Полночь: сборник драбблов

      По алебастровой коже Джейхейриса холодным каскадом струится болезненная дрожь от одной лишь мысли о прикосновении к ней другого мужчины. В горячем нутре копошится роем личинох раздражающий страх, эхом отдаваясь под рёбрами каждый раз, когда он ведёт Джейхейру на официальное приветствие гостей.       Он знает, что там будет Эйгон — как всегда в стороне, будто всё происходящее его не касается, будто он снизошёл вниманием, как бог к смертным. Но Джейхейрис видит больше. Видит, как пристальное внимание кузена витает вокруг его сестры призрачным белым саваном.       Когда Джейхейра с учтивой мягкостью тянется обнять кузена — простой фарс, навязанный дедом: возлюби брата своего, вы семья — Джейхейрис своевольно проводит ладонью по открытым девичьим плечам, задерживая её дольше положенного. Объятие затягивается. Все вокруг будто слепы.       Разве они не видят, как Эйгон припадает к её телу — слишком тесно, слишком долго? Как его руки, змеёй обвивая талию, сжимают её чуть крепче дозволенного, выбивая из Джейхейры неловкий смех? Ему будто мало — он склоняет голову, будто случайно зарываясь в изгиб её шеи, вдыхая запах с такой жадностью, что она вздрагивает и легко хлопает его по спине, вынуждая отпустить.       Эйгон бросает на него взгляд — обиженный, псиный, — но разжимает руки.       Джейхейра, грацией кошки, отступает, складывая ладони перед собой, не давая возможности вновь коснуться её — ни случайно, ни нарочно. И в этом послушании Джейхейрис чувствует волну тёмного удовлетворения.       Слова взрослых текут эфемерным фоном: отец и мать приветствуют свою сестру и её семью. Будь его воля, Джейхейрис давно бы оборвал связи с этой ветвью рода. Их неприязнь взаимна — и потому особенно ядовита. Каждый год повторяется этот фарс натянутых улыбок, где между строк легко читается яд.       Лишь их матушка, Хелейна, словно перерождённая дева, принимает всех с мягкой, почти статуарной улыбкой. На яд отвечает любовью. На холод — теплом.       До её альтруизма ему далеко. Но он повторяет её слова как мантру: Даруй врагам своим прощение. Подставь другую щёку, если ударили.       Но, видят боги, Эйгон этого не заслуживает.       Всякий может ошибаться — жизнь без этого не жизнь. Джейхейрис это понимает. Принимает.       И всё же трудно не ударить грешника, когда тот нарочито, мотыльком вокруг свечи, кружит всё ближе к пламени. Пальцы Джейхейриса сжимаются от раздражения, когда кузен ловко изворачивается в словах, вырывая у него сестру для беседы. А Джейхейра слишком вежлива, чтобы оттолкнуть его откровенно, и потому не возвращается сразу к брату.       С молоком матери Джейхейрис впитал прощение. Но если Эйгон в его глазах не заслуживает и толику внимания, то его дорогая сестра — совсем иное.       Джейхейра — его сладостное искушение, не терпящее чужих притязаний.       И всё же её душа — свеча на ветру. Она легко поддаётся колебанию. В её взгляде есть грех — и он это знает. Ему следовало бы наставить её, вытравить чернь, вернуть на путь истинный. Не закрывать глаза.       Ей не полагалось так долго смотреть на испещрённые паутинистыми венами руки кузена — на изящные пальцы, уверенно сжимающие холодную рукоять меча. Не полагалось позволять лазурному взгляду скользить по мягким изгибам её фигуры.       Но…       Джейхейрис прикусывает язык, когда она выскальзывает из его рук — песком сквозь пальцы, неумолимо быстро.       Семья теряется в витиеватых коридорах галереи, и в этом сумраке Джейхейра, словно невзначай, оказывается рядом с Эйгоном — слишком близко к его теплу. Будто он не знает замок как свои пять пальцев. Будто не помнит, где находятся его временные покои в Королевской Гавани.       Будто всё это — случайность.       А Джейхейрис уже чувствует, как мёртвые крылья мотылька обвивают его душу всё крепче.

***

      Джейхейрис губами приникает к груди, безмолвно упиваясь отчаянной дрожью излюбленной плоти. Джейхейра млеет в руках словно скромная воспитанница церкви, пальцы сжимают его запястья, будто бы останавливая — да только нутро он её знает. Сладостным удовольствием её накрывает, и хоть она не признается словом, телом тянется ближе, притягивая обвитыми ногами, и образ святой девы рушится, как бы она ни хотела такою казаться.       Как сказал бы септон: чернь спрятать на самом деле легко. Как бы это ни было печально, человек сам по натуре будто соткан для того, чтобы ошибаться. И только самые сильные, что не обременены разумом к грехам, остаются по-настоящему святы.       Была ли Джейхейра слаба сама по себе — или это он виновен в её слабости, окружив вниманием, внимая каждому капризу, что она с такой легкостью отреклась от учения веры? Ему легче взять вину на себя, чем признать: свободолюбивым нравом она пошла в их отца, тянясь ко всей грязи этого мира, ни разу не брезгнув.       Но, несмотря на всю любовь, он ведь должен хоть как-то поддерживать мнимость её кроткости.       Джейхейрис легко отрывается от груди, оставляя заметные следы — багровые метки на девичьей коже. Это выглядит почти болезненно, но томный взгляд фиалковых глаз говорит об удовольствии, вызывая у него усталый вздох.       Джейхейра, по воле судьбы родившаяся раньше него на несколько минут, была старше, но едва ли переросла его — что в пять лет, что в восемнадцать. Она не соответствовала своему возрасту. Не знай он натуры сестры, был бы обманут её хрупкостью, красотой, что притягивает взгляд, заставляя сердце сжиматься от желания защитить.       Когда он поднимает её за бедра, комкая дорогую ткань платья, едва ли ощущает вес. Возможно, благодаря ежедневным тренировкам. А возможно — из-за её… особенности.       Джейхейра растекается в нежном томлении, чувствуя пульс распалённого сердца, когда он прижимает её к бледной груди. Его длинные пальцы с отчаянной властью раздвигают обнажённые бёдра, и Джейхейра в показной стыдливости отводит взгляд от своего отражения в зеркале — будто бы не делала этого в одиночестве и была застигнута им врасплох.       Джейхейрис не особо задумывается об этом. Рукой медленно проводит по внутренней стороне бедер, вызывая сладостный немой вздох с её губ. Джейхейра будто правда стыдится и прижимается телом к его груди, сжимая руками его руку, обвитую вокруг её живота.       С уст сестры слетает тихий стон, когда фаланги мокрых пальцев, смешанные с пролитым ею вином, находят бархат нежных складок. С умелостью ласкает жаждущую плоть. За нарочитым безразличием Джейхейриса — грубое вторжение длинных пальцев, за которым следуют бесстыдные поглаживания. Томительные. Развратные. Не оставляя ей выбора, она томно закатывает глаза, оставляет легкий влажный поцелуй на щеке брата — будто в благодарность и призыв к большему. Бедрами, без прежнего показного стыда, насаживаясь на пальцы горячей плотью.       Сладостный жар охватывает тело в медленной истоме. Словно пролитое вино на ковер — разливается по венам, опьяняя разум. Каждое касание — тихий стон, который он ловит губами. Припадает в жадном поцелуе, скользит языком по её нёбу, толкает дальше, пока она не давится, слезливо лаская его слух полустоном-полувсхлипом.       Оторваться от её губ куда сложнее, чем от груди. Поцелуем она дарит ему сладкий мед, дурманит мысли, и движения руки слабеют, больше походя своим вальсом на нежность, нежели на наказание. Погружается всё глубже. Сжимает другой рукой живот — так, что она задыхается от заслуженной грубости.       Джейхейрису в такие моменты вспоминается их первый отступ, что омрачил душу грехом. Тогда, ещё слишком наивным мальчишкой, он играл с ней в простые салки. Скверная ты, судьба. Джейхейра отступилась, ударяясь спиной о шкаф с тяжелыми мечами, принадлежащий их дяде Эймонду. Тяжелый клинок вот-вот грозил упасть ей прямо в голову. Она оцепенела, даже не поняв ничего. А он в последний момент поймал меч руками. Джейхейра от неожиданности снова упала ему в ноги, с застывшими слезами на глазах смотря на словленное оружие. Казалось, мир застыл в этом моменте, погружая их в тишину. Стоило ему тогда просто отбросить меч в сторону, позвать служанок. Но он посмотрел ей в глаза — и в тот же миг утонул в омуте фиалковых цветов, в мареве редких слез.       Он помнит, как медленно отзывалось тело, когда он наклонился к ней. А она, словно олененок, отпрянула на стелаж сзади — но не убегала. И легко оказалась в жадном, неумелом поцелуе его губ. Вместо того чтобы оттолкнуть — поддалась. И дрожащие её руки легли ему на плечи, а после неуверенно обвили шею, чтобы притянуть ближе.       Рука вновь оплетает её фигуру, притягивает до хруста изнеженных ребер, вызывая мелкую дрожь, что заставляет её прервать сладостный поцелуй. Джейхейрису от этого легче. Разум приходит в порядок, возвращая внимание на отражение в холодном глянце зеркала. Он не может не отпустить её, чтобы освободившейся рукой сжать ей щеки, поднимая голову — дабы лицезрела себя во всей красе.       — Джейс, не надо, — тихо шепчет она, пряча глаза, что не может не вызвать у него короткий смешок.       Языком он проводит по раковине её уха, оставляя смазанный след слюны, чтобы легкой невесомой дорожкой поцелуев спуститься к длинной шее. Каждый её сдерживаемый судорожный вскрик, смешанный с всхлипом, отдается приятной истомой в груди, жаром оседая в паху. Каждый багровый след от его укусов — предупреждение и заявление напыщенному кузену, что тянет руки к его невесте, будто у того самого нет подрастающей младшей сестры.       Томный взгляд аметистов в зеркале — её личный греховный омут, что сжимает сердце в грязном вожделении. Джейхейра теряется разумом в этом лабиринте удовольствия. Ладонью огибает его запястье, чтобы впиться ногтями, царапая кожу. Но боль для Джейхейриса давно дела не имела, особенно такая незначительная, от которой выступают всего какие-то жалкие капли крови. Заживет. Это не сравнимо с болью от тяжелого меча дяди, что не жалеет его даже на тренировках.       — Ты знаешь, что прекрасна в своей покорности, Хейра? — его сладкий шепот струится в тишине её покоев, опаляя щеку теплым дыханием.       Фаланги пальцев погружаются в податливую плоть глубже, заполняя жаждущее естество полностью. Джейхейра едва ли не благодарит вслух богов за то, что у её брата их сразу шесть.       Плоть её раскрывается в его руках. Завораживает, с какой податливостью она принимает его в симфонии своей музыки, содрогаясь от каждого движения. С едва дрожащим трепетом он источает болезненную похоть, следует за ритмом дрожащего тела. Прежде чем исполненный больной пульсацией пальцев ощущает на себе сладострастные касания.       Джейхейрис едва ли не стонет вместе с сестрой, когда она сжимается вокруг его пальцев — ему трудно дается вытащить их из плоти. Ему кажется, он ощущает всё содрогание её тела, сосредоточенное на этом потоке сладкой неги, соком обволакивающее фаланги пальцев. Джейхейра изгибается телом чуть ли не до хруста костей, когда его рука возлагает на лобок, оберегая её от гибели в экстазном омуте.       Он держит её крепко, не позволяя обмякнуть. Нежно гладит бедра. А она ловит воздух ртом, возвращаясь к реальности.       — Однако мне приходится повторять из раза в раз одно и то же.       Судорожный вдох. Мягкое касание к сокровенному лону. Движения рук — дьявольски искусны. Пульсация сердца о костистую клетку — оглушающа до боли.       — Эйгон не тот человек, с которым я хотел бы тебя видеть. А тем более лицезреть, как ты вертишься перед ним дешевой шлюхой, ища внимания.       Свинцовое изнеможение набатом стучит в фиалковых глазах. Она мёртвой хваткой вцепляется в руки брата.       — Будь разумнее. Не надо давать мне повод для очередной головной боли. Понимаешь, Хейра?       Джейхейра медленно моргает, едва ли различая его слова. Но сухими губами шепчет в ответ:       — Как скажешь, брат.       Заученные нравоучения давно слились в её голове в ненужный шум. Сколько ни объясняй, что дорог её сердцу только один он, — Джейхейрис, будто одурманенный рассудком, ищет её грехи. Был ли в этом виноват Эйгон, что подорвал доверие брата к ней, когда тот застал их одной из ночей в Красном замке за поцелуем?       Джейхейра не знала. Легче обвинить себя, чем сказать: она тогда даже не успела отреагировать — её руки связали, припали к губам. В конце концов, она сама виновата, что была такой слабой.       Слабой. Податливой. Созданной для его рук.       И в зеркале, в холодной глубине стекла, он видит не святую. Видит ту, что упала в его объятия много лет назад — и так и не поднялась. Не захотела.       А он не отпустил.