Пучина

Пристань была пронизана солёным ветром и тяжёлым запахом табака, от которого глаза слезились, а лёгкие заходились кашлем. Последний шлейфом тянулся через всю местность, оседая никотином где-то глубоко в органах. Деревянные доски скрипели под ногами, будто стонали от тяжести прожитых лет. Рыбацкие лодки, похожие на дряхлых и усталых птиц, прижались друг к другу так сильно да до того тесно, словно пытались согреться, утопая в прохладной воде. Огромные корабли же казались до одури свободными. Они единственные вызывали ощущение, что являлись теми существами, что были способны выбраться из Бонайре — острова, который Чарльз Лоу называл про себя пристанищем боли и страха. Когда над ухом гаркнула чайка, он вдруг почувствовал, как его коленки дрожат. — Удивлён, что ты сам вызвался выбрать новых рабов на нашу плантацию, сын мой, — сказал Томас Лоу, его грозный отец сорока лет отроду. Чарльз никогда не признается вслух, что монстр из его ночных кошмаров имел внешность его папеньки. Как и никому не даст узнать, как его пороли в кабинете Томаса за любую провинность. Это считалось проявлением любви, частью заботы, в некоторой степени даже обязанностью хороших родителей, но мальчик в жизни не расскажет, как униженно он чувствовал себя всякий раз, когда розги касались его белёсой кожи аристократа, а старый слуга без слов наблюдал за этим. Чарльз будет век молчать о том, какой шрам остался не от розг на коже, но на сердце от чужого жалостливого взгляда. — Это ведь моя обязанность, — тихо сказал он, шаркнув туфелькой, не отрывая при этом взгляда от гниющих под ногами досок. — И то верно, сын. Над водой висел густой туман, рассеивающийся лишь там, где пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая небо в цвета старой карты: золотистый, желтоватый, малость багряный. Солнце, словно уставший мореплаватель, опускалось за горизонт, оставляя после себя след прощальным поцелуем в виде светлых отблесков на волнах. На пристани суетились люди: грубые матросы с загорелыми лицами и растрёпанными волосами; мужчины в пёстрых камзолах со шпагами наперевес; изредка — изящные леди в широкополых шляпах; торговцы же, раскладывающие свой товар на деревянных ящиках, напротив, мелькали слишком часто. Все они были ещё одним мазком на этом раскрашенном масляными красками полотне, которое звалось жизнью, были частью тканевого холста, где грузно переплелись морской ветер, солнечный свет и тяжкие человеческие судьбы. — О, господин, — обратился к Чарльзу мужчина, пока отвлечённый папенька мальчика остановился чуть поодаль, подыскивая рабов, — гляжу, вас заинтересовал этот товар? Лоу поднял взгляд. Первым, что бросилось ему в глаза, была массивная серьга, оттягивающая ухо незнакомца. — Да… верно, — с заминкой ответил он, рассматривая исхудавшего темнокожего. Видимо, он случайно засмотрелся на этого человека, пока витал в своих мыслях. — Да у вас намётан глаз! — хохотнул мужчина. — Крепкий парень. К своему стыду, должен признать, что он чуть не отсёк мне голову, когда мы брали его в плен. — О, — издался тихий ответ. Чарльз Лоу не был глубоко понимающим человеком. Он был в меру эмпатичным, возможно, даже больше, чем в меру, но окружающих он не понимал — всё, что касалось общества, ему казалось ужасно странным. Так было и сейчас: он совершенно не мог понять, почему этот броский джентльмен ему что-то рассказывает, а особенно неясным для него было то, что этих бедных людей выставляют, будто гниющие яблоки на ярмарку, хотя разницы между собой и ними он не видел. Он и рабов-то не хотел. Ему не нравилось то, что другой человек должен был ему прислуживать, будто скотина — ломовая лошадь или старый пёс. Мальчик отчего-то часто думал, что и сам мог родиться в какой-нибудь испанской семье, возможно, даже очень богатой, но случайно угодить в плен. А затем бы таким же образом выставляться на продажу, голодая перед этим на корабле, где повезло бы выпить что-то кроме солёной воды. Ему бы такого не хотелось. Поэтому он не понимал, почему для его отца и для многих других было в порядке вещей покупать людей, заставляя их работать на плантациях до смертельного изнемождения. Просто в этот раз ему подумалось, что так он задобрит своего папеньку. А ещё ему просто хотелось вновь побывать рядом с морем. Но в этом признаться было даже труднее, чем в первом. Запах солёной воды смешивался с вонью от рыбы, пота, табака и даже от хмельного пива, когда за ногу мальчишки кто-то крепко схватился. Чарльз опустил взгляд. За его кюлоты отчаянно цеплялась чья-то морщинистая рука. Лоу почему-то подумал про ведьм из притч. Ему искренне верилось, что это злая колдунья сжимала его ногу, а не кто-либо другой. Так ему продолжало казаться даже после ассоциации с бедняком, который в его мыслях уцепился за корешок, торчащий из расщелины в скале. Ещё чуть-чуть — и путник из воображения упадёт в эту расщелину, кубарем покатится с обрыва. Он представлял странные картины, где бедняка спасла ведьма, но взамен забрала его душу, отчего он стал оболочкой человека, но без мыслей и разума. Даже когда чужая рука на его ноге стала дрожать, а корявый английский сложился в мольбу, мальчик всё никак не мог вынырнуть из пучины своих мыслей. Он уже дошёл до момента, где его превращают в жабу. — Чёртов испашка, — гаркнул кто-то. Чарльз проморгался. Ругательство было от его отца. На душе стало неспокойно. Он увидел, как старому белому мужчине заломали руки. Когда его пнули в спину, да так, что от удара треснула дощечка под испанцем, стало совсем грустно. Мальчик переступил с ноги на ногу. Ему очень хотелось помочь. Мужчина тем временем рыдал. На ломаном английском он кричал о том, что аристократ, умолял отпустить. — Отец, — едва слышно протянул Лоу, — он ведь знает английский. И наверняка знает французский и испанский. Он мог бы меня обучать. Томас задумался. Раздался крик чайки. — Сколько рабов умерло на плантациях за последний месяц? Скольких ты считаешь нужным купить? — спросил он резко, наклонившись. — Умерло шестнадцать, папенька, — прощебетал неуверенно он, словно зашуганная птичка. — Не меньше десятерых нужно на поле сахарного тростника. Около пяти понадобится на плантацию с гвоздичными деревьями. — Хорошо, сын, — сказал он, помолчав перед этим минут так пять, — ты помнишь то, что написано в бумагах. Хотя умным тебя не назвать, у тебя хорошая память. Мы возьмём этого раба, раз ты так хочешь. Однако ты должен понимать, что вся ответственность за испанца на тебе. Он раб. Если он попытается убить своих хозяев, то это будет твоей ответственностью. Если собака напала на человека, вина лежит на хозяине. Усвоил? Мальчик кивнул. — С этим разобрались, — бросил Лоу старший. — Тогда поведай же, сын, выбрал ли ты кого-либо ещё кроме дрянного испашки? Только так, чтобы к концу месяца не оказалось тридцать трупов. — Да-а, — протянул он, оглядываясь на яркого мужчину с серьгой. — Там. Видимо, это был пират, пытающийся опробовать личину торговца, ведь на Бонайре законы были к ним весьма щадящими и крайне условными. Кожа у мужчины была обветренной, грубой и загорелой. На голове — повязана красная косынка, и мальчику отчего-то подумалось, что изначально она была белая-белая, а цвет сменила из-за череды кровавых сражений. Воображение ярко рисовало картины, где этот человек делает выпады своей острой шпагой, крутится на пятках, словно дама в танце на вечернем балу, а затем яростно обрубает канаты. Чарльзу захотелось, чтобы отец непременно купил что-то именно у этого джентльмена, даже если то расхваливание темнокожего раба было сплошным пустословием. Однако когда пират начал любезничать, льстиво улыбаясь золотыми зубами, мальчику вдруг стало очень грустно. Ему думалось, что пираты странные, что они не такие, как все. Потому что сам он был таковым, и места ему здесь не находилось, обычные люди его не принимали. Но если уж и свободные пираты — это обычные люди, то где он будет своим? Есть ли такое место? В тот день семья Лоу купила с десяток рабов. Двух из них выбрал их младшенький наследник. Старого испанца, выходца из аристократической семьи, на плантации не отправили. Он преподавал сыну семьи испанский и французский. Делалось это на любительском уровне, но Чарльз и не преследовал корысти, когда просил папеньку купить этого джентльмена. Он просто знал, что положение рабов их семьи лучше, чем у остальных: даже средняя смертность была ниже в два раза. Мальчик хотел помочь хотя бы так. Стояла тёплая ночь, когда Чарльз Лоу впервые так близко столкнулся с самой смертью. Казалось, что в тот день он почувствовал даже её ледяное дыхание. Случилось это спустя месяц после приобретения рабов. Кухонным ножом испанец, которого Чарльз считал своим учителем, прикончил собак в ночной мгле. Томас проснулся от лая умирающих животных, вскочил, схватившись за ружьё, и, побежав вниз, сразу пристрелил беглеца. Последний выживший пёс начал пожирать останки нарушителя, а господин Лоу велел позвать сына, чтобы тот увидел растерзанное тело. С этого момента у Чарльза развился панический страх: он начинал дрожать всякий раз, стоило ему завидеть кровь.