the end is here (redux)/конец близок (переиздание)

Холли. Холли, сказал Уилл, его ужаснувшийся голос с треском доносился из рации. Его рыдания, сводящие с ума, заставляющие Майка содрать свою кожу и свернуться в клубочек, заставляющие Майка хотеть сделать что-то, хоть что-то, но он не мог. Он и Лукас уже двигались со всей скоростью, карабкаясь вниз по часовой башне, направляясь к своим велосипедам, используя отвлекшихся военных, чтобы добраться до Уилла как можно быстрее, а потом он сказал— Холли. Он идет за ней. Они резко сменили курс. Майк больше ничего не слышит, в его ушах все еще звенят звуки криков Уилла. Он постоянно зажмуривает глаза, перед которыми мелькал образ Холли, будто она призрак темных улиц Хоукинса. Её яркая одежда, её хвостики, её новая фигурка, которую она носит как подвеску на шее. Боже, она ведь была прямо там. Она была в порядке всего пару часов назад. Она улыбалась, смеялась. А теперь она могла бы— Нет. Не могла бы. Они не позволят этому случится. Больше не позволят. «Где ты сейчас?» — кричит Майк, надеясь, что голос долетит до рации на велике. «Приём». «Пикетт,» — отвечает Нэнси, ее голос натянут, как струна. «Ещё пять минут». «Ты сильно впереди нас,» — сообщает ей Майк, когда он и Лукас проносятся мимо ещё одного дорожного знака. Даже на полной скорости им ехать ещё минимум 10 минут. «Свяжись со мной, как только приедешь». «Свяжусь». «И… — Майк прикусывает щеку так сильно, что чувствует кровь, — будь осторожна». Пауза, лес рокочет вокруг них. Нэнси обещает: «Буду». Майк смаргивает слёзы. Пока в них нет никакой пользы. Они не знают, что происходит. Не знают, насколько все плохо внутри их дома. Не знают, дома ли родители Майка, спит Холли и, вообще, дома ли она. Они не знают, сколько Демогоргонов за ними охотятся. Один? Целая армия? Почему за ними? Что они сделали? Они даже не связаны с этим, никто из них. У Майка проскальзывает ужасающая мысль о том, что Векна зачем-то выбрал своей целью Майка. Что он сделал что-то, привлек к себе внимание. Затем он вспоминает о том, что Нэнси оставила в сердце Векны около тридцати пуль, и это придает его рассуждениям толику смысла. Ни он, ни Лукас ничего не говорят по дороге. Не время для этого. Что вообще можно сказать в такой ситуации? В ситуации, находящейся в состоянии той самой суперпозиции, и пока они не откроют ящик Шрёдингера, не поймут, кот жив, мёртв или где-то между. Они сворачивают за угол. Ещё один. Все улицы темные, на них выстроены в ряд тихие, спящие дома. Люди в них ничего не подозревают. И, как Майк сказал Холли, они боятся. Боятся, потому что не могут уехать из города. Боятся, потому что тяжело вооруженные колонны каждый день строем ходят по их улицам. Боятся, потому что видел необъяснимые для них вещи. Это одновременно влияет на всех и одинаково, и кардинально по-разному. Мама стала больше пить. Папа занялся гольфом. Холли придумывала истории. Теперь она героиня одной из них. Майк должен был рассказать ей правду. Должен был взять её с собой. Он не должен был сводить с неё глаз, ни на секунду. Как он мог быть так глуп? Так слеп? И, опять же, откуда он мог узнать, что Векна сделает Холли своей новой жертвой? В этом нет никакого блядского смысла. Нэнси слишком долго молчит. «Нэнс, что там у вас происходит?» — кричит Майк, вращая педалями быстрее. «Что происходит? Ответь!» Тишина. «Чёрт,» — выпаливает он, Лукас громко выдыхает. Они подъезжают к Мэйпл Стрит. Уже так близко. Так близко, но, может быть, все равно слишком поздно. А что, если он забрал и Нэнси? Майк пытается напомнить себе, что она в силах постоять за себя. Что вместе с ней Оди. Но это волнует его только сильнее. Как только он подъезжает поближе к своему дому, он откидывает велосипед куда-то в сторону и бежит к открытой на распах двери, Лукас догоняет его сзади. Влетев в кухню, он замедляется. И смотрит. «Чья эта кровь?» — думает он, и не может отвести глаз, будто бы невооруженным взглядом он мог бы определить, чья это ДНК. По следу из чьей-то крови видно, что несчастного через арку протащили по плитке. След слишком большой, чтобы принадлежать Холли. Но тогда— «Мама,» — ахает он, падая на колени рядом с Нэнси. Его сестра рыдает и кажется меньше и хрупче, чем когда-либо, прижимая кофту к шеи их мамы. Это её кровь, и она льется из нее с сумасшедшей скоростью. Слишком быстро, думает Майк. Слишком много. Мамины глаза закатываются, из её разорванного горла доносятся булькающие стоны, и Майк, перед тем как глазами найти Лукаса, стоящего в контузии под кухонной аркой, издает гулкий звук отчаяния. «Звони в скорую!» — кричит он. «Скажи, чтобы приехали как можно быстрее!» Мамина рука поднимается и крепко хватает его за запястье. «Мам, все хорошо, — он заикается, дышит быстро и сбивчиво, — всё— всё будет хорошо». Он будто бы врет. Он не знает, как столько ее крови пролито на пол, на одежду Нэнси, на эту кофту— кофту Оди, узнает её он — и она всё ещё способна дышать. Это ощущается невозможным. Он пытается напомнить себе, что видел вещи в разы хуже и страшнее, видел, как люди переживали невозможное — как Макс — о боже, нельзя сейчас думать о Макс, ему нельзя— «Холли,» — шепчет он, оглядывая кухню, словно впервые. На плитке лежит разбитое стекло. Бутылка из-под вина расколота наполовину, на раскиданных осколках поблескивает черная липкая жидкость. Пролитая кровь и разлитое вино смешались в яркий пожар на полу. «Нэнси, где Холли?» Краем уха он слышит, как Лукас сообщает их адрес по телефону. Описывает происходящее в полную меру своих возможностей: «…Какое-то животное напало на нее дома. Она потеряла много крови». Нэнси будто онемела. Она не отвечает, только резко и неистово трясет своей головой, широко-раскрытыми глазами смотря на маму. Всё ещё булькая, мама тяжело дышит и едва слышно старается что-то сказать: «Я— Я пыталась—» «Ш-ш-ш…» — вновь обретает голос Нэнси. Она убирает кровавую прядь маминых волос с её лица, роняет слёзы на её щёки. «Побереги силы, мам. Я рядом». Первый раз за всё это время она поднимает глаза на Майка. «Майк рядом». «Да,» — говорит Майк, сжимая её руку сильнее. Другой рукой он надавливает на ткань. «Да, я здесь». В отличие от Холли. И Оди. «Она пошла за ней,» — хрипло говорит ему Нэнси и кивает на стену рядом с холодильником, где от плинтуса до самой крыши проступает тонкая серая трещина. «Через врата». «Он…» «Он забрал её…» — подтверждает Нэнси. Воздух выходит из легких Майка. Он не может смотреть на Нэнси, не может повернуться к своей умирающей матери, поэтому он отводит взгляд, ко второй кухонной арке. Она ведет в столовую. Там лежит труп. Он глядит на практичные лоферы своего папы, одетые на ноги, раскиданные на полу и безвольно свисавшие в разные стороны. «Лукас, — скрипит он, — «Лукас, можешь посмотреть— он—» Лукас следит за его взглядом. «Вот чёрт,» — говорит он и стремится к телу. Опускается на колени, прикладывает два пальца к шее папы. Прижимает. Ждёт. Спустя целую вечность, Лукас смотрит на Майка, пораженный. «Мне так жаль,» — говорит он. Под ладонями Майка его мать отчаянно пытается дышать. Её грудная клетка ослабла, её вдохи сбивчивы. Майк может потерять обоих родителей за один вечер. «Мама, прошу,» — не задумываясь, умоляет он. Он даже не уверен, что она ещё в сознании — её глаза закрыты, её движения ослабли. «Пожалуйста, держись— останься со мной, останься с нами—» «Майк,» — пытается сказать Нэнси, но она плачет. Нэнси почти никогда не плачет. «Майк». Он думает, что она пытается сказать что-то ещё, но нет. Она просто повторяет его имя, снова и снова, пока не приезжают парамедики. Пока они не забирают маму, и не застегивают мешок с телом их отца. Потом задают вопросы: «Вы что-то видели? Вы были здесь в момент нападения?» Нет, отвечает им Майк. Нет, меня здесь не было. Они заваливаются в машину Нэнси. Лукас за рулем. Они не пытаются ничего обсуждать. Нэнси не может. Майк тоже. На его джинсах кровь. На его коленях. Его руки сжимаются и разбиваются, будто он пытается за что-то удержаться. У Майка больше нет папы. Странно об этом думать. Ещё он может навсегда потерять маму. Или свою младшую сестру. Сестру, которая любила D&D, придумывала дурацкие небылицы и кидалась в него попкорном, когда он её дразнил. Которая была так похожа на него. Которую он обещал защищать. «Она была жива,» — тихо говорит Нэнси, их ноги прижаты друг к другу на заднем сидении её машины. Будто она прочитала его мысли. «Когда он забрал её. Я видела». «Хорошо,» — говорит Майк. Он слышит свой голос со стороны, будто говорит кто-то другой, где-то в другом месте. Пустой, вялый, истощенный. Оцепенелый. «Хорошо». Сирены рассекают тишину ночи, машина скорой помощи прямо впереди них подъезжает к отделению первой помощи. Он глядит на кровь на своих джинсах. Боже, папа точно его убьет.

—

«Это мы виноваты,» — говорит Нэнси несколько часов спустя. Она отмыла кровь со своих рук, но Майк всё ещё видит пятна. Его руки выглядят так же — по локти в розоватых пятнах. «Во всём этом. Это наша вина». Это первое, что она искренне говорит за сегодня. С того момента. Майк сглатывает. Должен ли он переубедить её? Кажется, она винит и его, не только себя. Кажется, она злится. Он все равно пытается подбирать слова. «Мы добрались так скоро, как только могли». Это неправда, конечно. Если бы они не были на вылазке. Если бы они знали, что нужно было остаться дома с Холли. Если бы, если бы, если бы. Мы покончим с этим сегодня, всё говорил Майк, упёртый, как полный идиот. Мы убьем его сегодня. И всё зря. Нэнси мотает головой, медленно поднимает глаза и встречается с ним взглядом. «Я не говорю про сегодня,» — говорит она. Медленно. Сознательно. Яростно. «Мы могли бы предпринять что-то вчера. На прошлой неделе. Прошлой осенью. Мы могли бы попробовать вывезти их из Хоукинса, или— или хотя бы рассказать им правду!» Она встает и отходит на пару метров от Майка, прежде чем обратно повернуться к нему. «Мы могли бы что-то сделать. Хоть что-нибудь!» «Откуда нам было знать?!» — кричит Майк, его голос напряжен. Слишком громко для больницы. Он понижает его, пробует ещё раз. «Откуда нам было знать, что произойдет что-то подобное». Она устремляется свой взгляд на него, её челюсть сжата. Она выглядит совсем как мама, когда та злится. «Ты правда в это веришь?» Нет. Не верит. Но он должен. Он должен, или иначе он сойдёт с ума и не будет приносить никакой пользы. «Почему он пришел за Холли?» — спрашивает он, произнося вслух то, о чем размышлял весь вечер. «За Холли, которая не имеет никакого отношения к происходящему. Откуда нам было знать?» «Я знала,» — говорит Нэнси тихим и смертельным голосом. «Векна сказал, что это случится. Он показал мне. Не только четыре врат. Холли, маму, папу. Мёртвыми». Она трясет головой, смеётся ужасным, тяжелым смехом. «И мы просто— мы просто выбрали не верить ему! Решили, что это просто— просто пустые угрозы. Мы были такими идиотами». Теперь, думает Майк, «мы» звучит так, будто она винит себя. Он даже не уверен, смотрит ли она на него вообще. «Ты понимаешь? — продолжает она, слезы стоят в ее глазах, — Он наказывает нас. Он сделал то же самое с Фредом, и Крисси, и Макс. Теперь наш черёд». Сидящий напротив них Лукас смотрит в пол. Его руки сжаты, пальцы трутся друг о друга. Всё это время он был тихий. Майк это понимает. Что тут можно сказать? Нэнси, наоборот, будто прорвало. «Он не остановится. Не остановится, пока не выжмет нас до последней капли наших страданий. Пока не заберет всё, что нам дорого, всех, кто нам дорог». Лукас тихо откашливается. «Я не думаю, что это было наказание,» — говорит он. Нэнси поворачивается на него, удивленная. Немногие пытаются спорить с ней, думает Майк, когда она на взводе, как сейчас. Он, например, даже не пытается. Но Лукас всплескивает руками, мол, послушайте. «Векна никогда всегда доводит начатое до конца,» — размеренно говорит он. «Он никогда не сдерживается. Вдумайтесь. Зачем оставлять Холли в живых? Зачем похищать её вместо того, чтобы просто убить?» Он делает паузу, стуча пальцами по своим коленям. Поднимает взгляд на Майка. «Знаешь, какой сегодня день?» Майк медленно выдыхает. «Третье ноября». «Правильно,» — говорит Лукас и ждёт. «Он забрал Уилла шестого,» — осознав, говорит Майк. Он царапает пятно высохшей крови на своих джинсах. «Забрал, но не убил его». «Именно,» — тихо и уверенно говорит Лукас. «Потому что он был нужен ему». Нэнси делает дрожащий выдох, её глаза мечутся между ними. «Зачем?» Лукас беспомощно пожимает плечами. «Не знаю. Никто из нас не знает. Я об этом и говорю, понимаешь?» Его взгляд с какой-то добротой обращается к Нэнси. С каким-то признанием. «Никто не знает. Ни сейчас, ни тогда». Нэнси сглатывает. Переводит дух. Возвращается на свое место и садится, опираясь локтями на колени. «Ладно, — говорит она, кивая, — ладно.» Она решительно смотрит на Майка. «Тогда давайте узнаем».

—

За последний час Уилл не сказал ни слова. Он просто держал этот дурацкий теплый пакет со льдом у своего лба и вяло наблюдал, как мама и Робин копошились со светом и пытались его восстановить. По рации они получили короткое сообщение от Лукаса: Холли пропала. Оди отправилась за ней. Карен в больнице. Тэд Уилер мёртв. Началось. Снова. Майк был прав, думает Уилл, когда он сказал, что сегодня всё будет иначе. Просто не угадал с деталями. Мама и Робин быстро и тихо обсуждают что-то у двери, а потом Робин убегает вниз, в подвал. Мама медленно подходит к Уиллу. Она аккуратно ставит стул рядом с ним и садится, каждое её действие так осторожно, будто она пытается поладить с диким животным. Может, в этом есть доля правды. «Я знаю, что об этом сложно говорить,» — начинает мама этим мягким детским голосом, которой Уилл всегда ненавидел. Ему шестнадцать, боже мой, он уже не ребенок. Теперь все по-другому, не как раньше. Мама, видимо, этого не понимает. «Но эти видения— они такие, как были до этого? Когда ты видел воспоминания?» Он дрожаще кивает. «Только— более яркие,» — пытается объяснить он. «Будто бы я был там. Прямо там. Будто… Будто бы я был Демогоргоном.» Он проглатывает ком в своем горле. Ему нужно объяснить, нужно, чтобы мама поняла. Узнала, с чем они имеют дело. Осознала, насколько это опасно. Насколько Уилл опасен. «Я видел то, что он видел. Думал о том, о чем он думал». Уголки маминых губ опущены, глаза широко открыты. «О чем он думал?» О крови, вспоминает Уилл. О плоти. О вкусе меди на его языке. О кричащих людях. О кричащей Холли. Эту часть маме знать необязательно. «Не знаю,» — умалчивает о правде он. «Сложно… Сложно всё это вспомнить. Было похоже на сон, — его дыхание дрожит, — на кошмар». Мама трясет головой, а потом тянется к его рукам. Уилл с благодарностью дает ей себя обнять. Её тепло просачивается в его кожу, в его кровоток. Ему всё равно так холодно. «Я не понимаю,» — признается она. «Мы ведь разорвали связь». «Видимо, она как-то восстановилась,» — говорит Уилл. Он не знает, о чем думает: о том, что, может, связь никогда не была полностью разорвана. Что огонь просто обжег его, ранил его, но не уничтожил ту его часть, которую занял Генри. Что он не уверяет, что эта часть может быть уничтожена в принципе. Может, только если он— Что ж. «Я чувствовал его до этого,» — говорит он, о чем мама знает. «Время от времени, но теперь… он ближе. Ближе, чем когда-либо». «О, милый,» — вздыхает она, её губы дрожат, когда она нежно сжимает его руки, притягивая, чтобы обнять. Уилл тает в объятиях, утыкаясь лицом в мягкий изгиб её шеи. Может, он правда этим наслаждается, вниманием, которое получает. Может, иногда он все ещё маленький ребенок. Лучше так, чем быть монстром, думает он, незваные слезы стекают по его щекам. «Может, ты что-то вроде приемника,» — говорит Робин. Уилл быстро отскакивает к своему стулу, протирая глаза. «Что?» «Извините, что прерываю,» — говорит она извиняющимся тоном, держа в руках связку проводов и кладя её на стол. «Но, знаешь. Типа радиоприемник. Чем ближе Векна, тем больше ты его чувствуешь. Тем больше видишь эти… — она машет рукой и корчит лицо, — видения». «Ну, я думаю— да, наверное,» — отвечает Уилл. «В этом есть логика». А в его голове в это время шестеренки вращаются с новой, невиданной скоростью. Он думает, что в этот раз он правда может что-то предпринять. Быть полезным. «Тогда, возможно, — говорит он, поднимаясь на ноги и стряхивая волнения со своих рук — вот, как мы поступим. Вот, как мы найдем Холли». Мама смотрит на него с нахмуренными бровями. «Как?» «У меня было еще одно видение до этого,» — объясняет он. «В лесу рядом со школой. Тогда я не понял, но, возможно, это тоже был Векна. Если я туда вернусь— возможно, это приведет меня к источнику сигнала. И я смогу стать шпионом.» «Уилл,» — говорит мама предупреждающим голосов. Взгляд Робин скачет туда и обратно между ними, будто она следит за матчем по теннису. «Я этим уже занимался». «И он взял тебя под свой контроль!» «Я знаю, но—» «Ты почти умер!» «Холли тоже может умереть, если мы продолжим бездействовать!» «Мы не бездействуем,» — спорит мама. «А что мы делаем?» — Уилл машет рукой в сторону стола, на кучу хлама Робин. «Меняем предохранители?» «Мы должны вернуть Вопль в рабочее состояние,» — раздраженно говорит мама. «Чтобы найти Хоппера». «Хоппер, конечно,» — огрызается озлобленный Уилл. «Значит, мы ищем твоего парня». «Уилл!» — огрызается мама в ответ, и— ладно, может этого он заслуживает. «Он — наша единственная связь с Изнанкой. С Оди». Уилл делает глубокий вздох, слезы обжигают его глаза. «Я знаю. Я знаю, но— им необязательно делать это в одиночку. Холли там, внизу, мам, совсем одна. Я знаю, каково это—» Следующие слова он шепчет, головой стряхивая их вес с себя: «Я знаю, как это ужасно. Я не могу просто оставить её там». «Мы вернем её,» — убеждает его мама. «Но мы не будем рисковать твоей жизнью во время этого». Ещё один глубокий воздух. Он чувствует, что слезы вот-вот покатятся по его щекам. Он ещё никогда так сильно не отталкивал маму. И все равно, он еще столькое хочет сказать. Что-!₽ грубое, противное, что-то, что на него совсем непохоже. Где-то в подсознании он понимает, что это не о маме, нет. Она просто расстроен. Всё это кипит в нём, клубится. Он устал от этого— устал, что его обходят стороной, исключают из важных планов, оставляют на скамейке запасных, пока всем остальные могут геройствовать. И он говорил правду: он не оставит Холли. Оди и Хоппер — прекрасная команда, но им не помешает поддержка. Но больше Уилл ничего не говорит, какое-то время в комнате царит тишина. Мама вздыхает, затем многозначительно смотрит на Робин. Брови Робин поднимаются. Она хватает предохранители со стола и ретируется: «Точно. Эм— извините. Я просто—» Она уходит, пытаясь, по видимому, слиться со стеной сзади нё. Уилл вздыхает. Откидывается на спинку стула. Не смотрит на маму. Он чувствует её, думает он. Перемену в себе. Он задумывается, чувствует ли её мама. Он задумывается, не из-за этой ли перемены мама так боится.

—

Итак, вот, что они пока знают: для некого плана Векны ему нужны дети. Почему дети? Так далеко они ещё не заходят. Майк вырвал листок бумаги из своей папки и нарисовал диаграмму Венна: схожести между Уиллом и Холли. Пока что немного: любят D&D. Творческие. Младшие в семье. Он и Нэнси молча пилят диаграмму взглядами. Лукас ушел минут десять назад — захотел навестить Макс до того, как закончится время посещения. По хорошему, Майку следовало пойти с ним, но вместо этого он сидит здесь. «Это глупо,» — заявляет он во весь голос, откидывая карандаш в сторону. «Да?» «Нет,» — говорит Нэнси, впрочем, не особо убедительно. «Нам просто… не хватает информации». Майк опускается обратно в кресло, вслушиваясь в жужжащие звуки больницы. Тиканье часов, кофемашина, голос администраторши, говорящей с кем-то по телефону. Боже, он ненавидит больницы. «Ты была права,» — говорит он спустя несколько долгих секунд. «Мы могли сделать больше». Нэнси хмыкает в знак признательности. «Я мог сделать больше,» — поправляет себя Майк тихим голосом. «И я не хочу жить с сожалениями». Нэнси медленно кивает. «Я тоже,» — говорит она так же тихо. Вместе, они сидят. «Не могу поверить, — пытается сказать Майк, но слова застревают в горле, — что папа…» «Знаю,» — говорит Нэнси тем же тоном. Блестящими глазами она смотрит в потолок. «Помнишь, когда он пытался приготовить мясной рулет на День Благодарения?» Майк смеётся — получается грустнее, чем он ожидал. «Получилось просто ужасно,» — вспоминает он. «Отвратительно,» — соглашается Нэнси. «А помнишь, как он поссорился с бабушкой?» Нэнси смеётся даже сильнее и теперь правда плачет, все её лицо влажное. «Она этого заслуживала». Майк хмыкает, его руки подрагивают. «Думаешь, правда заслуживала?» «Конечно! — восклицает Нэнси, — Ты просто не слышал, что она тогда говорила о маме. Это было…» Она стихает. Смотрит на свои колени. «Это было отвратительно». Дыхание, обычно автономный процесс для Майка, дается ему всё тяжелее. По ощущениям, он проглотил камень. «Они друг друга ненавидели, — говорит он, его голос теряет какие-либо чувства и тон, — да?» Нэнси мотает головой. «Не всегда,» — говорит она. «Иногда они друг друга любили». Майк сосредотачивается на вздохах. Потом на выдохах. Потом снова на вздохах. У него есть гораздо больше воспоминаний о папе, тех, которыми он не будет делиться с Нэнси. Воспоминаний, принадлежащих только ему: разочарование на лице папы, когда она увидел табель оценок Майка, презрение, когда Майк проходил мимо в своей кофте Адского Пламени. То, как он однажды сказал: «Видишь, Майкл? Видишь, что происходит?» И Майк спросил: «Что происходит, когда что?» И он так и не ответил. Дрожь в его руках, когда он поправлял галстук Майка перед похоронами Уилла. То, как он улыбнулся Майку, только один раз, когда в гостиной поздно ночью они по телевизору вместе смотрели The Thing, пока все уже спали. Его глупые шутки, над которым никто не смеялся. То, как блестели его ботинки, когда они лежали на полу в столовой. То, как они больше никогда не будут блестеть. На автопилоте Майк вытирает щеку рукой. Нэнси шмыгает носом, пряча лицо в ладонях. Глупая диаграмма Майка вяло и бесполезно лежит на столе. Прямо сейчас Майк чувствует, будто он абсолютно не важен. Чувствуе , будто он совсем другой, чужой человек, сидящий в больнице, приспосабливающийся к новому курсу своей жизни. Плывет по течению, потому что больше делать нечего. А затем из коридора в комнату ожидания заходит доктор, и примерно все в комнате смотрят на него одновременно. Он прочищает горло. «Кто к Карен Уилер?» — говорит он. Майк и Нэнси вскакивают на ноги. Он кивает им, затем улыбается, совсем чуть-чуть. «Она очнулась».