Thorny love

«Зеленая линия» встретила их не хаосом или атакой, а гнетущей, абсолютной тишиной и еще более спертым, тяжелым воздухом. Тоннели здесь были уже не отшлифованными временем, а грубо пробитыми в скальной породе, кое-где укрепленными трещащими по швам бетонными плитами. Проводки не было, светили только их фонари, выхватывая из мрака причудливые наплывы породы, лужи стоячей воды с масляной пленкой и следы чьего-то давнего присутствия — обрывки тряпок, пустые банки, кострища.   Они шли уже больше часа, соблюдая предельную осторожность. Лык то и дело сверялся со своими картами, бормоча себе под нос. Норд шел первым, его движения стали еще более экономными, кошачьими, будто каждый мускул был на взводе. Рана, казалось, беспокоила его меньше — или он просто научился ее не показывать.   Ая шла посередине, чувствуя, как давит не только ответственность, но и сама эта глубина. Воздух был густым, его не хватало, и с каждым вдохом в легкие, казалось, попадала не только влага, но и сама тяжесть километров породы над головой.   И вот они подошли к очередному разрыву в тоннеле. В полу зияла квадратная шахта, откуда вверх тянулся ржавый металл почти вертикальной лестницы. Вниз же она уходила в непроглядную черноту.   Лык остановился, сверился с картой и мрачно кивнул.   — Вот. Спуск. По ней — метров двадцать вниз. Дальше — сеть старых коллекторов. Там, по слухам, и есть одна из точек, где любит появляться Сойка. Обзорная площадка старой вентиляционной шахты.   Ая посмотрела в черную пасть шахты, и вопрос, вертевшийся у нее в голове с самого спуска на станцию, наконец вырвался наружу. Она обвела взглядом грубые стены, низкий, давящий потолок.   — Лык, Норд… а на какой мы сейчас глубине? Это же уже… кажется, третья лестница вниз. Если считать ту, с которой я попала в «Вникуду».   Лык задумался, почесав в затылке.   — Э… сложно сказать точно. Мои карты больше про планировку, чем про глубины. Но да, глубоко. Очень.   Норд, стоявший у самого края шахты и смотрящий вниз, обернулся. Его фонарь выхватил на стене, у самого начала лестницы, едва заметную, выбитую в бетоне метку. Не граффити, а что-то официальное, довоенное. Цифры и буквы.   — Тут есть маркировка, — сказал он ровно. Подошел ближе, стер с нее пальцем слой грязи и плесени. — Сектор Г-7. И глубина… — он присвистнул, почти неслышно. — Ровно один километр. От поверхности.   Слова повисли в сыром воздухе. Километр. Целая тысяча метров камня, бетона, коммуникаций, истории и боли над их головами. Ая почувствовала, как подкашиваются ноги. Она представляла себе глубину, но эта цифра была осязаемой и чудовищной. Они были глубже, чем самые глубокие станции метро. Глубже, чем многие шахты. Они находились в каменном чреве земли, в месте, куда не проникал ни один луч естественного света уже десятки лет.   Все, что она знала — солнце, небо, ветер, дождь, смех ее детей, взгляд любимого мужа — все это было там, наверху, за километром бездушной тверди. А здесь, в этой каменной утробе, царили только искусственный свет, запах тления и эхо былых войн.   — Километр… — прошептала она, и голос ее прозвучал совсем маленьким в этом огромном подземном мире.   Лык сглотнул, его лицо в свете фонаря стало восковым.   — Ну, значит, так. «Зеленая линия» — это почти ядро старой инфраструктуры. Самые нижние технические этажи, аварийные коллекторы, хранилища… и все, что в них завелось за годы.   Норд не выразил никакого удивления. Он лишь кивнул, как будто подтвердил что-то давно известное.   — Чем глубже, тем тише. И тем страшнее, — произнес он, глядя вниз по лестнице. — Там, внизу, законы поверхности не просто не работают. О них люди даже не помнят. Там своя вселенная. И свой бог, на которого молится Сойка, вероятно, — добавил он с ледяной усмешкой. — Ну что? Спускаемся в преисподнюю окончательно?   Его вопрос был обращен к Ае. Она стояла, глядя на черноту шахты, ощущая вес всего этого километра на своих плечах. Здесь, на этой глубине, ее миссия казалась одновременно бесконечно малой и чудовищно грандиозной. Как крошечная искра ярости, затерянная в вечной тьме.   Она вспомнила вкус его поцелуя — странный, металлический, запретный. Вспомнила черную кровь. Вспомнила трех мертвых врачей и двух мародеров. И поверх всего этого — лицо Давида. Ее свет. Ее причина.   Она выпрямила спину.   — Спускаемся, — сказала Ая, и ее голос больше не дрожал. — Мы уже прошли километр вниз. Осталось пройти сколько нужно, чтобы найти его.   Норд держал ее взгляд секунду дольше, чем нужно, затем кивнул и первым начал спуск, его сапоги глухо стучали по ржавым перекладинам. Лык, вздохнув, полез следом. Ая сделала последний вдох «свежего» воздуха километровой глубины и шагнула в черноту, хватаясь за холодные, скользкие поручни. Они спускались в самое сердце тьмы. И где-то там, в этой каменной бездне, ждал призрак, выпустивший пулю в ее мужа. И она была готова дойти до конца, даже если этот конец окажется на дне мира.   Спуск по ржавой лестнице казался бесконечным. Холодный, пропитанный запахом серы и ржавчины воздух бил в лицо. Каждый шаг вниз отдавался звонким, пугающим эхом в узкой шахте. Казалось, они спускались не на двадцать метров, а в самую преисподнюю.   Ноги Аи наконец коснулись твердого, скользкого от ила пола. Они оказались в круглом коллекторе огромного диаметра. Сводчатый потолок терялся в темноте, а по центру проходил зловонный, почти не движущийся поток черной воды. На «берегах» из ила и мусора торчали обломки труб и арматуры.   Именно здесь, в этой гигантской, мертвой кишке земли, их и поджидала засада.   Сначала послышалось рычание. Низкое, множественное, исходящее со всех сторон из темных ниш и завалов. Потом в свете их фонарей засверкали десятки паргорящих голодом и безумием глаз.   Это были не те тощие твари с верхних уровней. Это были монстры. Крупные, мускулистые, с вылезшей клочьями шерстью и огромными, оскаленными пастями. Их клыки были желтыми и длинными, из пастей капала пена. Годы жизни в этой токсичной среде, питание бог весть чем, сделали их не просто дикими, а взбешенными, нечувствительными к боли и невероятно агрессивными. Их было не меньше десяти.   — Круг! К спине! — рявкнул Норд, мгновенно оценив ситуацию. Он, Ая и Лык прижались спинами друг к другу, образовав импровизированный треугольник.   Бойня началась.   Собаки не рычали, они просто бросались молча, с пугающей скоростью. Первая тварь прыгнула на Норда. Он не стал стрелять — патроны нужно было беречь. Вместо этого он ловко уклонился и ударил ее прикладом винтовки по голове с таким хрустом, что Ая содрогнулась. Зверь отлетел, но тут же поднялся, тряся разбитым черепом, и снова пошел в атаку.   Ая стреляла почти в упор. Каждый выстрел оглушал в замкнутом пространстве, но собаки, казалось, не замечали ранений. Одна из них прорвалась сквозь ее огонь и вцепилась в край ее пончо, пытаясь дотянуться до ноги. Она всадила ей пулю в ухо, и только тогда хватка ослабла.   Лык отбивался своим пистолетом-кнутом. Разряды шипели, парализуя тварей на секунду-другую, но их было слишком много. Он был самым слабым звеном в их обороне.   Именно на него и пришелся самый слаженный удар. Две собаки атаковали одновременно. Одну он успел шокировать, но вторая, пригнувшись, рванула снизу и вцепилась ему в левую руку, в предплечье, прямо поверх одежды.   — АААРГХ! — закричал Лык от боли и ужаса. Клыки пробили ткань и впились в плоть.   — Саша! — заорала Ая, разворачиваясь, чтобы выстрелить в тварь, но ее опередил Норд. Он бросился вперед, проигнорировав собаку, которая рвала ему куртку, и выстрелил в упор в голову пса, вцепившегося в Лыка. Череп разлетелся, но челюсти, сведенные предсмертным спазмом, еще крепче впились в руку.   С остальными собаками они справились уже почти на автомате — ярость и адреналин сделали свое дело. Норд работал прикладом и ножом, — откуда он взялся, Ая не видела, — добивая раненых, Ая методично расстреливала тех, кто еще пытался подняться.   Наконец, тишина. Тяжелая, звонкая от звона в ушах. Вокруг них лежали трупы огромных псов, воздух был густым от запаха крови, пороха и звериного musk.   — Лык! — Ая бросилась к нему. Лык сидел на корточках, сжимая правой рукой левое предплечье. Сквозь разорванную ткань сочилась кровь — на этот раз обычная, алая, человеческая. Но вокруг ран уже виднелись страшные, рваные отверстия от клыков. Лицо Лыка было белым как мел, он дрожал.   — Глупо… я… не увернулся… — бормотал он.   Норд, тяжело дыша, подошел. Он грубо отдернул руку Лыка и осмотрел рану. Его лице стало мрачным.   — Твою ж мать, глубоко. И эти твари… они нездоровы. Не просто бешеные. Они заражены чем-то. Тут, в этой воде, в этой гнили… — Он посмотрел на Аю. — Ему нужен антирабический иммуноглобулин. И сильные антибиотики. Сейчас. Пока инфекция не пошла по крови и не добралась до мозга. У нас есть пара часов, не больше.   — Где?! — почти крикнула Ая. — Мы на глубине километр! В «зеленой линии»!   — Лазарет, — коротко сказал Норд. — Тут должен быть. Старый, заброшенный, но для таких случаев. Для своих. «Зеленая линия» хоть и дикая, но у них есть своя медицина. Примитивная, но есть. Я знаю, где.   Он уже подхватывал Лыка под здоровую руку.   — Идем. Быстро. Ты, Ая, прикрывай сзади. И будь готова ко всему. Там могут быть не только врачи.   Лык, бледный и тихо стонущий, позволял себя вести. Его глаза за стеклами очков были полы от страха, не столько от боли, сколько от перспективы медленной, мучительной смерти от заражения в этом подземном аду.   Ая, сжимая пистолет с почти пустым магазином, шла за ними. Только что они сражались за жизнь против зверей. Теперь им предстояло сражаться за жизнь Лыка против времени и неизвестности. Их миссия снова откладывалась. Но бросить того, кто спас ребенка и делился с ней своими картами и историями, она не могла. Даже ради мести. Особенно теперь, когда он был ранен, защищая их общий тыл.   Лазарет «зеленой линии» оказался не больницей, а скорее, укрепленным бункером внутри бункера. Низкое, похожее на блиндаж помещение с бетонными стенами, заставленное стеллажами с лекарствами сомнительного вида и несколькими койками. Воздух пахло хлоркой, йодом и страхом. Двое «врачей» — мужчина и женщина с лицами, изрезанными не годами, а постоянным стрессом, — приняли Лыка без лишних слов. Увидев рану и выслушав краткий, отрывистый отчет Норда («Стая псин в коллекторе. Укус. Нужны антибиотики и сыворотка, если есть»), они лишь кивнули и приступили к работе. Их движения были быстрыми, точными и лишенными всякого сочувствия — здесь лечили, чтобы человек мог дальше драться или работать, а не из гуманизма.   Ая стояла у входа, чувствуя, как ее тело начинает сдавать под грузом всего пережитого. Адреналин, подпитывавший ее с момента выстрела на параде, с момента спуска в «Вникуда», начал отступать. Его место заняла всепоглощающая, костная усталость. Голова гудела, ноги были ватными, а веки налились свинцом. В груди, поверх вечного холодного камня тревоги за Давида, клубилась новая паника — за Лыка, за эту безумную миссию, за саму себя в этом каменном мешке на километровой глубине.   Ая увидела, как Норд, закончив переговоры с медиками, подошел к ней. На его лице тоже была усталость, но другого рода — не физическая, а та самая, вечная, въевшаяся в самую суть.   — Отдадут ли они его? — тихо спросила она, кивая в сторону занавески, за которой скрылся Лык.   — Отдадут, — ответил Норд. — Заплатил. У них свои тарифы. Пробудет тут под капельницей часов шесть. Потом, если не будет заражения, сможет идти.   Ая кивнула, с трудом концентрируясь. Она посмотрела на Норда, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать:   — Я… я не могу больше. Сейчас. Нужно отдохнуть. Хотя бы пару часов. Иначе я просто упаду. А потом… потом заберем Лыка и пойдем дальше.   Она ждала возражений, давления, напоминания о том, что каждая минута на счету. Но Норд лишь внимательно посмотрел на ее осунувшееся лицо, на тени под глазами, и медленно кивнул.   — Правильно. Сдохнешь от усталости — Сойку не найдешь. Идем. Я знаю, где можно снять комнату. Тут есть жилой корпус для… временных.   Он повел ее по еще одному лабиринту узких, слабо освещенных коридоров. Здесь, в самом сердце «зеленой линии», жизнь была сконцентрирована в таких вот ульях. В конце коридора сидел сутулый старик за стойкой, больше похожей на баррикаду. Несколько тихих слов Норда, пара энергоячеек, и он протянул им тяжелый ключ на цепи.   Комната, в которую они вошли, стала для Аи откровением. После палаток, коек в лазаретах и каменных полов это был почти люкс. Небольшое, но цельное помещение с герметичной дверью. Внутри — настоящая, хоть и узкая, двухъярусная кровать из металлических труб. Тумбочка. Небольшой шкаф. И даже тусклый, но работающий светильник на стене, питаемый от центрального генератора. На стенах не было плесени, пол был застелен потертым, но чистым ковриком. По меркам «Вникуды» — роскошные апартаменты.   Дверь закрылась, отсекая звуки извне. Тишина здесь была иной — не мертвой, а уединенной, почти мирной. И эта неожиданная нормальность после всего кошмара обрушилась на Аю с новой силой. Она прислонилась к стене, закрыв глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.   — Бери нижнюю, — сказал Норд, откидываясь на единственный стул у тумбочки. Он достал из рюкзака свою винтовку и начал ее разбирать для чистки, его движения были автоматическими, ритуальными. — Я посижу. Покараулю.    Ая не спорила. Она почти доползла до кровати и сбросила с себя плащ и пончо. Сапоги слетели с тяжелым стуком. Она упала на жесткий, но чистый матрас, и все ее тело заныло благодарной болью. Она лежала, глядя на металлические перекладины верхней койки над головой, слушая тихие, размеренные звуки, которые издавал Норд, разбирая оружие.   Здесь, в этой крошечной, условно безопасной комнате, впервые за многие дни она оказалась наедине с ним, без Лыка, без бега, без непосредственной угрозы. И все невысказанное, вся странная, опасная связь между ними висела в воздухе, густая и неудобная. Она чувствовала его присутствие каждым нервом. Вкус его поцелуя снова всплыл на губах, заставив ее смущенно сглотнуть.   — Спасибо, — прошептала Ая в тишину, сама не зная, за что именно. За то, что нашел комнату? За то, что не спорил об отдыхе? За то, что спас от собак? За все сразу?   Звук чистки оружия на секунду прервался.   — Не за что, — так же тихо ответил Норд. — Спи. Я на страже.   Ая закрыла глаза, позволив усталости накрыть себя с головой. Но даже погружаясь в долгожданное забытье, она знала, что ее сон будет чутким. Потому что в нескольких метрах от нее сидел человек-загадка, человек-убийца, человек-спаситель. И она не знала, чего от него ждать в следующую минуту. Но пока что его присутствие в этой комнате было единственным, что давало ей хоть какую-то иллюзию безопасности в самом сердце ада.       Мутный свет тусклой лампочки выхватывал из полумрака три койки в тесной палате. Воздух густо пах антисептиком, йодом и человеческим страданием. Лык лежал на средней койке, левая рука, перетянутая грязноватыми бинтами, была подключена к капельнице с мутной жидкостью. Из-под повязки сочилась желтоватая сукровица, края раны выглядели неестественно красными и опухшими. Двое других пациентов — один с перебинтованной головой, другой с загипсованной ногой — дремали или делали вид, что дремлют, избегая взглядов.   Дверь с легким скрипом отворилась, и внутрь бесшумно вошел Норд. Его появление не нарушило гнетущей тишины, а лишь сгустило ее. Он сел на табурет у кровати Лыка, его лицо в полумраке было непроницаемым.   — Как ты? — спросил он тихо, без предисловий.   Лык приоткрыл глаза, за стеклами очков его взгляд был мутным от боли и жара.   — Живой пока что… — прошептал он, с трудом поворачивая голову. — Рука… горит. Колет везде. Будто иголки под кожей.   Он застонал, пытаясь перевернуться. Норд молча взял его за запястье здоровой руки, предотвращая движение, и наклонился, чтобы разглядеть повязку. Его зеленые глаза сузились. Он аккуратно, но твердо отогнал край бинта. То, что он увидел, заставило его губы сжаться в тонкую, жесткую линию. Края укуса были не просто воспалены. Они почернели. От них расходились тонкие, темные, почти черные нитевидные полосы под кожей — явные признаки стремительной, токсичной инфекции, поднимающейся по лимфатическим сосудам. Заражение не просто было, оно уже побежало вверх, к сердцу, к мозгу.   — Инфекция, — констатировал Норд, и в его голосе не было ни капли сожалия, только холодный, медицинскиточный факт. — Сильная. Идет вверх. Сыворотка не справляется, или ее не было.   Лык слабо замотал головой, в его глазах блеснули слезы не столько от физической боли, сколько от понимания.   — Я так и думал… Чувствую буквально… — он сглотнул. — Долго не протяну, да? Час? Два?   Норд не ответил сразу. Он смотрел на друга, на этого чудаковатого писателя, который делился с ним картами, спасал детей и верил в лучшее даже здесь. Что-то в его глазах дрогнуло, не мягкость, а тяжелое, безвыходное решение.   — Не протянешь, — наконец сказал он, покачав головой и его голос стал еще тише, почти ласковым. — И это будет долго. И очень больно, дружище. Пока тебя не скрутит в судорогах, и ты не начнешь бредить, кусая собственный язык.   Лык зажмурился, слеза скатилась по виску.   — Ая… не надо ей видеть…   — Не увидит, — пообещал Норд. — Я ей скажу… что было поздно.   Он медленно встал. Его движения были плавными, лишенными суеты. Он наклонился над Лыком, положив одну руку ему на лоб, будто проверяя жар. Другую руку он занес, будто чтобы поправить подушку.   — Прости, старик, — прошептал Норд так тихо, что это было почти движением губ. — Так надо. Быстрее. И чище.   И в следующее мгновение его рука, лежавшая на лбу, сместилась, а вторая с молниеносной силой обхватила горло Лыка, прижимая его голову к подушке. Пальцы впились в шею, перекрывая дыхание и сдавливая сонные артерии.   Лык вздрогнул всем телом. Его глаза за очками дико расширились, полные немого ужаса и непонимания. Здоровая рука инстинктивно вцепилась в запястье Норда, слабые пальцы пытались оторвать железную хватку. Ноги судорожно забились по койке, сбивая одеяло. Из его горла вырвался хриплый, булькающий звук, попытка крика, которая так и не стала голосом. Он царапал руки Норда, его тело выгибалось в немой, отчаянной агонии.   Норд не дрогнул. Его лицо было каменным, лишь мускулы на скулах играли от напряжения, а брови нахмурились. Он держал, не ослабляя хватки, его взгляд был прикован к лицу умирающего друга. Это длилось недолго. Борьба быстро ослабевала. Тело Лыка обмякло, последний судорожный вздох вырвался из легких, и его руки безвольно упали на простыни.   Норд отпустил его. Он постоял секунду, глядя на бездыханное лицо, затем мягко снял с него очки и положил на тумбочку. Он вытер тыльной стороной ладони каплю чужой слюны, попавшую ему на руку.   — Прощай, писатель, — прошептал он в полную теперь уже тишину.   И тут он обернулся. Двое других пациентов не спали. Они смотрели на него, их лица были искажены чистым, животным страхом. Они видели все.   Норд посмотрел на них. В его глазах не было угрозы. Была лишь абсолютная, леденящая пустота. Он медленно подошел к койке ближайшего, того, с перебинтованной головой. Тот попытался отползти, слабо запищав.   Норд сел на край его кровати. В его руке, будто из ниоткуда, оказался длинный, тонкий боевой нож. Он не направил его на мужчину. Просто начал медленно, почти небрежно чистить им ногти другой руки.   — Вы ничего не видели, — сказал он тихо, ласково, как будто утешал маленького ребенка. — Ваш сосед умер от заражения. Быстро. Во сне. Понятно?   Мужчина с перебинтованной головой закивал так часто, что казалось, голова вот-вот отвалится. Второй, с гипсом, просто закрыл глаза, стараясь стать невидимым.   — Иначе, — продолжал Норд тем же мягким тоном, вдруг остановив чистку ногтя и приставив острие ножа к горлу дрожащего мужчины, — вам будет так же больно. И так же долго. Понятно?   — Д-да… п-понятно… ни-ничего… не видели… — выдавил из себя тот.   Норд кивнул, убрал нож, встал и, не оглядываясь, вышел из палаты, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.   В палате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами одного из пациентов и далеким гулом генератора. А на средней койке лежало тело Александра Лыкова, писателя и картографа «Вникуда», убитого своим другом, чтобы избавить от мук. Или чтобы убрать неудобного свидетеля, слабое звено. Или по какой-то другой, известной только Норду причине. Мир под землей стал на одного хорошего человека меньше. А путь Аи к мести — на одного союзника короче и на одну тайну темнее.