Hawkins writer

Крайняя встреча с Синклерами и наши разговоры об их ребёнке навели меня на некоторые мысли. Связавшись с издательством и агентом, уточнив, могу ли я выйти за рамки своей обычной деятельности, и получив одобрительный ответ, приступил к написанию черновика нового произведения. Вдохновение и мотивация били через край, и процесс пошёл как по маслу. Было здорово чувствовать себя в своей тарелке. Ещё лучше — не выпить ни одного стакана виски во время создания текста. Хотелось. Временами сильно. Рука сама по себе тянулась к месту, где обычно стояла выпивка. Но получалось сдерживаться. Не сосчитать поглощённых за эти дни кружек крепкого кофе, что, наверное, тоже не очень полезно. Вот только с ним было проще. Если из двух зол — тахикардии и окончательно разлагающейся личности — выбирать что-то одно, то, несомненно, меня больше устраивает временная нервозность из-за бодрящей жижи. Уилл Байерс вернулся в Хоукинс — ко мне — во второй половине октября девяносто девятого. Одолжив у мамы авто, я поехал в Индианаполис, чтобы лично встретить его и привезти домой. Завидев знакомую фигуру в аэропорту, не сдержал порыва: быстро-быстро засеменил навстречу, чтобы крепко обнять возлюбленного и, не таясь, прижавшись к виску, вдохнуть полной грудью аромат древесного шампуня. На что он просиял. Дорога до нашего города прошла на одном дыхании. Лос-Анджелес пошёл Уиллу на пользу. Глаза опять блестели — теперь там было меньше изнеможения и скорби. Тоска никуда не ушла — оно и понятно: это новая крапинка, которую не вывести. В любом случае его кожа сияла, ушли тёмные круги под глазами, а улыбка стала шире. По пути мы много смеялись и громко пели песни, играющие на радиостанции, а когда воспроизвелась обоготворяемая парнем «Should I Stay or Should I Go», он ещё и начал пританцовывать, щёлкая пальцами в такт музыке. — Если ты скажешь, что ты — моя, — повторял Уилл за The Clash, раскачиваясь из стороны в сторону, — я буду здесь до скончания времён. Так что ты должна дать мне понять, мне остаться или уйти? Поездка в компании чародея и его магического присутствия не только наполнила мою душу чем-то чрезвычайно светлым, но и дала понять, что эта забытая несчастная ещё живёт в моём теле. Просто её нужно откопать из-под слоёв самобичевания, унылой рефлексии и груза пережитых дней. После мы не виделись какое-то время. Близилась дата смерти Джойс — женщины не было с нами ровно месяц. Это было так мало, но ощущение, что миновала целая вечность. Уиллу требовалось уединение, но и мне было чем заняться: работа кипела как никогда. Скучать не приходилось. Когда подошла дата брони ресторана, мы, в конечном счёте, составили друг другу компанию. Я ждал Уилла у «Enzo's», рассматривая, как рассеянное свечение из окон заведения отражается в скоплении множества лужиц. Несмотря на небольшую величину, в одной из таких умудрилась поместиться целая луна. Компания взрослых краснолицых людей, одетых в роскошные одежды и меха, вывалилась из ресторана, оглушая всю улицу смехом. Дрожь прошла по воде, содрогая спутник, пока лакированные ботинки и высокие шпильки скрывались в подворотне. Чертыхнувшись, взмолился — уж не знаю кому именно, — чтобы эти шумные, привлекающие внимание весельчаки не возвращались внутрь, а направились кутить в другое, более подходящее место. Ладони стали мокрыми. Верный признак нервозности. Поначалу я пытался незаметно вытирать их о ткань пальто, но в итоге просто опустил руки вниз и раскрыл пальцы: гуляющий по улочкам ветер делал ситуацию не такой страшной. Иногда я сжимал и разжимал их, выдавая себя с головой. Если бы рядом находился кто-то знакомый, то обязательно поинтересовался бы: «Что не так?» Только вот всё было так. И даже лучше. Мой самый близкий друг будет рядом с минуты на минуту, мы поужинаем, насладимся обществом исключительно из нас двоих, а завтра утром я проснусь без желания выплюнуть кишки вместе с их содержимым в унитаз. Всего несколько недель назад я о таком и думать не смел — это была бы слишком развязная и неуместная фантазия для моей скудной жизни с припрятанными бутылками виски в спальне и тайными, подавляемыми большую часть жизни желаниями — любить не только девушек, но и мужчин. Лучше — одного конкретного. И больше никого. — Майк, — позвали меня, когда я, не выдержав нахождения на одном месте, взялся расхаживать из стороны в сторону. Луна дрогнула при его приближении, но осторожно, будто знала: бояться нечего — это тот же самый человек, которого она бережно укрывала на моём диване некоторое время назад. Её бледный силуэт лишь слегка заколыхался, и граница ровного круга пошла рябью. — Уилл, — выдохнул и ощутил, что окостеневшее от напряжения тело приходит в норму. Конечно, я знал, что Байерс не бросит меня на произвол судьбы. Об этом не могло быть и речи. Но безобразный червь всё равно извивался в груди, доставляя дискомфорт своими скользкими, бескостными телодвижениями. Если не брать в расчёт банальный трепет перед долгожданным событием, предположу, что таким образом ещё и выражалось сомнение в себе — не в Уилле. Я волновался, что облажаюсь в очередной раз. Что стану обузой. Эй, чувак, посмотри, я грежу о тебе последние несколько лет, зная, что твои чувства давно остались позади. Я очевиден? Прости, потерпи немного — может быть, это пройдет? — Хорошо выглядишь. Его вид — как, впрочем, и мой, — был неброским: уложенные в спланированный беспорядок гелем волосы, белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажавшая его острые ключицы и мои греховные помыслы, натянутые на бёдрах серые брюки. — Да? — В голосе сомнение. Уилл разгладил складки, образовавшиеся у карманов. — Не приложу ума, как, но свои брюки я оставил в Калифорнии. Пришлось просить Джонатана выручить, а то идти на ужин в джинсах — это, ну… — Брось, — мягко подтолкнул шатена ко входу, положив ладонь на его спину. — Ты будешь красивым даже в мешке из-под картошки. Более месяца назад я провёл его подобным образом в церковь — к гробу его матери, чтобы он смог оплакать её; а сейчас — в лучший ресторан этого убогого городишки, чтобы хорошо провести время. Жизнь и её сумасшедшие контрасты. Мы оставили верхнюю одежду в гардеробе, и женщина-хостес повела нас к забронированному столику. Сказав, чтобы мы располагались и что официант скоро уделит нам внимание, она ушла. Место располагалось в углу, у большого окна. И хоть виды за ним были не лучшими — просто Хоукинс, такой же, как и всегда, — здесь было уютно. Приглушённое освещение в помещении, свечи на столе в элегантном, тянущемся ввысь канделябре, заблаговременно зажжённые к нашему приходу, большой декоративный папоротник, создающий мнимое, но всё равно нужное ограждение от остальных... Людей было много — говорят, что здесь всегда так, — но гул их голосов был ненавязчив, приглушён. — Красивым, значит? — Ага, именно это я и сказал, — отпил воды из стакана, стоящего рядом с меню. Горло пересохло и стало как наждачная бумага. — Что не так? Уилл начал изучать блюда, которые можно было заказать. Я последовал его примеру. Огонь на свечах колыхнулся, когда я протянул руку, чтобы взять меню. — Что же может быть «не так», когда тебе делают комплимент? — Он выглянул из-за кожаной обложки. — Ты тоже ничего. Я цокнул, натягивая рот и щёку. — Ну спасибо. — Нет, правда, — Уилл опустил папку, чтобы лучше видеть меня. — Мне нравится твой новый стиль: шерстяное пальто, рубашки, вполне утончённые свитера, ботинки вместо кроссовок. Это так по-взрослому и… я считаю это, кхм… «Сексуальным? Пожалуйста, скажи, что да», — неуместная прихоть быть для него желанным облачилась в неозвученные слова. — Привлекательным, — закончил парень по-своему, но я уловил в интонации нечто заигрывающее. Заигрывающее? Сердце сделало кульбит — прямо как в дешёвом романе. Мысль о том, что я выгляжу привлекательно для него, понравилась даже больше, чем я ожидал. Возможно ли такое, что мне не кажется? Что я правильно понимаю взгляды, прикосновения, одну, блядь, сигарету на двоих? Уилл флиртовал со мной, намекая, чтобы я организовал сегодняшний вечер? И прямо сейчас? Может ли быть, что он передумал насчёт того, что я для него — Тэмми, мать её, Томпсон? И что хоть какая-то крупица чувств ко мне ещё живёт в его большом, уютном и светлом сердце? Как, чёрт побери, двое мужчин должны переходить черту? Есть ли правила? Я ничего в этом не понимаю… С тех пор, как осознание себя прижилось в душе, у меня не было возможности с кем‑то это обсудить. Тем более — получить наставления, что и как делать, чтобы добиться желаемого. Если в Хоукинсе и есть другие бисексуалы и геи, они скрываются за семью печатями. К примеру, Робин: здесь о девушке знают лишь друзья и её мать. Не думаю, что на нынешнем месте жительства что-то идёт иначе. Жизнь слишком жестока. Люди слишком жестоки. Несколько месяцев назад в местной газете писали о случае в Данвилле, тоже расположенном в Индиане: парня зарезали из-за подозрения в нетрадиционных наклонностях. — Молодые люди, готовы сделать заказ? Официант, напоминающий Альфреда Пенниуорта, появился из ниоткуда, чинно занося над блокнотом ручку. Его взгляд, острый, точно наточенный клинок, разрезал пространство между нами, на мгновение задержавшись на каждом. Когда блюда были заказаны, Уилл спросил: — И, наверное, вино? Майк, какое предпочитаешь? В позвоночнике, между лопаток, встал кол. Ни согнуться, ни разогнаться. Я свёл плечи в надежде прогнать свербящее ощущение физического гнёта. Безуспешно. — Эм… Думаю, мне не стоит пить, — мутные радужные оболочками «Альфреда», будто залитые желтоватым формалином с кровавыми прожилками, не отрывались от меня, заставляя чувствовать себя жалким цыплёнком. — Но ты бери какое хочешь. — Пить в одиночку? Не хочется, — Байерс захлопнул меню и отдал его официанту. Не хочется. Вот так просто. Голосок молчал, но я услышал его желчный смех. Часы и минуты в хорошей компании текли по-варварски быстро, но превосходно. Нам принесли еду, и я всё же убедил друга заказать себе бокал хорошего белого вина. Отнекивался он недолго. Не имея никаких ограничений, я стал расспрашивать Уилла обо всём на свете — даже о вещах, кажущихся на первый взгляд незначительными. Мне стало известно обо всех районах, в которых он успел пожить за несколько лет, и о моментах, из-за которых съехал оттуда. О причине, по которой он надолго задержался на нынешнем месте жительства, — где, как оказалось, и планировал покупать свою недвижимость. Либо же в паре кварталов классом выше, но на предстоящую сделку Уилл смотрит реалистично и не загадывает многого. Хотя мне почудилось, что где‑то внутри него всё же сидит маленький мальчик — тот самый, чей образ я бережно храню в памяти, — верящий в чудеса и надеющийся на более чем удачный исход этого дела. Особое внимание в нарративе было уделено любимому пляжу — Эль-Матадору. Туда приходилось добираться на автобусе или такси, поскольку локация располагалась в Малибу, но, по заверениям, это того стоило. Оно и было видно: под рядом густых ресниц загорались звёзды, а улыбка становилась мечтательной, как если бы Уилл переносился в пространстве и времени — прямиком к морю, широкому песчаному берегу, живописным скалам и чайкам с бакланами, гордо восседающим на них. — Полагаю, там красивые закаты. Байерс сделал глоток вина. — Лучшие из тех, что мне довелось наблюдать, — надрывный вздох. — Словно в небесах, на этом нескончаемом широком горизонте — мазки красной акварели и жёлтого золота. И сопровождающие эти виды звуки, запахи… Приезжай, Майк! Я отвезу тебя туда. Его предложение было сказано так горячо, так живо, что всё, что я мог на это сделать — просто кивнуть. Любой словесный ответ звучал бы чужеродно. — А дома там продают? Не в городе, а именно у воды? Представь, сколько вдохновения у тебя было бы, будь эти виды всегда с тобой. Он пожал плечами, тем самым давая понять, что не в курсе, но что-то подсказало: мои слова заставили его задуматься. Уилл рассказал о людях, с которыми смог подружиться: к ним употреблялось исключительно «знакомые» или высшая степень привязанности — «хорошие знакомые». Я был удивлён его обособленностью, на что шатен пояснил: «Мои друзья — здесь. Остальные, какими бы хорошими они ни были, не будут значить того же». И я разделял его мнение. Просто был удивлен, что наши рассуждения схожи. Как оказалось, не я один покрыт плотной, непробиваемой скорлупой. Расслабившись благодаря алкоголю и понизив голос до шёпота, Уилл открыл и другую правду: — Нас немного, — имелись в виду другие геи. — Но порой мы собираемся под видом клуба по интересам. Что… так и есть? Его брови забавно сошлись к переносице, а голова наклонилась в бок. — Чтобы, — я отвёл взгляд, — познакомиться? Пакостливая ледяная ручища обхватила сердце, а сам голосок намеревался наговорить множество сводящих с ума гнусностей, но я успел среагировать и пресечь это на корню. — Да нет, мы все просто хорошо общаемся, и не более того. Тем более девушки там тоже есть, — друг внимательно осмотрел зал, чтобы убедиться, что нас не подслушивают. — Хотя как-то Оливер и Сэм пытались. Как итог, один из них больше не приходит на встречи. — Дерьмово. — Ещё как, — Уилл стал перекатывать вино по стенкам бокала, накреняя тот то вправо, то влево. — Сэму больше не с кем поговорить, в его окружении никто не в курсе. Ну, может, сейчас — да, но я не уверен. Он очень закрытый, можно даже сказать, скрытный. Связаться с ним у меня не получается, и Оливер тоже хранит молчание. Остатки пищи на светлой презентабельной тарелке с тонким серебристым ободком выглядели удручающе. Я вдруг почувствовал странное родство с этим Сэмом, которого никогда не видел и о котором не знал ничего, кроме имени и предпочтений в любви. Но в груди всё сжималось, твердело, наливалось глухой, щемящей тоской. Появлялось почти звериное желание выть — от жалости, от беспомощности. Но по незнакомцу ли? — А наше объединение как раз и создано для того, чтобы получить поддержку, совет, найти компанию для вылазок в специальные — для таких, как мы — места… — Ты о клубах? Ну, — тоже понизил голос, — о гей-клубах? Уилл кивнул. Мне, само собой, было известно о них. Сейчас я не отказался бы попробовать там оказаться, но в Хоукинсе нет заведений для геев. Правда, подозреваю, ничем хорошим это не закончилось бы в любом случае: любые клубы с их шумом и пьяной толпой не вызывали во мне восторга. Было одно известное местечко неподалёку — во времена колледжа, недалеко от кампуса. Да только тогда я не созрел полностью. — Не представляю тебя там, — открыто признался я. Но не сознался вот в чём: пытался. Ещё мало ведая об этой теме, расписывая будущее для всех участников Партии в подвале родительского дома во время последней игры в D&D, я представил Уилла именно там, обозначив это местом, где ему светит принятие. Прозвучало вольно для воображения, и, надеюсь, мой лучший друг увидел себя в ином месте. Потому что представшая картина в моём сознании — продукт поверхностных знаний, собственной ограниченности и, как бы ужасно ни было это осознавать, того, что в тот миг я недостаточно глубоко думал о Уилле, растворившись в своей кручине. — Исключительно по настроению. И оно — редкость, — Байерс, запрокинув голову и открывая вид на шею, осушил бокал до дна. Кадык гипнотизирующе двигался во время глотков. Его щёки раскраснелись, и это выглядело поистине соблазнительно. Я не мог отвести взор от представшего полотна, и это не утаилось от внимания парня. — Что? — встрепенулся он, через чур вальяжно откидываясь на спинку стула. Мы смотрели друг другу в глаза — видимо, это можно считать персональной фишкой, — и, клянусь, жгучие искры плясали меж телами, прямо над столом, готовые поджечь свечи, если те потухнут. Или всё вокруг. «Ты чувствуешь то же самое?!» — мысленно кричал я, а на деле был нем как рыба. Только и мог, что моргать и открывать-закрывать рот, будто оказавшийся на суше карась. Посмотрел ниже — на открытые ключицы. Бронзовая кожа, не сокрытая рубашкой, словно светилась изнутри, манила. Хотелось податься вперёд — к выступающим косточкам и… Под столом носок чужого ботинка упёрся в мой, легко стукнув. Я оторопел от неожиданности, но всё равно потянулся для ответного действия на уровне рефлексов, вот только хитрый лис, играючи, успел спрятать ногу под своим стулом. — Господа, — «Альфред», прокашлявшись, материализовался у столика. — Желаете ли что-то ещё? Я перевёл взгляд с официанта обратно на Уилла. — Счёт? Можно было бы пойти прогуляться. Он, улыбнувшись скромно, но плутовато, сказал: — Да, что-то мы засиделись. Старик не удосужился взглянуть хоть на кого-то из нас. Его больные глаза — которые, возможно, в молодости были цвета летнего неба — отстранённо уставились в панорамное окно, точно нас не существует в этой вселенной. — Подскажите, кому именно его принести? Ну да, конечно. — Мне, — холодно не столько ответил, сколько осадил я, скривив губы. Официант лишь горделиво поднял голову и удалился — сказать большего не позволял регламент «Enzo's».

***

Так вышло, что прогулка по ночному городу привела нас на мою улицу. Это осозналось, когда мы с Уиллом стали неспешно проплывать мимо знакомых дворов и домов. О проявившейся неприязни напыщенного индюка — звать его именем сдержанного джентльмена с безупречными манерами больше не было желания — друг не обмолвился ни словом, будто ничего не заметил. Но такого не могло быть. Может быть, Уилл просто привык к выпадам общества в свой адрес. В отличие от меня. Я всегда злился на несправедливые, насмешливые замечания в сторону того же Уилла — в школе они часто слышались от тупоголового Троя Уолша — или просто на оскорбительные фразы о нетрадиционной ориентации в целом, даже до принятия. Но раньше никогда такое не касалось меня лично, что, полагаю, не честно. Неприятный старик точно что-то заподозрил — возможно, не в Уилле, не в нас, а именно во мне. Я так очевидно пялился? Поэтому друг стукнул меня под столом? Говорил тем самым прекратить или, наоборот, подначивал к большему? Я скоро сойду с ума! — Мы весь вечер проговорили обо мне, — заметил Байерс. Он так и шёл в одной рубашке, а джинсовку нёс в руке. — А что же ты? Звёзды над головой — и замеченная ранее луна — были видны невооружённым взглядом, поблёскивая в небе, как дорогие украшения на витрине бутика. Их не скрывал туманный экран. Сегодня погода была такая же, как и последние пару месяцев, но вдруг завтра нас ждёт просвет? — А что же я… — Нахмурившись, оглядел друга. — Тебе не холодно? — Переводишь тему? — Уилл слегка устало покачал головой. — Не холодно, это ты стал мерзлявым. Дай руку. — Руку? — Угу, — он протянул свою, ожидая, когда я вложу ладонь в его. Убранная в карман кисть заледенела пуще прежнего, хотя сердце, напротив, понеслось галопом, а вместе с ним и густая кровь по венам. Я шёл по правую руку от Уилла, хотя, по велению судьбы и привычки, моё место обычно по левую. Из-за этого было чувство какой-то внутренней неуютности, запутанности. Было желание отвернуться и закрыться, как однажды сделал он — в фургоне. Ведь тогда он пытался поведать о том, что чувствует, но не смог. Не могу и я — страшно вмешиваться в жизнь человека, перешагнувшего через свою влюблённость, бередить старые раны, сдирая с них корки и открывая новую волну кровотечения. Или… или… Я уверенно вложил руку в его ладонь, смотря, как его крепкие и тёплые пальцы трепетно обхватывают окоченевшую конечность. — Она же была в кармане всю дорогу! — он посмотрел на меня расширенными от шока глазами. Мне удалось лишь лениво улыбнуться, смотря под ноги и наслаждаясь неведанной долгие годы роскошью — теплом тела Уилла. Из проходящего мимо двора раздался лай дворовой собаки. Мой возлюбленный вздрогнул от неожиданности, и я крепче сжал его руку. — Просто тебя греет сухое полусладкое, — как можно небрежнее промямлил я. — А так ты тоже бы мёрз. Когда Уилл затормозил, я не сразу сообразил, в чём дело — настолько был увлечён его прикосновением. Оказывается, мы дошли до моего дома. Неловко переступил с ноги на ногу, не рассоединяя рук. — Зайдёшь? — Конечно, — Байерс немного странно покосился в мою сторону. — Мы же сюда и шли, верно? Он, двинувшись ко входу, ласково поволок меня за собой. На самом деле мы сюда не шли. По крайней мере, такого не было в моих сознательных планах. А уж что творилось на подкорке — вопрос. Интуитивно мне и впрямь хотелось оказаться в знакомом пространстве: это логично для любого подобного мне затворника. И Уилл, получается, это понимал и сознательно следовал ко мне в гости? После похода в ресторан? Если проводить аналогию с отношениями с девушками, то это определенно не просто так. Пока мы гуляли, я пытался чуть-чуть пораскинуть мозгами и сделал следующий вывод: пожалуй, нет разительных отличий в начале отношений с тем или иным полом. Нюансы, бесспорно, имеются, но в целом человеческая натура не такая уж и разная. Так чего ты хочешь, Майки? — нашёл брешь дьявол на плече. — Не лезть к нему или всё же другого? Большего? Откажешься, если дружок сам запустит ручонку к тебе в трусы? — Где она? — с порога начал Уилл, повесив куртку в прихожей. — Хочу её увидеть. Уйдя в думы над тем, о чём шептал голосок, не сразу осознал происходящее. «Включись уже!» Тем временем Байерс, будто находясь у себя дома, ринулся вверх по лестнице, чтобы оказаться в моей спальне. — Эй! — окликнул я, но было поздно: шатен скрылся за дверью. Пришлось последовать следом, прямо в верхней одежде. В доме царила тьма, со своей вечной спутницей — тишиной. Путь до комнаты был освещён лишь потусторонним лунным светом с холодным отливом: он заглянул в гостиную и дотянулся сюда. Скрип половиц несносно резал слух. Щелчок. Уилл включил настольный светильник на рабочем столе со слабой желтоватой лампой. Не заходя в спальню, я прислонился к дверному косяку, в привычной манере спрятав руки в карманы пальто, и принялся наблюдать за парнем. Тот обхватил руками спинку стула и пристально разглядывал собственный шедевр. Передо мной был лишь статный профиль — тонкий контур, очерченный светом. Но и этого было достаточно: по едва заметной складке между бровей и отрешённости становилось ясно, что перед его глазами оживают образы прошлого. — Давно же мы не виделись… — голос был наполнен чем-то глубоким, таинственным и мрачным. Уилл отодвинул стул и сел прямо напротив картины, продолжая изучать её, будто посмел позабыть за прошедшее десятилетие её черты и особенности. Во мне разверзлась зияющая пропасть. Полное опустошение возымело свои права, и я чуть не скатился вниз. Ноги чудом удержали бренное тело на месте. Вот этого-то мне и не хотелось, когда я отказывал Уиллу в посещении спальни во время его первого визита в дом: видеть объект своей душевной страсти у рукописной им же иконы, которая когда-то давно была символом его чистой любви к своему слепому рабу, посмевшему самым нахальным образом отвергнуть весь свет. И теперь раб, в назидание, погряз во мраке и скверне. К привычной пустоте, с которой мы шагаем бок о бок, прибавилась боль. Тоже ничего нового и удивительного. Она всегда всплывает неожиданно, внезапно и грубо, атакуя сердце, но каждый раз я готов к её приближению. Насколько могу. Утончённые пальцы провели по полотну — прямо по фигуре паладина в металлических доспехах с сердцем на груди. Приоткрыв полные губы — точно намереваясь что-то сказать, но оборвав себя в последний момент, — Уилл повернулся ко мне. Тишина оглушала. А его глаза, кажущиеся тёмными в тёплом полумраке, вопрошали. Либо же молили. Я заговорил первым: — Почему ты не рассказал?