольда, которые, кажется, начинали сбываться — что бы то ни было, Любовь не заслуживала, чтобы я на ней это выплескивал. Но все же выплеснул. Я насильно окунул ее лицо в ледяную воду.       Чуть ослабил хватку, как девушка вывернулась из под руки и треснула мне по щеке. Справедливо.       Хватая ртом воздух и вытирая с лица воду, она злобно шипела что-то по-русски. Скорее всего, проклинала нас, поганых фритцев за все плохое и отвратительное, что творилось в этом мире. Я мало что понимал из ее ругани:       — Ублюдки! Суки! Вы! Поганые, мерзкие, бесчеловечные мрази! Да чтоб вас всех, блядей, Господь покарал! Я ненавижу вас, будьте вы прокляты! — серые глаза ее метали молнии, они воззрились на меня с ненавистью и страшной мольбой. Истерика начала охватывать Любовь с головой, не давая нормально вздохнуть, пока она колотила меня по груди.       Я брызнул на нее холодной водой и схватил за руку, прижимая к себе. Девушка дрожала от злости и пыталась вырваться из моей крепкой хватки, да вот только силенок совсем не хватало. Даже после длительной болезни, я оставался для нее непобедимым соперником.       — Ты сама виновата, ясно? Не надо было злить Вейбера. Сегодня ты перегнула палку, и поплатилась за это. Тебе это понятно? А теперь, будь добра, возьми себя в руки. Нам еще нужно пережить вечер.       Сердиться на нее я долго не мог. В отличие от Вейбера, у нее хотя бы имелись оправдания своего поведения — мы все еще оставались врагами ее народа, к тому же, Любови девятнадцать лет, а кто из нас не перечил всему в этом мире в таком возрасте? Фридриху же такую пакость прощать так легко я не собирался.       — За что их так? — уже спокойнее спросила Любовь, пока мы шли обратно.       — Воровали хлеб со склада, — безразлично ответил я.       — Все?       — Нет, не все. Только двое из этого блока. Их убили еще рано утром, а головы насадили на пики перед входом в их барак. Через пару дней должны убрать, — пересказывал ей я то, что сам прочитал сегодня утром в очередном отчете. — А расстрел был показательный. В назидание другим.       Любовь молчала. Она шла рядом со мной, смотря исключительно под ноги. Проходящие мимо нас заключенные глазели на нее и меня, наверняка думая, что ее ведут пытать или насиловать.       — Что, никаких комментариев?       — А что я должна сказать? Что у вас, мразей, наказания, вне зависимости от проступка, равноценны друг другу? Для них что попытка убийства офицера или побега, что воровство хлеба — расстрел. Им нечего терять.       — Они воруют не впервой, — вспоминая их фамилии, произнес я. Кажется, еще по весне их водили к Детлейфу, и на выходе они остались без нескольких пальцев. Один из них точно был русским офицером. — К тому же, все, что требуется здесь от заключенных для хорошей жизни — это подчиняться правилам и не наглеть. Они сами вырыли себе яму.       — Мне казалось, что я нарушила уже предостаточно правил, чтобы быть расстрелянной, — сурово сказала Любовь.       Периферией я видел, как она сверлит меня своим ведьминским взглядом. Ответить что-либо не хватило сил.       Когда мы вернулись в кабинет, за весь оставшийся день девушка ни проронила ни слова. Пожалуй, это был единственный раз, когда я этому радовался. Вейбер — тоже.       Под вечер почти все руководство собралось у нас дома. Новоселье случалось не каждый день, искали любой повод, чтобы развлечься, ведь от скуки сходил с ума не только я, но и уже, наверное, всякий, кто целыми днями писал бумажки.       Под вечер времени на разговоры с Любовью у меня почти что не было, ведь технически она являлась единственной “прислугой” в доме, а значит все хлопоты возлагались на ее плечи. “Подай-принеси” звучало с разных концов стола, и она чуть ли не бегала между ними. Отчасти, я желал ей помочь, но знал, что это будет моветоном и покажется крайне странным для посетителей.       Дом стоял на лесной опушке. Ближайший город, Веймар, находился от нас на расстоянии нескольких километров. Меня удручал тот факт, что Бухенвальд и его вспомогательные филиалы, виднелись только из окон второго этажа, так как здание было ограждено высоким забором с колючей проволокой. Утешало лишь то, что жить я здесь буду с Любовью, а не в одиночку. Хотя сказали, что как только случится официальный взъезд, то руководство направит несколько солдат для защиты. От кого или от чего меня собирались беречь, оставалось не ясным, ведь я же не какой-нибудь гражданский, но я предполагал, что это было все таки из-за Любови.       Праздновали на улице, провожая последние более-менее теплые деньки. Солнечные дни понемногу сходили на нет, а на неделе все чаще накатывал унылый дождь. Нам очень повезло, что сегодня стояла сухая погода. Единственное, похолодало настолько, что изо рта шел пар.       — Герр Кох, рад вас видеть. Думал, что вы уже не появитесь, — поприветствовал я опоздавшего коменданта и двух сыновей, вьющихся рядом. Он тут же погнал их прочь, посоветовав побегать по саду и приставать к кому-то еще.       — Да, честно признаться, я тоже думал, что не приду. Вот, принес вам небольшой презент, для уюта, так сказать, — Кох протянул небольшую коробку с чем-то тяжелым внутри и принял поданный мной бокал шампанского.       На улице стемнело. Включили фонари. Тишину вокруг моего одиноко стоящего дома глушили разговоры и смех, изредка раздававшийся среди гостей.       — А где же ваша жена?       — Рожает, — совершенно спокойно ответил комендант на мое немое удивление. — Ах, ну да, вы же долго отсутствовали, герр Паульс. За это время срок достиг восьмого месяца.       — Поздравляю вас, но... Восьмой месяц — разве это не слишком рано для родов? — с осторожностью поинтересовался я, смутно припоминая, что, кажется, в последнюю свою встречу с фрау Кох у нее действительно виднелся небольшой животик, на котором я совершенно не заострил никакого внимания.       — Рано, — казалось, его это вообще не волновало и не трогало.       — Почему же вы тогда не с ней, герр Кох?       Мужчина брезгливо поморщился, а затем залпом выпил бокал:       — Знаешь ли, Паульс, не мужское это дело — на родах присутствовать, — а после недолгой паузы он сменил тему, — Как дела обстоят с пропавшими пистолетами?       Моя недельная головная боль — эти пистолеты. Какие-то смельчаки стащили со склада два Маузера, которые никак не удавалось найти. Подозревали тридцать-шестой блок, состоящий почти целиком из поляков и пары-тройки русских, но даже после четырех досмотров с пристрастием ничего не обнаружили.       — Плохо, — честно признался я. — Хотя в соседнем блоке нашли недоделанный радиоприемник и заначки с едой.       Мой ответ его не слишком устроил, но выразить свое негодование он не успел, так как его перебил выстрел и звук бьющегося стекла.       — Прошу прощения, герр Кох! — ответил Эмде, один из подчиненных отсутствующего Арнольда. — Ваши мальчишки захотели пострелять!       — Ничего-ничего! — махнул рукой комендант. — Вы ведь не против, герр Паульс?       — Ни в коем случае.       Я глядел на этих двух сорванцов, стреляющих по стаканам из пистолетов под руководством солдат, и видел себя. В памяти все еще были живы воспоминания о собственном детстве, переполненном восхищением к образу сильного война, бойца, отстаивающего честь нашей страны на фронте. В маленьком мне горело желание стать таким героем. Прошедший войну отец был горд, когда я изъявил ему об этом желании.       И, словно в назидание моим собственным мыслям, глаза наконец смогли выискать в толпе Любовь, тоже глядящую на мальчишек Коха, весело хохочущих от громких выстрелов и собственных успехов. Лицо ее выражало отвращение вперемешку с испугом.              — Вижу, русская куколка прижилась у вас? — комендант закурил, косясь на Любовь.       — Да, она неплохо сосет, — машинально ответил я ему, чем вызвал смешок, полный зависти:       — У меня давно уже ни с кем не было. На поздних сроках беременности герр Рихтер запретил заниматься сексом, во избежание ранних родов.       — Взяли бы кого-нибудь из заключенных или подчиненных, — подсказал ему я очевидное решение проблемы, но Кох только недовольно скривился, продолжая вместе со мной следить за Любовью, бегающей от одного гостя к другому.       — Костлявые эти твои заключенные. А я, знаешь ли, предпочитаю кататься на волнах, а не биться о скалы, если ты понимаешь о чем я, — кашляюще смеялся мужчина, похлопывая меня по плечу. — А из работниц симпатичных я что-то не наблюдаю.              Меня настораживал и напрягал тот пристальный взгляд начальника на мою Любовь, но возразить я ничего не мог, ведь не положено по статусу. Ее статусу.       — Герр Кох! — радушно приветствовал его новый заместитель коменданта, Вольф, появившийся в мое отсутствие неизвестно откуда и для чего. Совсем юнец, который всем действовал на нервы. Впрочем, начальник ему благоволил, а значит и перечить ему никто не мог.       — Герр Вольф, рад вас видеть! — встал со скамейки Кох и пошел к нему.       Точно поджидая момента, когда он уйдет, Любовь тут же присоединилась ко мне.       — Не боишься, что сочтут плохой хозяйкой? — спросил я. Ее присутствие гораздо более приятное, чем присутствие начальства.       — Это не я плохая хозяйка, а вы, возжелавший меня полапать и отвлечь от работы, — совершенно невинно возразила она, похлопав ресничками. — К тому же, все эти засранцы уже не маленькие, сами себе водку нальют.       — Осталось потерпеть совсем чуть-чуть, и с завтрашнего дня, никто нас более не побеспокоит, — голос мой звучал по-детски мечтательно, а мыслями я уже был в обозначенном будущем.       Любовь же только фыркнула и скривилась.       — Я видела, что комендант что-то подарил. Что это?       — Не имению ни малейшего представления.       — Надеюсь, что это не торшер и не сумка из человеческой кожи, которыми недавно обзавелась жена коменданта.       Сказанное ею меня удивило, ведь было больше похоже на выдуманные сказки русских про нас:       — С чего ты это взяла?       — Ваши солдаты много болтают. Не знаю насколько это правда. Возможно, что я что-то не так поняла из их беглых разговоров, — беспечно пожала плечами она, а затем добавила:       — Я замерзла.              На ее жалобу я отреагировал просто — отдал свое пальто.       — Знаешь, а мне нравится ваша мода, — вдруг призналась она. — Есть в ней что-то... что-то эффектное.       Встав со скамейки, важной походкой девушка прошлась взад-вперед, красуясь передо мной моим же черным пальто.       — Тебе очень идет.       — Да? А если так? — она стащила с моей головы офицерскую фуражку и надела ее.       Головной убор оказался велик, и то и дело слегка спадал на глаза при каждом шаге. Впрочем и верхняя одежда висела мешком на худеньких маленьких плечах, а подол почти доставал до земли.       Заиграла музыка. Веселая и танцевальная. К этому моменту все изрядно опьянели и раскрепостились, выплясывая невесть что. В толпе слышались сальные шуточки про женщин и евреев, кто-то изображал поведение трусливых русских.       Единственные две вещи, которые нервировали — это отсутствие Арнольда, так и не пришедшего на новоселье, и тяжелый, ревностный взгляд Иды, все глазеющий откуда-то издалека. Женщина почти ни с кем не заводила разговоров, тупо уставившись на меня и Любовь.       Если честно, никаких развлечений на этом маленьком и скромном празднике я не предусмотрел, слепо надеясь, что все смогут занять себя разговорами сами. И зря.       — Эй, Паульс, может твоя крошка станцует что-нибудь для нас? — спросил Кох, а толпа поддержала его.       — Отчего бы и нет! — резво согласилась Любовь, запрыгивая на почти опустевший стол с едой и напитками.       Она так и не сняла с себя мое пальто и фуражку, плясала прямо в них на радость присутствующим офицерам и солдатам. Ей свистели и хлопали в такт музыке. Пока Любовь кружилась, некоторые пытались заглянуть ей под юбку. Казалось, что стеснение ей не ведомо, а красота ее юности, свежесть и легкость так и не смогли утонуть в местной серости и тоске. Пляшущая девушка смотрелась, особенно издалека, весело и задорно. Так сразу и не скажешь, что Любовь фактически в плену.       Я не мог оторвать от нее взгляд. Внутри меня все сильнее росло ощущение, что где-то в глубине души она арийка, как и я, и вместе с тем в сто крат лучше всякой девушки в Берлине и где-либо еще в Дойчлэнд. Движения ее были игривы и кокетливы, что никто и подумать не смел, насколько ей страшно.       Коху Любовь, моя Любовь, очень понравилась, потому как смотрел он на нее так же безотрывно и внимательно, как и я. И мне хотелось, что-то с этим сделать, но внезапно пришедший Арнольд отвлек. Он крепко сжал меня в объятьях:       — Ты бы знал, как я соскучился, друг мой! Пойдем-ка, покурим, — предложил он, утягивая меня за собой.       Нервно оглядываясь назад, на пляшущую Любовь, я искренне надеялся, что с ней ничего не случится. Впрочем, весь вечер же было все в порядке, с чего должно случится что-то сейчас? Да и друга все таки я давно не видел.       — Где ты был?       — Дак к жене ездил.       Мой друг оставался беспечным, Любовь никак не упоминал и говорил исключительно о семье, как будто бы все было по прежнему, и не совершенно не он игнорировал меня несколько недель. Я боялся что-либо спрашивать и говорить, боялся, что восстановленный мир окажется слишком хрупким, и вместе с тем был очень рад даже такому.       — У мелкой моей зубы выпали, представляешь? Щеголяет теперь без двух передних, — горделиво произносил он, точно выпавшие зубы являлись каким-то достижением. — Теперь переживает, что говорить нормально не может.       — Как Грета?       — Нормально, — отмахнулся он, — только мозги все проела, что я давно не приезжал. Кстати, обзавелась новой подружкой.       Доносящаяся музыка стихла. Я неосознанно косился взглядом в сторону сада, словно мог что-то увидеть, хотя все гости оставались вне поля зрения. Даже сигарета не могла меня расслабить.       — Здорово, — вырвалась дежурная реакция.       — У этой Эльзы такая задница большая, ты бы видел, — Арнольд начал в красках пересказывать весь ужин, акцентируя особое внимание на достоинствах подружки жены, но я слушал его в полсилы, не вникая в разговор. — ... они теперь еще с моей в книжный клуб какой-то ходят. Любовные романы читают, а потом обсуждают их. Гретка-то туда за компанию ходит, из вежливости, не из интереса, потому что со мной солидарна: жена она на что? Она чтобы готовить, убираться в доме и рожать, и ничего ей более не надо. Но Эльза прямо фанатка книжек! Она, кстати, и организовала этот клуб. Я, как узнал, сразу подумал: “ну точно для тебя баба!”. И читает, и молоденькая, и блондинка, и душевная, и фигура ого-го! Я ей намекнул, что есть у меня один друг...       Меня как током прошибло:       — Ты сосватать меня пытаешься?       — Вот еще! Познакомить только, с правильной женщиной. Давно пора прекращать свою холостяцкую жизнь и увлекаться всякими шлюшками. Разве я не прав?       Я врезал ему в нос. Терпеть гнусные слова про Любовь и поптыки сплавить меня какой-то дуре я не стал. Арнольд тут же схватился за лицо, к губам потекла струйка крови:       — Придурок! Чертов кретин! — гнусаво ругался он мне в след. — Я как лучше стараюсь! Ну и катись к своей шлюхе! Давай! Ебись с русской дрянью!       Слова его для меня больше ничего не значили. С этой самой секунды друга у меня нет.       Я вернулся к гостям, а Любовь и Коха никак найти не мог.       — Вейбер, где моя Любовь? — стараясь выглядеть спокойно, спросил я.       — Он увел ее в дом. Думаю, решил воспользоваться твоей игрушкой. Хотел, конечно, разрешения спросить, но ты куда-то ушел, — глаза его издевательски блестели. Если бы не окружавшие нас люди, то выдрал бы его торчащие уши и засунул бы ему в рот, чтоб перестал улыбаться и скалиться.       Я вбежал в собственный дом, молясь и надеясь, что комендант ее не тронул, и вместе с тем прекрасно понимал, что даже если и тронул, то сделать мне с этим ничего не удастся. По статусу не положено. Кох мог остаться безнаказанным в этой ситуации, потому что в Бухенвальде он мой единственный начальник, не считая новенького зама. Меня это страшно злило.       Искать их долго не пришлось. В проходе, из коридора, я увидел лысину Коха, сидящего на диване ко мне спиной. Комендант не стонал, скорее пыхтел и вздыхал, иногда утирая пот со лба рукавом. Снизу раздавались чавкающие звуки. Смотреть, попытаться разглядеть Любовь я не пытался.       Ноги кое-как вынесли меня на улицу. Плюхнувшись на лестницу у входа, я закурил. В голове пронеслась абсурдная мысль, что мне стоило все таки умереть от туберкулеза, что лихорадка, трехмесячный ад и кашель с кровью не были настолько же болезненными и удушающими, как сидящий на диване Кох со спущенными штанами. Казалось, что лучше бы я все же пристрелил Любовь, как и предлагал Арнольд.       Больше всего меня убивала моя собственная беспомощность. В случае с Бернардом я отделался штрафом за избиение сослуживца. Сейчас же совершенно не важно насколько сильна моя любовь, насколько крепки чувства, ведь сделать с комендантом, с его вседозволенностью, я ничего не мог. Не мог, потому что иначе сам подставился бы под удар, потерял бы работу, статус, свободу, предал бы свою семью и страну. Я понимал, что по-человечески происходящее было отвратительно, но с точки зрения идеологии — совершенно естественно. Каждому свое, не так ли?       — Герр Паульс, с вами все хорошо? — ко мне подошла Ида. — Я видела, как вы внезапно побежали в дом.       — Иди за мной, — я крепко схватил ее за руку, и потащил на второй этаж, в ванную.       Стоило двери закрыться за нами, как я приказал ей:       — Раздевайся.       Сухо, без нежностей. Фрау Кляйн медлила, хотя я уже прекрасно знал, что она не откажет, потому что по уши в меня влюблена. Женщины глупы в своих чувствах, слишком падки и жертвенны, готовы на все, ради признания, и поэтому годятся только в домохозяйки. Особенно такие, как Ида.       Она улыбнулась, скомкано, смущенно, прижимаясь к стене позади себя, смотрела на меня из-под ресниц, пытаясь выглядеть соблазнительно. Меня это не заводило, только злило еще сильнее. Не дожидаясь, пока Кляйн наконец разденется, я сам сдирал с нее верхнюю одежду.       Возможно, принимая мою дерзкую грубость и жесткость, она ошибочно думала, что это проявление долго сдерживаемой страсти, тайных чувств. На деле же это была злость. Самая простая злость на мир в целом, на его несправедливость и жестокость, и на себя с Кохом в частности. Не знаю, кому я мстил в эту минуту.       Ида пыталась быть мягкой и нежной, она гладила меня и целовала везде, где доставала, пока в конце-концов я не задрал ее юбку и не развернул лицом к стене. Стоны противны. Тело ее ужасно: крупное, бледное, с широкими плечами. Волосы черные, сухие и короткие, я сжимал их рукой и тянул назад, чтобы сделать больнее. Пальцы впивались в ее большие бедра. Кляйн что-то развратно шептала, боготворила меня, кричала, совсем себя не сдерживая, считала, что возбуждает этим. Но с закрытыми глазами, пытаясь абстрагироваться от ее неприятного голоса, я представлял Любовь. Представлял, как сам ее ласкаю, как она дрожит и смущается, как тянется ко мне, а затем вспоминал, как видел Коха, и шлепал Иду по заднице, только сильнее вдалбливаясь в ее неприятное тело.       Я кончил. И ничего не почувствовал. Ни облегчения, ни слабости, ни сонливости — ничего из того, что обычно чувствуют люди, после жаркого секса. Я вообще не раздевался, а потому лишь застегнул ширинку, заправил рубашку и ушел без объяснений, хлопнув дверью. В спину уставился ничего не понимающий обиженный взгляд.       Как ни в чем не бывало, я вернулся к гостям, постепенно уже уходившим, ведь минуло за полночь.       — Хорошо сегодня поседели, — улыбнулся Кох, пожимая мою руку. — Надеюсь, что вы, герр Паульс, не сильно обидитесь, если узнаете, что я, скажем, воспользовался некоторыми услугами вашей игрушки. Пожалуй, она в действительности отменно сосет.       Сил отвечать ему что-либо не было. Только удушающая ярость и желание затолкать поглубже дуло пистолета в его глотку, почти целиком, и выстрелить, чтобы все его органы превратились в фарш.       — Но, вижу, и вам что-то перепало? — он подмигнул, косясь на следы помады на моей шее, и ушел.       Любовь нашлась в доме. На том же диване. Я страшился к ней подойти, страшился коснуться. Она медленно посмотрела на меня с глубокой ненавистью и печалью, жалостью к самой себе. Взгляд пуст и безжизненен, спина сгорблена, глаза красные и заплаканные. Что сказать я не знал.       В тишине дома ее шепот звучал громче, чем звон колокола в церкви:       — Почему ты меня не убил, Бруно?       Не способный вымолвить и слова язык прилип к небу. Все же я нашел в себе силы приблизится к ней.       — Почему? Почему? Почему ты не убил меня?! — истерика захлестнула ее с головой. Любовь вскочила на ноги и подошла ко мне, цепляясь руками за грудки.       — Не могу, — спокойно ответил я.       — Я всего лишь игрушка, Бруно! Игрушка! Как ты этого не понимаешь?!       — Да я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя.       Она отпрянула от меня и резко смолкла. Глаза наполнились печалью и ужасом.       — Ты совсем..? Ты совсем больной, Паульс?! Я здесь никто и звать меня никак! Я просто дырка для утех и изначально прибыла сюда для этого! Какая к черту любовь?! Тебе просто скучно, а я, видимо, единственный человек, поговоривший с тобой пару раз по душам! И ты боишься, что тебе снова станет скучно, и поэтому меня не можешь убить!       — Это не так!       — Это так! Ты не любишь меня и не можешь, потому что я русская, потому что я просто вещь!       Шлепок пощечины прервал ее. Комната вновь погрузилась в тишину. Даже всхлипов Любови не было слышно. Едва она вновь повернулась ко мне, я впился в ее губы поцелуем. Руки сжимали ее лицо, боясь, что второго шанса у меня не будет. Нежные и мягкие, не сопротивляющиеся губы — моя мечта, мое проклятье. Я даже не думал о том, что она делала ими сегодня с Кохом, лишь представлял, что буду делать сам немного позже. Счастье переполнило меня.       Я даже не почувствовал, как Любовь достала из моей кобуры пистолет, и стоило мне отпрянуть, она направила его себе в голову...