Thorny love

Норд вошел в их комнату так же бесшумно, как и вышел. Воздух здесь, отрезанный от больничных запахов, все еще хранил тепло ее дыхания и легкий, призрачный аромат чего-то чистого, что она принесла с поверхности — шампуня, духов, просто запаха другой жизни.   Он остановился у порога, его глаза привыкли к полумраку быстрее, чем у любого человека. Ая спала на нижней койке. Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку. Ее светло-каштановые волосы растрепались и рассыпались по подушке, прядь упала на лоб. Лицо в спящем состоянии потеряло ту стальную собранность, которую она носила как доспехи. Оно стало моложе, мягче, беззащитнее. Губы были слегка приоткрыты, дыхание — ровным и глубоким. Она выглядела не как мстительница в аду, а просто как уставшая женщина. И эта уязвимость в ее сне была разрывающей душу.   Норд медленно подошел и сел на табурет напротив кровати. Он смотрел на нее, не отрываясь. Его обычная маска усталой отстраненности сползла, обнажив что-то другое. Что-то сложное и невыносимое.   Его рука, без его сознательного приказа, потянулась вперед. Пальцы, только что с такой жестокой эффективностью лишившие жизни, коснулись ее щеки. Прикосновение было легким, как дуновение, почти невесомым. Кожа под его пальцами была теплой, живой, нежной. Совершенно иной, чем все, к чему он привык за пятнадцать лет в этой каменной могиле.   И в его глазах, в этих зеленых, вечно усталых глазах, мелькнуло что-то. Не похоть, не простая животная страсть, которые были ему знакомы и которые он мог удовлетворить здесь без труда. Это было другое. Острое, щемящее, болезненное. Желание не обладания, а… близости. Защиты. Права быть тем, кто видит эту беззащитность и охраняет ее. Права быть рядом с этим светом, который она несла в себе, даже не осознавая этого.   Что это со мной? — мысль пролетела, холодная и пугающая. Он, Норд, призрак «Вникуды», человек-орудие, чья кровь была черной от тайн и экспериментов… он влюбился? В нее? В Аю? В женщину с поверхности, чей муж лежал в коме, чья жизнь была посвящена мести и возвращению в другой мир?   Норд не мог в это поверить. Это было абсурдно. Опаснее, чем любая стая собак или отряд дронов. Эмоции делали тебя слабым. Уязвимым. А он не мог позволить себе слабость. Никогда.   Но он смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри, давно замерзшее и объявшееся мертвым, шевелилось. Он хотел ее. Не так, как тех других, мимолетных женщин в бункере, которых было завались, выбирай не хочу. Тех он брал или отвергал с тем же равнодушием, с каким менял магазин в пистолете. Он хотел Аю с той же яростной, всепоглощающей интенсивностью, с какой она хотела найти Сойку. Он хотел ее силу, ее ярость, ее преданность. Хотел эту странную чистоту, которую она не растеряла даже здесь. Хотел быть тем, ради кого эта преданность могла бы… измениться.   Нельзя, — приказал он себе, отдергивая руку, будто обжегшись. Она замужем. Она любит его. Ты для нее — инструмент. Спаситель, может быть. Но не больше. И никогда.   Но мысль висела в воздухе, неотвязная и ядовитая: но…   Но что, если тот муж, ее свет, никогда не проснется? Что если она останется одна в своем «восстановленном» мире, который на самом деле был таким же жестоким, просто лучше замаскированным? Что если…   Норд встал, резко отвернувшись от ее спящего лица, и подошел к стене, прислонившись к ней лбом. Холод бетона немного прояснил мысли. Он убил Лыка. Из жалости? Из практичности? Чтобы избавить от мук? Чтобы убрать слабое звено, которое могло их всех погубить? Теперь он должен был сказать ей. Придумать правдоподобную ложь. И вести ее дальше. К Сойке.   И все это время рядом с ней будет он. С его черной кровью, его убийствами и этой новой, чудовищной, немыслимой для него самого потребностью. Потребностью не просто провести ее через ад, а… остаться в ее мире, когда ад закончится. Или утащить ее в свой, чтобы этот свет горел только для него.   Норд обернулся и снова посмотрел на нее. Теперь его взгляд был другим — не нежным, а одержимым. Полным той же холодной, расчетливой решимости, с которой он планировал атаку или устранял угрозу. Ая стала его новой миссией. Более сложной, чем найти снайпера. Более опасной, чем выжить в «Вникуде». Он не знал, как ее достичь. Но он знал, что не отпустит ее. Никогда.   Норд тихо сел обратно на стул, приняв свою стражу. Но теперь он охранял не просто сон уставшей женщины. Он охранял свое будущее. Призрачное, невозможное, но уже ставшее единственной целью в его подземном существовании. А где-то в соседнем корпусе лежало тело его старого друга, первого, но не последнего, кто пал на этом новом, личном пути Норда.       Сон был глубоким и без сновидений, как падение в черную воду. Ая вынырнула из него постепенно, сначала ощутив жесткость матраса под спиной, потом — непривычную тишину и спертый, но чистый воздух комнаты. Она открыла глаза, и первое, что увидела, — это металлические перекладины верхней койки и тусклый свет светильника на стене. Потом сознание вернулось с ледяным уколом: Лык. Больница. Заражение.   Она резко села на кровати. В комнате был полумрак, но фигура, сидящая на стуле у тумбочки, была отчетливо видна. Норд. Он сидел неподвижно, его взгляд был прикован к ней, но в его глазах было что-то новое — тяжелое, невысказанное.   — Норд? — ее голос прозвучал хрипло от сна. — Что с Лыком? Сколько времени прошло?   Норд медленно, как бы с трудом, перевел взгляд с нее на свои руки, сложенные на коленях. Он не ответил сразу, и эта пауза заставила ледяную тревогу в груди Аи сжаться в тугой, болезненный узел.   — Прошло четыре часа, — наконец сказал он, его голос был ровным, но каким-то приглушенным, будто он говорил сквозь пелену. — Я сходил проверить.   Он поднял на нее глаза. В зеленой глубине его взгляда теперь не было ни усталости, ни теплоты. Была только голая, некрасивая правда, которую он сейчас облечет в слова.   — Он не выдержал, Ая. Инфекция… она оказалась сильнее. Быстро пошла вверх. Врачи пытались вколоть что-то сильное… — Норд сделал паузу, сглотнув, и этот жест выглядел настолько естественно-тяжелым, что у Аи перехватило дыхание. — Похоже, была передозировка. Или несовместимость. Его сердце… не выдержало. Он умер. Быстро. Без мучений.   Слова падали в тишину комнаты как камни в черную воду. Ая сидела, не двигаясь, пытаясь осмыслить. Саша. Умер. Передозировка. Скончался.   Сначала пришло онемение. Потом — волна отрицания.   — Нет… — вырвалось у нее тихо. — Он же… он же был под наблюдением! Они же должны были…   — Они сделали все, что могли, — перебил ее Норд, и в его голосе прозвучала металлическая, не терпящая возражений нота. — Здесь медицина — лотерея. Особенно против заражения от местной живности. Укус был слишком глубоким, яд или бактерия — слишком сильными.   Он встал и подошел к ней, но не сел рядом, а остался стоять, смотря сверху вниз.   — Он умер во сне, Ая. Не почувствовал. Это лучше, чем та агония, которая ждала его через пару часов.   Логика его слов была безжалостной и, вероятно, правдивой. Но логика не могла заткнуть дыру, которая внезапно разверзлась в ее мире. Лык был… якорем. Странным, чудаковатым, но человечным. Он был связью с каким-то другим, более нормальным измерением даже здесь, в аду. Он рассказывал истории, спасал детей, верил в сюжеты. И теперь его не было.   И тогда волна накрыла ее. Не истерика, не крик. Тихие, горькие, неконтролируемые слезы. Они хлынули из глаз, горячие и соленые, потекли по щекам. Ая попыталась сдержаться, сжать губы, заткнуть рот ладонью, но глухие, сдавленные всхлипы прорывались наружу. Ее плечи затряслись. Она плакала о Лыке. Плакала о Давиде, о котором не позволяла себе плакать, чтобы не сломаться. Плакала о себе, застрявшей в этой каменной могиле, теряющей одного за другим тех, кто был рядом. Плакала от беспомощности, усталости и накопившегося ужаса.   Она сидела на кровати, сгорбившись, трясясь от беззвучных рыданий, пытаясь подавить их, но безуспешно. Это были слезы, которые копились со дня выстрела на параде, со дня, когда мир снова рухнул.   Норд стоял и смотрел. Он не пытался ее обнять, утешить. Он просто стоял, наблюдая за этой вспышкой чистой, человеческой слабости. И в его глазах не было ни осуждения, ни раздражения. Было что-то похожее на голод. На жажду. Как будто он пил эту ее боль, эту уязвимость, эту человечность, которой в нем самом не было и, возможно, никогда не будет. Его пальцы слегка пошевелились, будто он хотел коснуться ее дрожащей спины, но не посмел. Вместо этого он просто стоял на своем посту, охраняя ее пока она плакала, позволяя ей выплакать горе по человеку, которого он сам только что убил. В этой сцене было что-то чудовищно несправедливое и в то же время бесконечно циничное. Он давал ей проститься с иллюзией, которую сам же и создал.   Через несколько минут рыдания стали стихать, превратившись в тихие всхлипывания. Ая вытерла лицо рукавом, стараясь взять себя в руки. Ее глаза были красными и опухшими.   — Его тело… — начала она.   — Позаботятся, — быстро сказал Норд. — Здесь свои ритуалы. Мы не можем там появиться. Нас и так запомнили. Лучше… просто идти дальше.   Ая кивнула, не в силах спорить. Что они могли сделать? Устроить похороны в аду? Она посмотрела на Норда, и в ее заплаканных глазах мелькнуло нечто помимо горя — острая, ясная решимость.   — Тогда мы идем. Сейчас. К Сойке. Каждая минута, которую мы тут тратим… — ее голос дрогнул, но она продолжила, — это минута, которую он отнял не только у Давида, но и у… у всех.   Норд медленно кивнул. В его взгляде промелькнуло удовлетворение. Горе не сломило ее. Оно закалило. Сделало еще более опасной и целеустремленной. И он будет вести эту новую, более хрупкую и более яростную Аю прямо в логово зверя. Потому что это была его миссия. Его единственный путь остаться с ней. Даже если этот путь вел через смерть других и, возможно, ее собственную.   — Как скажешь. — Он повернулся к двери. — Путь по картам Лыка я изучил. До точки Сойки — не больше четырех часов хода. Если ничего не помешает.   Норд говорил о пути, но в его словах висело невысказанное: «И если ты все еще хочешь идти со мной».   Ая взяла блокнот Саши. На обложке были жирные, неровные буквы, выведенные рукой Лыка: «Наблюдения». Она крепко сжала его в руке, как талисман, как последнюю связь с тем, кто был почти другом.   — Идем, — повторила она, и в ее голосе не было места сомнениям. Была только дорога вперед, в темноту, уносящая с собой свежую рану и старую ненависть. А рядом — молчаливый, опасный проводник, чье прикосновение она теперь боялась больше, чем зубов диких псов.       Тоннели «зеленой линии» после коллектора стали еще уже и извилистее, словно кишечник каменного гиганта. Воздух был спертым, а тишина — зловещей. Они шли уже больше часа, ориентируясь по пометкам в блокноте Лыка. Ая шла, сжав в руке пистолет, чувствуя пустоту на месте того, кто обычно бормотал что-то про карты и сюжеты. Норд шел впереди, его спина была напряжена, но он не выказывал признаков усталости от раны.   И вдруг — запах. Не гнили и сырости, а дыма, настоящего дровяного дыма, и… жареного мяса. И звуки. Тихий, нестройный перебор струн и сдержанный смех.   Они вышли на небольшую, стихийно образовавшуюся площадку, где тоннель расширялся. В центре, на сложенном из камней очаге, горел костер. Вокруг него, на ящиках и бревнах, сидели пятеро мужчин. Они были одеты не в лохмотья, а в прочную, поношенную рабочую одежду, на них висело оружие, но не в боевой готовности, а просто как часть экипировки. Один, с седой бородой, негромко бренчал на старой, потрепанной акустической гитаре.   При их появлении разговор смолк, гитара замолчала. Пять пар глаз уставились на них с настороженным, но не немедленно враждебным любопытством. Здесь, в диких землях, незнакомцы редко сулили что-то хорошее.   Норд остановился, медленно поднял руку в жесте, показывающем отсутствие агрессии.   — Мирно, — сказал он спокойно. — Проходим мимо. Можно присесть ненадоллго? Устали.   Мужики переглянулись. Седобородый кивнул.   — Места хватит. Садись, если не чужие. — Его голос был хриплым, но не грубым.   Норд обернулся к Ае, которая замерла в тени.   — Посидим. У них еда, — он кивнул на котелок, стоявший на углях, откуда шел соблазнительный запах. — Может, договоримся. И ты… тебе нужно поесть.   Он был прав. Голод, заглушаемый адреналином, сейчас дал о себе знать пустотой и слабостью в желудке. Ая медленно кивнула и, не опуская оружия совсем, вышла в круг света.   При виде женщины — чистой, в дорогой одежде, несмотря на грязь, — мужики оживились. Но в их взглядах не было той животной похоти, что была у мародеров. Было скорее удивление и интерес. Они потеснились, давая место.   — Откуда, гости? — спросил один, помоложе, протягивая Норду жестяную кружку с чем-то горячим.   — С «красной», — коротко ответил Норд, принимая кружку и отдавая ее Ае. — Пробираемся дальше.   Ая осторожно пригубила. Это был крепкий, горький травяной чай. Она почувствовала, как тепло разливается по телу. Ей предложили плоскую лепешку и кусок зажаренного на палке мяса неизвестного происхождения. Она ела медленно, почти машинально, чувствуя, как силы понемногу возвращаются.   Разговор завязался неспешный, осторожный. Мужики оказались не бандитами, а охотниками и собирателями «зеленой линии». Они добывали грибы в дальних пещерах, ловили слепую рыбу в подземных ручьях, иногда вступали в стычки с другими группами, но в основном старались жить своим небольшим кланом. У одного из них, коренастого мужчины с добрыми глазами по имени Гриша, оказалась семья.   — Да, живем тут недалеко, в выработке, — говорил он с гордостью. — Жена, Маринка. И двое ребят — Ваське восемь, Лидочке шесть. Хлопоты, конечно, но ради них и живу.   Услышав про детей, что-то дрогнуло в Ае. Она отложила лепешку.   — У меня тоже двое, — сказала она тихо, почти против своей воли. Голос ее прозвучал хрипло. — Степану пятнадцать, Авроре — тринадцать.   Мужчины заинтересованно закивали. Жизнь с детьми в этом аду была высшей формой героизма и безумия.   — Пятнадцать и тринадцать! — воскликнул Гриша. — Ого, уже почти взрослые! Тяжело, наверное, одной-то растить?   — Не одна, — поправила Ая, и в ее глазах мелькнула боль. — Муж… он наверху. Сейчас в больнице.   Она не стала вдаваться в подробности, но эти простые слова — «муж», «дети», «больница» — сделали ее в их глазах из чужеродного существа в почти свою. Женщина, бьющаяся за семью. Это они понимали.   Ая, подогретая теплом костра, простой едой и неожиданным, человеческим участием, начала рассказывать. Не всю правду, конечно. Но какие-то обрывки: как Степа любит технику, как Аврора мечтает стать пилоткой, как они с Давидом учили Степку читать при свете аварийных ламп в бункере. Она говорила о смешных случаях, о детских капризах, о том, как Аврора в четыре года спрятала все ложки в доме, чтобы «они не ушли на войну». Ее голос то дрожал, то крепчал, и она не замечала, как слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это были слезы не только горя, но и светлой, далекой нежности.   Мужики слушали, затаив дыхание. Для них, рожденных или заточенных в этой тьме, эти истории были как сказки о другом мире. Они улыбались, кивали, задавали вопросы.   И слушал Норд. Он сидел чуть в стороне, в тени, его лицо было обращено к Ае, и он не отрывал от нее взгляда. Но это был уже не тот оценивающий или одержимый взгляд. Он слушал с такой внимательностью, которая была почти физически ощутима. Он впитывал каждое слово о ее детях, о ее жизни наверху, о ее муже. Его зеленые глаза в отсветах пламени казались глубокими, как сами тоннели. В них не было ревности сейчас. Было что-то иное — голод. Не физический. Голод по этим простым, человеческим деталям, по этой нормальности, которую она описывала. По той любви и преданности, которые звучали в каждом ее слове, даже когда она говорила о бытовых мелочах.   Он смотрел на нее, и его собственное, уродливое, подземное существование, полное убийств, тайн и черной крови, казалось особенно жалким и чуждым на фоне этих историй. И в то же время, эта ее жизнь, ее свет, становились для него еще более ценными, еще более желанными. Он хотел не просто ее. Он хотел этого. Этого тепла, этой семьи, этого смысла, который был так очевиден в каждом ее вздохе, когда она говорила о Степе и Авроре.   Когда Ая закончила, воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев.   — Сильная ты, сестра, — наконец сказал седобородый гитарист, качая головой. — Ради таких историй и жить стоит.   Ая смущенно потупилась, осознав, как много наговорила.   — Спасибо за угощение, — сказала она, вставая. Силы действительно вернулись. И какая-то маленькая часть души, замороженная смертью Лыка и ужасом «Вникуды», оттаяла у этого простого костра.   Норд тоже поднялся. Он кивнул мужчинам в знак благодарности.   — Нам пора. Спасибо за приют.   — Удачи вам, — сказал Гриша. — И передай там, наверху… что мы тут не все звери. Некоторые просто живем, как можем.   Ая кивнула, и они снова ушли в темноту, оставив позади островок почти нормальной человечности. Но теперь в тишине между ними висели не только невысказанные тайны и напряжение, но и отголоски ее историй. И Норд шел рядом, молчаливый и погруженный в свои мысли, в которых образ Аи-матери, Аи-жены, сливался с образом Аи-мстительницы, создавая опасную, невыносимо притягательную смесь. Он слушал. И он запоминал. Каждое слово.       Тишина после костра была обманчивой. Они шли уже полчаса, и тепло от еды и человеческого общения начало рассеиваться, уступая место сгущающейся тьме и тяжелым мыслям. В голове Аи, освобожденной на время от сиюминутного страха, начали выстраиваться цепочки. Слишком ровные. Слишком страшные.   Она шла позади Норда, глядя на его спину, на уверенный шаг, на ту самую эффективность, которая раньше казалась спасением, а теперь — зловещим знаком.   — Странно, — сказала она вдруг, и ее голос, нарушивший тишину, прозвучал громко и резко. — Очень странно это все.   Норд не обернулся, лишь замедлил шаг на долю секунды.   — Что именно?   — Все, что происходит, — продолжила Ая, и слова полились сами, подгоняемые накопившимся подозрением и горем. — Сначала те трое в изоляторе. Убиты. А ты оттуда вышел живой и… невредимый. Потом те двое, в больнице. Напали на меня — умерли. Ты опять рядом. Теперь вот… Лык. — Ее голос дрогнул на имени, но она заставила себя говорить дальше. — Умирает от «передозировки», когда ты один ходил его проведать. И везде… везде ты, Норд.   Она остановилась, и ее последние слова повисли в сыром воздухе тоннеля, тяжелые и обвинительные.   Норд наконец остановился и медленно обернулся. Его лицо в свете их фонарей было каменным, но в глазах плескалось что-то опасное — не гнев, а скорее холодное раздражение, как у хирурга, которого отвлекают во время сложной операции.   — И что ты хочешь сказать, Ая? — спросил он ровно. — Что я какой-то злой рок? Или что я их всех убил?   — Я не знаю! — выкрикнула она, и в ее голосе прорвалось отчаяние. — Но совпадения слишком… удобные. Слишком смертельные. Ты мне не говоришь правду. Ни про себя, ни про что! Твоя кровь… что это? Кто ты на самом деле такой?   Норд вздохнул, и этот вздох был полон усталой, почти театральной терпимости.   — Я уже говорил. Я тот, кто ведет тебя к Сойке. Все остальное не важно. А эти «совпадения»… это жизнь в «Вникуде», Ая. Здесь люди умирают каждый день. От глупых случайностей, от рук друг друга, от своих же ошибок. Ты ищешь логику там, где ее нет. Только выживание.   — Лык не был случайностью! — парировала Ая, делая шаг вперед. — Он был осторожным! И врачи… они не выглядели такими уж некомпетентными!   — А ты эксперт по подпольным бункерным медикам? — отрезал Норд, и в его тоне впервые прозвучала ледяная колкость. — Мы почти на месте. Сойка может быть в сотне метров отсюда. И ты хочешь сейчас устроить допрос? Из-за каких-то теней и подозрений?   Конфликт нарастал, как давление перед взрывом. Они стояли друг напротив друга в узком тоннеле, и пространство между ними било током взаимного недоверия, боли и невысказанных обвинений.   — Может, я и хочу! — не сдавалась Ая, ее глаза горели. — Потому что я не могу идти дальше с тем, в ком не уверена! Как я могу доверять тебе, когда за тобой тянется шлейф из трупов? Даже если это совпадения… ты к ним причастен. Ты в них окунаешься и выходишь сухим! Это не нормально!   — Нормально? — Норд рассмеялся коротко, горько. — Ты ищешь нормальность здесь? В километре под землей, в бункере сумасшедших? Ты сама пришла сюда за убийцей, Ая! Ты хочешь мстить! А теперь брезгуешь кровью на руках у того, кто помогает тебе это сделать? Какая лицемерная наивность!   Его слова ударили больно, потому что в них была все же доля правды. Ая отпрянула, как от пощечины. Но ярость лишь разгорелась сильнее.   — Я не брезгую кровью! Я брезгую ложью! И тайнами! Если ты мне друг… если ты хочешь помочь… скажи мне правду! Хотя бы про себя!   Норд смотрел на нее, и в его глазах боролись разные эмоции: раздражение, что-то похожее на боль, и та самая одержимость, что она уже ловила раньше.   — Правда тебя не спасет, Ая. Она тебя сломает. Или заставит бежать отсюда. А я… — он сделал паузу, — я не могу этого допустить.   Это «не могу» прозвучало как признание чего-то большего. Как цепь. И это взбесило Аю еще сильнее.   — Ты не можешь? Кто ты такой, чтобы решать за меня? Ты мой тюремщик, что ли?   Она была готова кричать дальше, требовать, может, даже поднять на него оружие в этот момент слепой ярости. Но мир под землей решал все по-своему.   Из темноты тоннеля впереди, оттуда, куда они шли, донеслось резкое, высокое жужжание. Не такое, как у массивных «пауков». Более тонкое, пронзительное, знакомое по самым кошмарным воспоминаниям войны. Жужжание разведдрона-«жужжака».   И тут же из тьмы вылетело оно. Небольшой, размером с тарелку, дискообразный дрон с несколькими красными сенсорными «глазами». Он парил в воздухе, его корпус был покрыт царапинами и ржавчиной, но ротор гудел исправно.   Все — конфликт, обвинения, ярость — мгновенно испарились. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли.   — В укрытие! — рявкнул Норд, уже не как спорщик, а как командир, и рванул Аю за собой к ближайшей нише в стене, грубо прижимая ее к камню своим телом.   «Жужжак» завис, его сенсоры сканировали тоннель. Он еще не атаковал. Он наблюдал. И передавал данные. Куда-то. Возможно, тому, кого они искали.   Высокое жужжание резко сменилось пронзительным визгом. «Жужжак» — не просто разведчик. Это был старый образец, вооруженный миниатюрными, но скорострельными игольчатыми эмиттерами. Из его корпуса выдвинулись два тонких ствола, и туча острых, как иглы, металлических заноз со свистом и шипением расцвела в воздухе, нацелившись на их укрытие.   — Огонь! — крикнул Норд, но они уже стреляли.   Выстрелы Аи и Норда слились в оглушительный треск в узком пространстве. Пули отскакивали от бронированного корпуса дрона, оставляя вмятины и срывая куски обшивки, но не выводя его из строя. Он парил, уворачиваясь с неестественной для машины такой древности ловкостью, и продолжал строчить иглами.   Иглы впивались в камень вокруг них, отскакивали с высоким звоном. Одна просвистела в сантиметре от головы Аи, оставив на стене глубокую царапину. Ая присела, стараясь уменьшить профиль, продолжая стрелять короткими, контролируемыми очередями. Адреналин снова заглушил все — и горечь спора, и подозрения, и страх. Было только выживание.   Норд действовал с пугающей точностью. Он не тратил патроны на корпус. Он целился в «глаза»-сенсоры и в места стыков роторов. Одна из его пуль попала в правый сенсорный блок. Дрон дернулся, его полет стал неровным, но он не упал. Иглы теперь летели менее прицельно, но чаще.   Ая выскочила из-за укрытия, чтобы занять более выгодную позицию. И в этот момент «жужжак», словно почувствовав движение, резко развернулся. Небольшая, почти невидимая в полете игла, выпущенная наугад, нашла цель.   Острая, жгучая боль пронзила Аю в верхнюю часть плеча, чуть ниже ключицы. Это было не как пуля — не с разрывом и шоком, а как укус гигантской, раскаленной осы, которая вонзила жало и оставила его в теле. Она слабо вскрикнула, потеряв равновесие. Рука с пистолетом онемела, оружие выскользнуло из пальцев и с грохотом упало на камни.   — Ая! — крикнул Норд, но его голос донесся как сквозь вату.   Мир поплыл. Боль из точки в плече разлилась волной тошноты и слабости. В глазах потемнело. Она увидела, как Норд, бросившись к ней, с дикой яростью всадил последние патроны из своего револьвера в основание ротора дрона. Тот, наконец, с оглушительным треском и снопом искр врезался в стену и рухнул на пол, продолжая беспомощно дергаться.   Но Ая уже не смогла это оценить. Ноги подкосились. Она падала, и последней мыслью перед тем, как тьма поглотила ее, была не о Давиде, не о детях.   Это была холодная, четкая, ужасающая догадка, сложившая все пазлы воедино. Смерти в изоляторе. Двое мародеров. Лык. Черная кровь Норда. Неестественная сила и хладнокровие Норда. Его ложь. Его странная, одержимая забота о ней. Его поцелуй.   Норд всех их убил. И Лыка тоже. Мысль была кристально ясной. А теперь… теперь моя очередь. Неужели он… добьет меня, как и Лыка? Скажет, что дрон, что я не выжила?   Ая не успела испугаться. Только смириться. С темной иронией отчаяния: она прошла через весь этот ад, чтобы умереть не от руки Сойки, а от того, кто вел ее к нему. От своего проводника. От человека с зелеными глазами, в которого она, против всей воли, начала что-то чувствовать, помимо страха.   Ее сознание отключилось, и последним, что Ая ощутила, был не удар об камень, а чьи-то сильные руки, ловящие ее в падении. И низкий, хриплый голос, полный такой паники и ярости, которые, казалось, не могли принадлежать ему:   — Нет!