Полночь: сборник драбблов

      Эйгон стоял, согнувшись под тяжестью тела сестры, и смотрел, как снег медленно хоронит следы их шествия. Каждая снежинка, падающая на застывшие ресницы Рейны, казалась последним оскорблением — будто сама природа участвовала в этом ритуале очищения, стирая не только следы, но и память.       Он сглотнул комок, подступивший к горлу. Их осталось трое. Трое из семи, вошедших в этот лес четыре с половиной месяца назад по вековому обычаю. Охота — так это называли их родители, произнося слова с торжественной серьёзностью, будто речь шла о поступлении в университет, а не о выживании в ледяном аду с одним правилом: вернуться может не больше половины.       Рейне не повезло вытянуть карту туза. Тузы всегда были первыми в охоте — и первыми жертвами, когда голод начинал скрипеть зубами внутри. Эйгон до сих пор помнил, как её пальцы дрожали, когда она вытащила эту карту из колоды. Как она посмотрела на него — не со страхом, а с пониманием. Они все знали, на что шли. Это было частью их наследия, их отличия.       Живот скрутило новым спазмом, острым и безжалостным. Эйгон едва не уронил тело, но холодные пальцы вцепились в мёрзлую ткань платья с силой, которой у него, казалось, не оставалось. Что он мог сделать? Ничего. Правила были ясны, как лёд на реке. Или ты, или тебя. Драконы не знают жалости, говорил его отец. Драконы возвращаются через огонь и кровь.       Голод погубил уже четверых. Сначала — Адам, самый старший. Он просто не проснулся однажды утром. Они нашли его сидящим у потухшего костра, с закрытыми глазами и странной улыбкой на лице. Потом — Гэймон. Он побежал к реке, крича, что видит рыбу, и провалился под лёд. Его тело они так и не нашли.       А потом... потом началась настоящая охота.       Эйгон закрыл глаза на мгновение, но картина стояла перед ним с болезненной ясностью: почти потухший костёр, тлеющие дрова, отбрасывающие дрожащие тени на лица. Он дремал, укутавшись в мех, слыша только свист ветра и треск веток. А потом проснулся от этого чувства — липкого, животного, первобытного страха. Чувства, что за тобой наблюдают.       Он обернулся медленно, будто в кошмаре.       Кузен сидел напротив, не двигаясь. Его светлые волосы были усыпаны снегом, чёрная меховая накидка почти сливалась с темнотой. Костер уже почти погас, но Эйгон видел его глаза. Блестящие. Пристальные. Так смотрят волки перед прыжком.       Они молчали несколько минут, которые показались вечностью. Потом он чуть склонил голову — почти вежливый жест, предупреждение перед атакой. Было только одно негласное правило: либо ты выпотрошишь его внутренности и утолишь голод, либо он утолит свой. А потом один из них объявит, что охота началась официально.       Эйгон не помнил, как двинулся. Помнил только внезапный прилив силы — дикой, нечеловеческой, поднимающейся из самых глубин, откуда-то из-под страха и отвращения. Он был на нем раньше, чем тот успел встать. Руки, ослабевшие от холода и голода, сомкнулись на горле кузена с лёгкостью, поразившей его самого.       Его кузен брыкался, бил ногами по снегу, хрипел. Звуки были глухими, приглушёнными белым покрывалом леса. Эйгон только крепче сжимал пальцы, чувствуя, как под ними бьётся жила, как хрящи подаются. Потом щелчок — тихий, почти вежливый. И тело под ним обмякло.       Он разжал руки, отдышался. Потом медленно провёл пальцем по шее кузена. В одном месте была выпуклость, смещённый позвонок. Эйгон сглотнул. Но это была не тошнота. Нет. Это было... нетерпение.       Кинжал блеснул в последних искрах костра. Лезвие было холодным, но кожа под ним — ещё тепловатой. Эйгон отрезал часть пальца — указательный, — и кровь хлынула тёмно-алой струйкой. Это было так... прекрасно.       Кончиком языка он коснулся густоты алого. Солёного. Живого. Голос внутри требовал ещё, и ещё, и ещё. И он не заметил, как вцепился зубами в конечность, как рвал мясо, как глотал, не жуя, с хриплым рычанием, которого никогда раньше от себя не слышал.       Теперь он нёс Рейну. А впереди, у края поляны, уже виднелся слабый свет — их временное убежище, полуразрушенная охотничья избушка, которую они нашли в первую неделю.       Дверь скрипнула, пропуская их внутрь.       Тепло ударило в лицо — относительное тепло, от печки-буржуйки, которую они натаскали сюда в первые дни. Воздух пах дымом, мокрой шерстью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, знакомым.       Джейхейра стояла у стола, заваленного глиняными мисками и железными котелками. Она не обернулась, продолжая помешивать что-то в большом котле, висящем над печкой. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей прилипли к влажному лбу. На ней был толстый свитер, слишком большой для её хрупкой фигуры — вероятно, чей-то из тех, кто уже не вернётся.       — Положи её там, — сказала Джейхейра голосом, лишённым всякой интонации. Она кивнула на свободное место у дальней стены, где уже лежали свёртки с их скудным имуществом.       Эйгон молча опустил тело на пол. Оно легло с глухим стуком. Он не стал смотреть на лицо сестры.       — Визерис ушёл в соседнюю комнату, — продолжила Джейхейра, всё так же помешивая. — Говорит, не может смотреть. Слабый. Он всегда был слабым.       Она наконец обернулась. Её глаза — фиалковые, унаследованные от их предков, больно похожие на цвет Рейнис Таргариен, чей портрет висел в главном зале их дома, — блестели в полумраке. Не от слёз. От чего-то другого.       — Помоги разделывать, — сказала она просто, как будто просила передать соль.       Эйгону не хотелось, он лучше бы прямо сейчас утопился во льду реки, и только он кивнул. Он подошёл к столу, взял длинный, тонкий нож с костяной ручкой — тот самый, которым Адам когда-то чистил рыбу на семейных вылазках. Лезвие было уже заточено.       Они работали молча, в странной, почти интимной синхронности. Эйгон разрезал ткань платья, затем кожу и мышцы. Руки его мелко дрожали. Но даже так, он делал это методично, точно, как научил отец на оленях. Только это не олень. Это Рейна. Это его сестра, которая в детстве делилась с ним конфетами, которая смеялась, когда он падал с велосипеда, которая шептала ему страшные истории по ночам и спала вместе с ним, когда он испуганный монстром начинал плакать.       Но сейчас это была просто добыча. Просто мясо.       Джейхейра принимала куски, клала их в миски, посыпала какими-то травами, которые они собрали ещё летом. Потом начала готовить — варила бульон, жарила на сковороде, разогретой на печке. Запахи смешались — мясной, травяной, дымный. У Эйгона снова заурчало в животе. От голода. Или от чего-то ещё.       Прошел может час, может два. Время в избушке текло иначе, замедленно, как густой мёд. Наконец, Джейхейра разлила суп по деревянным чашкам и поставила на небольшой столик у печки. Всего три чаши.       — Позови Визериса, — сказала она Эйгону.       Эйгон вышел в соседнее помещение — бывшую кладовку, где на груде старых мешков сидел его младший брат. Он был бледен, его руки обхватывали колени.       — Идём, — коротко бросил Эйгон.       Визерис поднял на него глаза. В них было что-то сломанное.       — Я не могу, Эйгон.       — Ты можешь. Или ты присоединишься к Рейне в качестве запасов.       Визерис сглотнул, медленно поднялся и поплёлся за ним.       Они сели за стол. Джейхейра уже сидела, и Эйгон, к своему удивлению, обнаружил, что она устроилась прямо у него на коленях, пристроив свою чашу рядом с его. Она обняла его одной рукой за шею, прижалась щекой к его плечу.       — Ешь, — мягко сказала она, и её голос снова приобрёл ту сладость, которая так контрастировала с окружающим ужасом. — Я положила тебе всё самое лучшее. Сердце. И глаза. Они самые питательные, знаешь ли.       Эйгон посмотрел в свою чашу. На поверхности бульона плавало что-то белое, с тёмным зрачком посередине. Глаз. Рейнин глаз, который когда-то смеялся, подмигивал, плакал. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Тошнота подкатила к горлу, горькая и настойчивая.       Джейхейра, будто чувствуя это, поднесла к его губам ложку с кусочком того самого сердца.       — Открой рот, Эйгон.       Он посмотрел на неё. На её лицо, прекрасное и бесстрастное, как у мадонны на старинной фреске. И подавил тошноту. Открыл рот. Проглотил, даже не прожёвывая, чувствуя, как кусок скользит по пищеводу, тяжёлый и чужой.       Визерис кашлянул по другую сторону стола. Он почти не касался своей еды.       — Я... я, пожалуй, пойду спать. Устал.       — Как знаешь, — не поворачивая головы, сказала Джейхейра. Её внимание было полностью сосредоточено на Эйгоне. И спрашивается, зачем только звали?       Визерис поднялся и быстро вышел, его шаги поскрипывали на грубом полу.       Эйгон сидел, уставившись в свою чашу. Мысли путались, убегали. Он думал о доме, о тёплой библиотеке, где отец читал им старые хроники. О матери, которая целовала их на прощание у ворот, её глаза были сухими, но в них стояла та же сталь, что и сейчас в глазах Джейхейры. Вернись драконом, — сказала она ему тогда. Только драконы возвращаются.       Его вырвало из раздумий тёплое, влажное прикосновение. Джейхейра лизнула его мочку уха. Медленно. Почти ласково.       Эйгон вздрогнул, оторвавшись от чаши, и уставился на неё.       Она тихо рассмеялась — звук был низким, хрипловатым, совсем не девичьим.       — Ну что ты так, Эйгон. Мы же семья. Должны держаться вместе.       Она обняла его крепче, положила голову ему на грудь, будто прислушиваясь к стуку его сердца. Её пальцы медленно водили по его волосам, затем спустились к ключице, вырисовывая на коже невидимые узоры.       — Знаешь, — начала она тем же сладким, заговорщицким шёпотом, — в детстве твой старший брат, Люк, вырезал глаз моему дяде. Помнишь те истории?       Эйгон кивнул, не в силах вымолвить слово. Голос его куда-то пропал.       — А знаешь, — продолжила она, и её пальцы замерли на его шее, — что мой дядя на прошлой охоте, когда голод достиг их... он поймал Люка у реки. Сначала вырвал ему глаз. Положил в свой мешочек. И только потом начал разделывать. Люк был ещё жив, представляешь?       Эйгон не ответил. Он сжал ложку в руке так, что костяшки побелели. Боль была острой, реальной, заземляющей.       Джейхейра усмехнулась, почувствовав напряжение в его теле. Её рука снова задвигалась, скользя по его плечу, предплечью.       — По правилам нашей охоты, добыча есть добыча. Дети возвращаются домой и возвращаются к обычной жизни. Хоронят добычу и живут дальше. Так было всегда.       Она замолчала, её взгляд ушёл куда-то вдаль, будто сквозь стены избушки она видела что-то другое. Потом её голос изменился. Сладкая, игривая нотка исчезла, сменившись чем-то плоским, металлическим, смертельно опасным.       — Но твои родители, Эйгон, пошли против вековых правил. Они захотели плату. Ты знал об этом?       Он медленно покачал головой. Его горло было пересохшим.       — В ту ночь, — продолжила Джейхейра, поднимая голову и теперь глядя ему прямо в лицо, всё ещё сидя на нём, её фиалковые глаза горят в полутьме, — мой дядя был с моим отцом. А твой отец... он послал убийц. Неумелых. Глупых. Они даже не разобрали его приказа как следует.       Она наклонилась ближе, её губы почти касались его, дыхание тёплое и пахнущее мятой — откуда она взяла мяту здесь, в этом аду?       — Они схватили мою бабушку. Сначала перерезали горло её помощнице, прямо перед ней. Погасили свет. Мы с матерью... мы не увидели опасность вовремя.       Её руки обвили его шею. Шёпот стал ещё тише, но каждое слово врезалось в сознание, как нож в плоть.       — Они сказали моей матери выбирать. Представляешь? Как матери могут такое сказать? Но они просто хотели поиздеваться. Сказали: "Сын за сына".       Она замолчала, её глаза стали мокрыми, но слёзы не текли. Они просто стояли там, делая взгляд ещё более пронзительным.       — И Джейхейрис... он успел только прошептать: "Мама..." — её голос дрогнул, — когда в тот же миг ему перерезали горло. Вооот так.       Она резко провела ладонью по его горлу, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал давление.       Эйгон замер. Воздух в избушке стал густым, тяжёлым, наполненным невысказанными обвинениями и старой кровью.       — Они похоронили добычу, — прошептала Джейхейра, возвращаясь к своему сладкому тону, но теперь в нём слышалась сталь. — А твоя семья — нет. Они посеяли ветер. И теперь мы пожинаем бурю. Здесь. В этом лесу.       Она взяла его руку, поднесла её к своей щеке. Её кожа была удивительно мягкой и тёплой.       — Но мы-то с тобой не такие, правда, Эйгон? Мы понимаем. Мы принимаем правила.       Она снова взяла ложку, зачерпнула супу с плавающим глазом и поднесла к его губам. Эйгон сглатывает чувствуя как тошнота снова подступает к языку. Он открыл рот. Проглотил. И увидел в её глазах нечто, заставившее его сердце биться чаще. Не страх. Не отвращение.       Признание.       Они всегда отличались от других. И отличаться будут — до самого конца, пока их род не сгинет в пламени и крови, которое они сами и породили. А пока... пока была эта избушка. Этот суп. И эта девушка на его коленях, чьи глаза видели ту же бездну, что и его.

***

      Эйгон заглатывает нервный комок, пытаясь держать дыхание ровным, но тело предательски подрагивает, когда язык Джейхейры медленно, с почти исследовательской тщательностью, проводит по его пальцам, а затем она заглатывает их до самой глотки. Её губы смыкаются у его костяшек, и это ощущение — влажное, плотное, безраздельно принимающее — заставляет его сердце биться чаще, ударяя в рёбра глухими толчками.       Серебристые волосы Джейхейры, некогда такие ухоженные, собранные в сложные причёски, достойные их рода, теперь растрёпанным занавесом падают на плечи, скрывая часть груди, которая за этот год лишений странным образом не утратила формы, а, кажется, налилась. Тонкая ткань ночной рубашки, откуда-то добытой ею — может, из старого сундука в углу избушки, — не скрывает ровно ничего: очертания сосков, изгиб под грудью, линию талии. Она следит за его взглядом внимательно, без тени стыда, лишь с холодной, аналитической толикой интереса учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. И от этого Эйгону жгуче хочется отвести взгляд, сгореть от стыда за эту животную часть себя, что отзывается на вид. Но он не делает этого. Наоборот, его взгляд цепляется за каждое движение, за каждую тень, скользящую под тканью. Он должен видеть. Должен принять это — её, себя, всё, во что они превратились.       Он сипло набирает воздуха, чувствуя, как нервы натягиваются до хруста, будто струны на древнем инструменте, вот-вот готовые лопнуть. Руки Джейхейры. Он всегда помнил их холодными. Холодными, как отполированный временем камень Красного Замка в их родовом поместье. В детстве, когда пубертат бил в виски горячим молотом и всё тело трепетало от непонятных желаний, её случайные прикосновения вызывали сладкое, запретное предвкушение. Он ловил их, как мотылёк — огонь, и так же обжигался. Сейчас этот холод ощущается иначе. Это не предвкушение. Это — приговор. Нечто окончательное и извращённое, коренящееся глубоко в их проклятой крови.       Она чуть приподнимается, отрываясь от его пальцев, и начинает свой путь вниз. Её губы, мягкие и удивительно горячие на фоне ледяных пальцев, прикасаются к его шее — лёгкие, как падающий снег, поцелуи. Затем ключицы. Грудь, где она задерживается, проводя языком по соску, заставляя его резко сжаться и послать спазм куда-то глубоко в живот. Она движется ниже, к рёбрам, к напряжённому мускулистому животу, который вздрагивает под каждым прикосновением. Эйгон лежит, заворожённый, подавленный этой методичностью. Он чувствует, как его тело отзывается, предательски и постыдно, на эту похоронную процессию поцелуев.       Достигнув линии пояса, Джейхейра помогает себе руками. Её движения изящны, быстры, лишены суеты. Она растягивает его одежду, освобождая доступ. И когда её холодные, как мрамор, пальцы наконец касаются его члена, уже твёрдого и тяжёлого от возбуждения, Эйгон едва подавляет низкий, сдавленный стон, вырывающийся из самой глубины горла.       Джейхейра тихо усмехается — звук влажный, довольный. Она осторожно проводит рукой вверх-вниз, изучая форму, вес, реакцию. Её ладонь шершава от холода и работы, но движение неспешно, почти ласково. И затем к делу подключается язык. Горячий. Влажный. Невероятно живой в этом ледяном, мёртвом мире. Он скользит по головке, мягко, игриво, затем опускается ниже, к основанию.       Эйгон ловит себя на внезапной, яростной мысли: он хочет укусить её за этот язык. Вцепиться зубами, почувствовать хрящ под ними, вкус крови, заставить её замолчать, прекратить этот шёпот, эти намёки, эту игру. Чтобы она просто открыла рот, взяла его до самого основания и подавилась им, чтобы слёзы выступили на её прекрасных, высокомерных глазах, чтобы она застонала, захрипела, перестала быть куклой, проводящей ритуал, а стала просто женщиной, жертвой его желания.       Он тяжело вздыхает, когда картина проясняется в сознании во всех неприглядных деталях. Отвращение к самому себе подкатывает волной. Когда? Когда трепет превратился в это животное чувство собственности и жажду боли? Когда голод по мясу сменился другим, более тёмным голодом? Мерзость. Чистейшая мерзость.       Ладонью он проводит по лицу, будто пытаясь стереть эти мысли, эту лихорадку. И открывает глаза, чтобы встретить её взгляд. Джейхейра следит за ним из-под опущенных ресниц, подмечая каждую морщину на его лбу, каждое движение. Она видит его борьбу. И, кажется, находит её забавной. Она оставляет влажный, гулкий поцелуй на его внутренней стороне бедра, и Эйгон вздрагивает.       — Нам… нам лучше прекратить, — выдыхает он наконец, прерывая гулкую тишину, разбавленную лишь потрескиванием дров в печи. Голос его хриплый, чужой.       Но Джейхейра будто знает, что за этими словами скрывается не желание остановиться, а паническая потребность убежать, спрятаться от самого себя, от того, что она в нём пробуждает. Она не отвечает словами. Она лишь успокаивающе шепчет что-то несвязное, её дыхание опаляет кожу, и прежде чем он успевает возразить, протестовать, сделать что-либо, её губы смыкаются вокруг него, принимая его полностью.       Эйгон не сдерживается. С его губ слетает нечто среднее между стоном и всхлипом — звук раздавленного, сломленного сопротивления. Его руки инстинктивно впиваются в её серебристые волосы, сжимая пряди в кулаках, но он не притягивает её к себе, не направляет. Его пальцы лишь дрожат, застыв в этом жесте, полном бессилия и всепоглощающего ощущения.       Её рот — это отдельная вселенная. Горячая, влажная, невероятно тесная. Её язык не просто лежит пассивно; он движется, скользит, давит в нужных местах с удивительным, пугающим знанием дела. И затем холод. Металлический, чёткий холодок, скользящий по самой чувствительной части. Пирсинг. Тот самый, что она сделала втайне от матери в пятнадцать, маленькое личное восстание.       Эйгон задыхается, его грудь судорожно вздымается. Он кусает губу до крови, пытаясь заглушить звуки, которые рвутся наружу, чтобы не разбудить Визериса за тонкой перегородкой. Но тишина избушки теперь наполнена влажными, негромкими, откровенными звуками, свистом его собственного дыхания. Где она научилась этому? Этот вопрос молотком бьётся в висках. Где? В библиотеке, среди древних фолиантов? В разговорах с такими же извращёнными родственниками? Или это знание пришло с кровью, как и всё остальное — инстинктивное, родовое? Или тот вечно следующий за ними псом мальчишка…       Она отрывается так же внезапно, как и начала. Её дыхание учащённое, губы влажные и припухшие, на них блестит его смазка. Она не отводит взгляда от его глаз, и её свободная рука продолжает движение Её ногти, коротко остриженные, но всё ещё острые, легонько, словно крылья бабочки, очерчивают контуры его живота, мурашки бегут за каждым прикосновением. На её губах появляется редкая, настоящая ухмылка — не сладкая, не игривая, а торжествующая и голодная. И она снова берёт его в рот.       На этот раз её движения руки синхронизированы с работой рта, создавая двойное, невыносимое давление. Вверх-вниз. Быстрее. Настойчивее. Эйгон чувствует, как знакомое, неумолимое напряжение собирается внизу живота, растекается горячей волной по всему телу. Он уже на грани. Совсем немного. Его пальцы бессознательно сжимаются в её волосах крепче, он откидывает голову назад, упираясь затылком в грубый мех, его челюсти сжаты, а в ушах — шум прибоя.       И она снова останавливается.       Джейхейра выпускает его изо рта с тихим, сдавленным смешком, услышав его жалобный, бессильный стон, полный мольбы и ярости. Она откидывается на меха, раскинув руки, и поднимает колени. Тонкая ткань ночной рубашки задирается, послушная её движению, обнажая бледную кожу бёдер, треугольник лобка, смутный влажный блеск между ног.       Она смотрит на него с новым, опасным блеском в фиалковых глазах, приподнимаясь на локтях. Её взгляд — прямой, вызывающий, приглашающий.       Тогда Эйгон подкрадывается к ней. Он устраивается между её ног, его колени раздвигают её бёдра. Его член, твёрдый, тяжело и горячо упирается ей прямо в лоно, в мягкие губы.       Джейхейра бросает взгляд вниз, на его возбуждённую плоть, прижавшуюся к ней, и снова поднимает глаза. Она медленно, с преувеличенной театральностью, проводит языком по своей верхней губе, смахивая остатки влаги. И затем, прежде чем он успевает среагировать, она ловко выскальзывает из-под него, из его рук, которые уже готовились схватить её бёдра.       Эйгон замирает на мгновение, дезориентированный. Но она не убегает. Она садится перед ним, её глаза горят в полумраке. И её рука тянется не к нему, а к груде их вещей у стены. Она нащупывает что-то в складках меха и вытаскивает.       Нож.       Длинный, увесистый в руке, украшенный рубином на рукояти. Лезвие блестит тускло в свете углей.       Сердце Эйгона замирает, а затем начинает биться с бешеной силой — но не от страха. От предвкушения. Ритуал требует завершения.       Джейхейра не смотрит на него. Она концентрируется на лезвии, поворачивая его в пальцах. Затем, не колеблясь ни секунды, она проводит острием по внутренней стороне своей ладони, у основания большого пальца. Движение точное, аккуратное. На белой коже появляется тонкая алая черта. Через мгновение она наполняется кровью, которая собирается в тёмную, блестящую каплю.       Эйгон заворожённо следит за этой каплей. Она растёт, отяжелевает, готовая сорваться. И тогда Джейхейра подносит лезвие к губам. Её розовый язык скользит по стальному краю, собирая алую полосу. Она смыкает губы, проглатывая, и её глаза закатываются на секунду, будто она вкушает изысканное вино. На лезвии не остаётся и следа.       Затем она смотрит на него. И движется вперёд, на коленях, пока её лицо не окажется в сантиметрах от его. Её дыхание пахнет теперь не только мятой, но и металлом, медью, жизнью. Она прижимается губами к его губам в медленном, почти нежном поцелуе. А потом её язык просится внутрь.       Эйгон открывает рот. И вкушает. Вкус её слюны, её сущности, и — да, это оно — тёплый, солоноватый, первобытный вкус крови. Его кровь? Нет, её. Но сейчас это не имеет значения. Это их кровь. Таргариенов. Драконья кровь, смешивающаяся в этом поцелуе, этом пакте. Это отвратительно. Это священно.       Поцелуй становится глубже, яростнее. Его руки снова находят её тело, прижимают её к себе. Она отвечает тем же, её ногти впиваются в его спину через тонкую ткань рубахи. Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дух, на их губах и подбородках остаются алые смазанные следы.       Больше слов не нужно. Эйгон толкает её на спину, и она падает на меха, не сопротивляясь. Теперь он над ней. Его тень накрывает её, и в её глазах он видит не страх, а лихорадочное, согласное ожидание.       Он опускает руку между её ног. Кожа там горячая, невероятно горячая по сравнению с холодом избушки. Его пальцы скользят по влажным складкам, нащупывая вход. Джейхейра вздрагивает, и тихий, сдавленный звук срывается с её губ. Эйгон не торопится. Он помнит её игру, её контроль. Теперь его очередь диктовать темп.       Его пальцы — сначала один — неторопливо проникают внутрь. Тесно, упруго, обжигающе влажно. Он двигает им медленно, изучая внутреннее пространство, чувствуя, как её плоть сжимается, сопротивляется, а затем начинает раскрываться, подстраиваться под него. Это так отличается от того, как она сама, ещё неопытная и торопливая, пыталась когда-то исследовать себя, отчаянно теребя и надавливая, пытаясь высвободить неясное, мучительное напряжение.       Джейхейра целует его снова, жадно, её язык ищет его, её бёдра начинают двигаться навстречу его руке, насаживаясь на пальцы с немой мольбой. В её теле, прижатом к его, он чувствует приятную истому, разливающуюся жаром по её животу, заставляющую её стонать прямо в его рот, и эти звуки, горячие и влажные, возбуждают его больше, чем любая умелая ласка.       Он ловит её ритм и, не прерывая поцелуя, вводит второй палец. Её внутренние мышцы сжимаются, затем принимают. Её стоны становятся громче, отрывистее. Он чувствует, как внутри всё становится более податливым, скользким, готовым. И в момент, когда она отрывается от его губ, чтобы судорожно вдохнуть воздух, он вводит третий.       Джейхейра не успевает сдержаться. Из её горла вырывается громкий, чистый вскрик, эхом раздающийся в маленькой избушке.       Эйгон рефлекторно шипит на неё, прижимая свою окровавленную ладонь к её рту, глуша звук. Одновременно он вытаскивает пальцы из её лона, оставляя её пустой и содрогающейся.       Но она не выглядит испуганной. Она смеётся — тихо, истерично, — и проводит языком по его ладони, прямо по линии, где его кожа испачкана её соками и её же кровью. Это наглая, отвратительная ласка. Эйгон чувствует смущение, жгучую неловкость, но не отводит руку. Он смотрит на неё, и в его взгляде читается вызов.       Медленно, не сводя с неё глаз, он засовывает ей в рот те самые три пальца, что только что ласкали её глубины. На языке отдаётся странный, сложный вкус — её, соли, чего-то минерального и дикого. Джейхейра не морщится. Она покорно, почти набожно, облизывает каждый палец, её язык тщательно скользит между ними, её глаза не мигают, прикованные к его лицу.       Эйгон тяжело вздыхает, чувствуя, как контроль снова пошатывается, ускользает в этот момент интимного, извращённого служения. Он в последний раз надавливает на её язык, заставляя её подавиться и слабо кашлять. И только тогда тихо усмехается — впервые за этот долгий, бесконечный вечер. Его свободная рука поднимается, погружается в её серебристые волосы, смахивая их с лица. Он проводит ладонью от затылка до самых кончиков у её поясницы, наслаждаясь шёлковистостью, а затем грубо дёргает её за волосы назад, запрокидывая её голову.       Джейхейра болезненно мычит, её шея вытягивается в длинной, уязвимой линии. Эйгон удовлетворённо хмыкает, наблюдая, как пульсирует жила у неё на горле. Он наклоняется и начинает целовать её. Нежно. Почти благоговейно. Его губы касаются её груди, ласкают уже твёрдый, набухший сосок, заставляя её вздрогнуть и выдохнуть его имя — «Эйгон…» — на разбитом шёпоте. Он движется выше, к ключицам, к шее. Он лижет кожу у её уха, затем кусает мочку, заставляя её еле успеть сдержать стон. Он целует место укуса, затем снова впивается зубами чуть ниже, в чувствительную сторону шеи, оставляя отметину, которая завтра станет синяком. Она дёргается под ним, её дыхание сбивчиво и горячо, её руки впиваются в его плечи, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притянуть ближе.       А его рука, тем временем, снова находит своё место между её ног. Теперь он не исследует, а владеет. Его пальцы быстро, уверенно стимулируют её клитор, скользят по уже широко открывшемуся, стонущему от нетерпения входу. Она задыхается, её тело выгибается дугой, отрывая бёдра от меха, полностью отдаваясь на волю ощущений.       — Теперь, — выдыхает он ей прямо в губы. — Теперь ты получишь то, чего хотела.       Он располагается между её бёдер, направляя себя. Головка его члена упирается в размягчённую, готовую плоть. Он смотрит ей в глаза, видя в них ту же бурю, что бушует в нём — голод, ярость, признание, проклятие. И медленно, с невероятным, мучительным самообладанием, начинает входить.       Это проникновение кажется бесконечным. Каждый миллиметр — это борьба и принятие, сопротивление плоти. Её внутренности обжимают его невероятно туго, горячо, влажно, и он чувствует каждую складку, каждое биение её пульса внутри. Он входит глубже, и глубже, пока не упрётся в самое конец, пока их тела не соединятся полностью, без остатка. Оба замирают на миг, объятые одним ощущением: полноты. Унизительной, животной, совершенной полноты.       И тогда он начинает двигаться.       Сначала медленно, почти нерешительно, давая ей привыкнуть к его размеру, а себе — к невероятному ощущению. Но скоро медлительность сменяется более уверенными толчками. Он находит ритм — не быстрый, не яростный, а глубокий, размеренный, неумолимый. Каждое движение вытаскивает его почти полностью, чтобы затем с силой погрузить обратно, ударяя в самую чувствительную точку внутри нее.       Звуки, которые издает Джейхейра, уже не сдержаны. Это тихие, отрывистые стоны, вырывающиеся с каждым его движением, хриплые вздохи, когда он замедляется, чтобы продлить муку. Её ноги обвивают его бёдра, пятки упираются ему в поясницу, притягивая его глубже с каждой фрикцией. Её руки скользят по его спине, царапают, цепляются.       Эйгон теряет счёт времени, пространству, всему, кроме этого: жара её тела под ним, влажная теснота внутри, её стоны в его ушах, её запах — крови, пота, секса — смешавшийся с его. Он видит, как её лицо искажается от нарастающего наслаждения, как её глаза теряют фокус, закатываются. Он чувствует, как её внутренние мышцы начинают ритмично, судорожно сжиматься вокруг него, сигнализируя о приближении её кульминации.       Это подстёгивает и его. Его движения становятся быстрее, жёстче, теряют прежнюю размеренность. Он больше не контролирует. Он впивается зубами в её плечо, заглушая свой собственный стон, и чувствует, как волна наконец накрывает её. Она вскрикивает — приглушённо, в его плоть, её тело бьётся в мелкой дрожи, сжимая его так сильно, что у него темнеет в глазах от боли и блаженства.       И этого оказывается достаточно, чтобы сорвать и его с края. Спазм, более сильный, чем всё, что он когда-либо испытывал, вырывается из самого его центра, выплёскиваясь в неё горячими, пульсирующими толчками. Он падает на неё всем весом, зарываясь лицом в её шею, его тело потряхивает в последней дрожи.       Тишина.       Тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, неровным дыханием и треском дров в печи. Запах их соития висит в воздухе, густой и откровенный. Эйгон не двигается, не может. Он чувствует, как её сердце колотится под его грудью, в унисон с его собственным. Чувствует липкость между их телами — смесь крови, семени, её соков.       Постепенно реальность начинает возвращаться. Холод избушки, пробирающийся к разгорячённой коже. Сознание того, что они сделали. Кто они. Где они.       Он медленно, с неохотой, отделяется от неё, выходя из её тела. Она тихо ахает от потери, её глаза полузакрыты, лицо расслаблено в непривычной уязвимости.       Он закрыл глаза, погружаясь в тяжелую, липкую пустоту послесловия. Но сон не шёл. Тело было разбитым, но разум, прояснённый физической разрядкой, работал с холодной, неумолимой ясностью.       Рядом зашевелилась Джейхейра. Она медленно откатилась от него, перевернулась на живот и устроилась, подложив руки под подушку. В свете тлеющих углей её спина, испещрённая царапинами и старыми синяками, казалась картой неведомых, жестоких земель. Она легонько качала ногами в воздухе, пятки постукивали друг о друга с тихим, почти детским звуком.       Эйгон лежал на спине, глядя в темноту под потолком, чувствуя, как между ними снова нарастает то самое напряжение — не сексуальное, а иное, более опасное.       — Я думала, на этот раз карту туза вытяну я, — её голос прозвучал неожиданно громко в тишине. Он был задумчивым, без намёка на ту сладость или сталь, что звучали в нём раньше. — Как-никак. В прошлый раз была Бейла. В позапрошлый — Джоффри. Вероятности, знаешь ли.       Эйгон не ответил. Он лишь провёл ладонью по её спине, от позвонков на шее и до поясницы. Кожа была прохладной, мурашки побежали за его прикосновением.       — Визерис, — продолжила Джейхейра, уткнувшись лицом в подушку, так что слова слегка исказились, — начал поглядывать на меня странно. Говорит, статистически подозрительно, что за все испытания мне ни разу не выпал туз. Ни в детских тренировочных вылазках, ни теперь. Будто карты меня любят.       Эйгон хмыкнул. Его пальцы забрались в её распущенные светлые волосы, запутались в них, легко сжали прядь у самых корней.       — Возможно, у тебя просто удачная судьба. Драконы благоволят к тебе, радуйся.       Джейхейра усмехнулась в подушку — звук был сухим и невесёлым. Она повернула голову, приложив щеку к прохладной наволочке, и посмотрела на него одним глазом. В полумраке её фиалковый зрачок казался чёрным, бездонным.       — Очень странно это всё. Колоду ведь доверили тасовать тебе, да? — Она сделала паузу, наблюдая за его лицом. — Я так думала… ну, знаешь. Что туз так или иначе подползёт ко мне ещё в первую неделю. А он всё ползёт к другим.       Тишина повисла густая, тяжёлая, как смола. Эйгон перестал гладить её волосы. Его рука замерла. В избушке было слышно только потрескивание последнего полена в печи и их собственное дыхание.       Он ничего не ответил. Ни слова. Просто его пальцы, ещё недавно ласково перебирающие пряди, резко сжались и грубо дёрнули её за волосы назад, заставляя её оторвать голову от подушки с болезненным, резким движением.       Джейхейра шипела от боли, её глаза широко распахнулись, но в них не было страха. Было понимание. И что-то ещё, похожее на удовлетворение.       — Ложись спать, — произнёс Эйгон низко, хрипло, не глядя на неё. Его голос не оставлял места для возражений. Это был приказ. Концовка. Шлагбаум, опущенный на опасной грани.       Он разжал пальцы. Джейхейра, не сказав больше ни слова, медленно опустила голову обратно на подушку. Она перестала качать ногами. Замерла. Лишь её плечо, обращённое к нему, слегка вздымалось в такт дыханию.       Эйгон повернулся на бок, спиной к ней, к печи, ко всей этой комнате. Он уставился в непроглядную тьму у стены, где в углу лежали свёртки с их скудным скарбом и стоял тот самый кожаный мешочек с картами.       Они всегда отличались от других. И самые страшные отличия крылись не в голоде, не в крови, а в тишине между словами, в тяжести невысказанного, в ловкости рук, тасующих колоду против законов вероятности, чтобы защитить одно чудовище — от других, или может быть, для себя.       Снаружи завыл ветер, заметая последние следы на снегу. В избушке воцарилась тишина, полная неотвеченных вопросов, которые, как и драконы из старых легенд, возможно, никогда не найдут своего огненного слова.       За перегородкой — ни звука. Визерис либо спит очень крепко, либо притворяется. Эйгон уверен точно что второе.       Ничего, им осталось потерпеть всего неделю и они вернутся домой. Совсем немного.       Эйгон пальцами осторожно прикасается к дереву стены, где неровно были вырезаны остатки их пребывания здесь.       Всего неделя.