Эпоха Пустоши

1 января 45 года Какурэ Сато Дзидай

Где-то в глубине Конохагакуре часы сделали последний оборот. Стрелки сошлись в верхней точке циферблата — и мир, не издав ни звука, перешёл границу. Ровно в полночь старый год остался позади. Наступил первый день нового года, и вместе с ним — тонкое, едва уловимое ощущение перемены, которое чувствуют лишь те, кто не спал в этот час. В иные времена эта ночь несла бы иной смысл, но в этот год традиции остались лишь воспоминанием. Не было ни праздников, ни собраний, ни смеха. Война вытеснила торжества так же беспощадно, как вытесняет иллюзии. Пятнадцать лет сражений сделали радость почти неприличной. Праздновать означало бы забыть — о тех, кто стоял на передовой, о тех, кто встречал новый год под открытым небом, среди грязи и холода. Новый год пришёл без поздравлений. И всё же — он пришёл.

Госпиталь Конохагакуре

Госпиталь Конохагакуре в эту ночь выглядел иначе, чем днём. Снаружи он казался почти отстранённым от всего остального мира — низкое, вытянутое здание из светлого камня не доминировало над окружением и не терялось в нём, оно просто существовало. Внутри госпиталя воздух был тёплым, пахнущим лекарственными отварами, свежим бельём и тем особым оттенком, который невозможно спутать ни с чем другим. Запахом боли и восстановления. Одна из палат находилась в глубине здания, в родильном отделении, вдали от приёмных залов. Ещё совсем недавно её пространство было наполнено криками, теперь эти крики остались лишь в памяти стен. На постели лежала молодая женщина. Лицо её было бледным от перенесённого напряжения, кожа покрыта мелкими каплями пота, которые медленно остывали на висках. Дыхание оставалось неровным, а тело всё ещё отзывалось лёгкой дрожью — остаточным эхом боли, которая лишь недавно отпустила её. Светлые волосы, почти золотистые при дневном свете, сейчас казались бледнее, рассыпавшись по подушке мягкими прядями. Часть их была небрежно собрана, но несколько локонов выбились и прилипли к вискам, подчёркивая усталость на лице. В этих чертах всё ещё сохранялась природная красота, не потускневшая даже после долгих часов мучительного напряжения — та редкая красота, которой славился род Сенджу. Когда она открыла глаза, в тусклом свете лампы стало видно их цвет — холодный, серый, напоминающий гладкую поверхность воды в пасмурный день. Взгляд был затуманен усталостью, но в глубине всё ещё читалась твёрдость, свойственная шиноби. Даже лежа без сил, она не выглядела хрупкой — лишь истощённой, словно буря только что прошла через неё и наконец начала отступать. В её руках лежал маленький ребёнок. Его кожа была мягкой, розоватой, ещё не знавшей ни ветра, ни холода. Он тихо сопел, едва слышно втягивая воздух, и время от времени морщился. Крошечные пальцы сжимались и разжимались, будто он пытался ухватиться за саму ткань мира, в который только что пришёл. Молодая женщина молча смотрела на него. В её взгляде не было слёз и не было улыбки. Радость пришла иначе, осознанием, не нуждающимся в словах. — Ты справилась, Каеде… — негромко сказала стоявшая рядом зрелая женщина. Её лицо несло отпечаток прожитых лет, но возраст не отнял у него красоты — лишь сделал черты строже и глубже. Светлые волосы, заметно короче, чем у Каеде, были аккуратно убраны назад, открывая высокий лоб. В тусклом свете лампы они отливали тем же мягким золотистым оттенком, что и у Каеде, словно родовая черта передавалась из поколения в поколение. — Ещё бы я не справилась, — тихо ответила роженица, позволив себе слабую улыбку. — Ты стояла так, будто собиралась принять роды сама, мама. Женщина лишь едва заметно выдохнула, и напряжение на её лице на мгновение ослабло. Чуть поодаль стояла ещё одна. Она была заметно моложе и держалась сдержанно, почти неподвижно. Лишь теперь напряжение постепенно сходило с её плеч, будто только сейчас до неё окончательно дошло, что всё закончилось благополучно. Она сделала несколько шагов ближе. Длинные тёмные волосы мягко легли на спину, тяжёлой волной опускаясь почти до пояса. Лицо её не смотря на зрелый возраст оставалось красивым, с чёткими, благородными линиями. А тёмно-серые глаза, внимательные и глубокие, сейчас были прикованы к свёртку в руках молодой матери. Она наклонилась чуть ближе, и уголки её губ тронула едва заметная улыбка. — Какой пунктуальный малыш… — тихо сказала она, подходя ближе. — Родился ровно в полночь. — Похоже на то, — ответила зрелая женщина находившаяся у изголовья постели, она позволила себе уже открытую усмешку, а в её взгляде мелькнуло тёплое удовлетворение. — Значит, упрямство у него врождённое, — Каеде тихо усмехнулась и осторожно взглянула на младенца. — Решил появиться именно тогда, когда посчитал нужным. Ребёнок, будто откликнувшись на голоса, тихо шевельнулся, недовольно сморщил нос и сжал крошечные пальцы. Молодая мать наклонилась чуть ниже, и её взгляд смягчился, задержавшись на лице сына. — Такой спокойный, — заметила она негромко. — Даже слишком. — Это у него семейное, — сказала женщина помоложе, с почти лукавой усмешкой, бросив короткий взгляд на ребёнка. — Правда ведь, Миё? — Семейное... — отозвалась та. — Спокойствие — последнее, чего обычно можно ожидать от нашего рода. Все негромко рассмеялись, а женщина с длинными тёмными волосами сделала шаг ближе к постели и посмотрела на молодую мать внимательнее. — Ты молодец, Каеде. — Сказала она. Каеде чуть кивнула. В её взгляде мелькнула искренняя благодарность. — Спасибо, Амано-сама, — ответила она. — Я рада, что вы обе здесь. Медсестра, тихо заканчивавшая свою работу у изножья кровати, позволила себе короткую улыбку. Она аккуратно поправила край одеяла и отступила на шаг, не вмешиваясь в разговор. — Ну что ж… — спустя паузу произнесла Миё, переводя внимательный взгляд на дочь. Тревога в её глазах уже ушла, оставив лишь спокойный интерес. — Раз он решил появиться именно сегодня… как вы его назвали? Каеде не задумывалась ни на секунду. Она опустила взгляд на сына, и её голос стал мягче. — Мы с Энкаем решили это давно, — сказала она с появившейся лёгкой улыбкой на устах, — Акама. Амано повторила его про себя, едва слышно, словно пробуя на вкус. — Акама… — сказала она. — Сильное имя. Миё кивнула, не сводя взгляда с младенца. — Да... — согласилась она. — С таким именем легко родиться в трудное время. Каеде лишь крепче прижала сына к груди, осторожно укрывая его ладонью. — Да уж… — произнесла Амано, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть лицо младенца. Её взгляд медленно скользнул по его крошечному лбу, по едва заметным бровям, по спокойным губам, которые время от времени слегка подрагивали во сне. Она задержалась на мгновение, будто пытаясь уловить в этих чертах будущего человека. — С характером пока рано судить… — сказала она наконец. — Но внешне… Всё-таки больше в отца. — Ой, да что ты там понимаешь, — весело отозвалась Миё, поддразнивая старую подругу. — Он только родился, рано ещё такие выводы делать. Но если мальчик окажется не глупым, то, конечно, пойдёт в мою дочь. — Эй, ты на что это намекаешь? — с улыбкой ответила Амано. — Мой сын ничем не хуже. Лёгкий смех вновь прокатился по комнате — негромкий, тёплый, почти домашний. Он быстро стих, уступая место спокойствию, в котором слышалось лишь тихое дыхание ребёнка. — Энкай так мечтал о сыне… — мягко произнесла Каеде. Она чуть покачала головой, вспоминая бесконечные разговоры последних месяцев. — По ночам не давал мне уснуть, всё говорил о том, как будет обучать его «всем премудростям жизни»... Но больше всего, он мечтает пойти с ним на охоту. — На охоту… — тихо повторила Амано. На её лице проступила мягкая, задумчивая улыбка. Взгляд на мгновение стал далёким, словно память осторожно открыла перед ней старые, давно прожитые дни. — Энсин с самого детства учил Энкая охоте с соколами, — сказала она негромко. — Они проводили в лесах долгие дни. Она на короткое мгновение замолчала. В её взгляде мелькнула тень воспоминаний. — Тогда всё казалось простым, — продолжила она. — Какие же это были беззаботные времена. Слова повисли в воздухе чуть дольше, чем следовало. Амано первой уловила это и осторожно сменила тему, хотя тревога в её голосе всё же прозвучала: — Как он? — спросила она негромко. — Новых писем не присылал? Каеде медленно покачала головой. — Нет… — ответила она, и в этом коротком слове ясно слышалась грусть. В палате стало тише. Каждая из женщин погрузилась в свои мысли, и имя Энкая, прозвучавшее между ними, осталось невидимым, но ощутимым присутствием. — Не стоит переживать, — сказала Миё спустя паузу. — Энкай один из сильнейших шиноби Конохи, с ним точно ничего не случится. — Ты права, мама… — произнесла она наконец. — Я понимаю это. Она чуть сжала пальцы, прижимая ребёнка ближе. — Но всё равно беспокоюсь. Пару дней назад мне приснился кошмарный сон… — не успела она договорить. — Прекрати, — перебила Миё, мягко, но без возможности для возражений. Она посмотрела на дочь внимательно, почти строго. — Сны часто бывают обманчивы, кошмар ещё ничего не значит. Сейчас тебе нужно думать только о нём. — Миё кивнула на младенца. — Благополучие мальчика важнее любых тревог. С Энкаем всё будет в порядке. Каеде опустила голову. Амано тоже отвела взгляд, словно каждая из них понимала: некоторые страхи нельзя развеять сразу, но можно отложить — хотя бы на время. В палате вновь на короткое время воцарилась тишина. Медсестра тем временем заканчивала последние дела — аккуратно сложила использованное бельё, проверила всё ли на месте, ещё раз бросила взгляд на мать и ребёнка. — Я закончила, — тихо сказала она. — Если что-то понадобится, позовите меня, я сразу приду. Медсестра уже собиралась выйти, когда Миё обратилась к ней: — Прошу прощения, я хотела бы поговорить с лекарем, узнать, когда можно будет забрать дочь домой, — сказала Миё. — Вы можете проводить меня? — Конечно, — кивнула медсестра. — Идите за мной. Она открыла дверь и вышла в коридор, остановившись неподалёку. Миё, прежде чем последовать за ней, обернулась к оставшимся в палате. — Я сейчас вернусь, — сказала она негромко. — А вы пока выбросьте глупые мысли из головы и позаботьтесь о малыше. С этими словами она вышла, и дверь тихо закрылась за ней. Амано некоторое время молчала, затем посмотрела на Каеде мягче, чем прежде. — Миё права… — сказала она после короткой паузы. — Тебе нужен покой и хороший сон. Каеде подняла на неё взгляд. — А как же вы с мамой?... — спросила она тихо. Амано уверенно улыбнулась. — За нас не беспокойся, — ответила она. — Мы будем рядом с тобой. Амано подошла к кровати почти вплотную и наклонилась ближе, мягко касаясь своими губами щёки младенца. Поцелуй был почти невесомым — скорее дыханием, чем прикосновением. Ребёнок отреагировал сразу: тихо фыркнул, издал короткий, сонный звук и зашевелился под тканью, в которую был укутан. Материя едва заметно зашуршала, складки сместились, словно он пытался устроиться удобнее в этом новом для себя мире. Амано невольно улыбнулась. Улыбка вышла тёплой, живой — редкой для человека, давно привыкшего к тревоге и ожиданию худшего. Женщина смотрела на мальчика так, словно в этот миг мир позволил ей забыть обо всём остальном. Затем она перевела взгляд на Каеде. — Ты умница, — сказала Амано, осторожно наклоняясь и обнимая Каеде. Комната медленно погружалась в состояние, близкое к сну. Каеде осторожно уложила ребёнка рядом с собой, поправила ткань, прикрывая его грудь, и на несколько мгновений задержала ладонь на его спине, чувствуя тепло и дыхание мальчика. Амано укрыла их обоих одеялом, затем направилась к окну, чтобы закрыть штору и окончательно отсечь палату от внешнего мира. Но, взявшись за край ткани, она замерла. За окном, в узком переулке между зданиями, где свет уличных фонарей терялся и распадался, на мгновение мелькнуло движение. Тень, скользнувшая по границе света и темноты, слишком быстрая, чтобы быть случайной, и слишком явная, чтобы быть игрой воображения. — Странно… — протянула Амано, не отрывая взгляда от улицы. — Что-то случилось, Амано-сама? — тихо, почти шёпотом, спросила Каеде, стараясь не потревожить ребёнка. Амано продолжала всматриваться в тёмное пространство за стеклом, но там больше ничего не было. Только снег, гонимый ветром, сухо шуршал по каменной кладке. Белые хлопья падали с ночного неба медленно и безучастно, словно сама зима не знала, что сейчас должно произойти. — Я… — сказала она наконец. — Мне показалось, что я кого-то видела. Она сделала паузу, затем едва заметно качнула головой. — Наверное, просто усталость, — заключила она. Амано закрыла штору. Ткань мягко сомкнулась, отсекая улицу и всё, что могло в ней скрываться. Свет в палате был погашен, и пространство погрузилось в полумрак, где тени стали мягче, а формы — спокойнее. — Если тебе что-то понадобится, — сказала она тихо, — мы с Миё будем в приёмной, совсем рядом. На её лице появилась улыбка. — Спокойной ночи. Дверь закрылась почти бесшумно. Приёмная находилась сразу за дверью палаты — небольшое помещение, созданное для дежурства и ожидания. Это было место между палатами и коридорами. Амано опустилась в кресло у стены. Дерево подлокотников было гладким, отполированным временем и сотнями рук, которые когда-то так же сидели здесь, ожидая новостей. Лампы под потолком давали мягкий свет. Вдоль стены стоял узкий столик с чайником и несколькими чашами. Рядом — скамья, на которой лежал сложенный плед. Здесь было куда прохладнее, чем в палате. Прошло совсем немного времени, прежде чем шаги в коридоре снова нарушили тишину. Появившаяся Миё, прикрыла за собой дверь и медленно опустилась в кресло рядом с Амано. На мгновение она закрыла глаза и глубоко вдохнула, будто только сейчас позволила себе перевести дыхание. — Лекарь сказал, что через пару дней можно будет забирать Каеде и ребёнка домой, — произнесла она. — Это хорошо, — ответила Амано. Она произнесла это сразу, не раздумывая, но взгляд её задержался на лице Миё чуть дольше, чем следовало. В мягком свете ламп она заметила то, что нельзя было скрыть: тень грусти, залёгшую в чертах, усталость, которая не имела отношения к бессонной ночи. — Что-то не так? — спросила Амано негромко. Миё не ответила сразу. Она смотрела перед собой, на деревянный пол, где свет ламп ложился неровными пятнами, подчёркивая трещины и следы времени. — Просто… — начала она и остановилась. Слова словно застряли где-то внутри, не желая выходить наружу. Она сжала пальцы, затем разжала, будто проверяя, сможет ли продолжить. — Муж и старшие дети сейчас далеко, — сказала она наконец. — Каеде теперь живёт с тобой. А я… Фраза оборвалась и пауза повисла в воздухе. В ней было слишком много общего, чтобы её нужно было заполнять. — Понимаю, — тихо сказала Амано. Женщина откинулась на спинку кресла, глядя в потолок, где тени от ламп медленно покачивались, словно дыхание самого здания. — Меня тоже тревожит это чувство, — продолжила она после короткой паузы. — Пустота, одиночество. Амано на мгновение замолчала, будто прислушиваясь к собственным словам. Взгляд её скользнул куда-то в сторону. — С тех пор как началась эта война… — она чуть усмехнулась без радости, — я словно не нахожу себе места. Миё кивнула, не поднимая взгляда. — Раньше я не была такой, — сказала она тише. — Не позволяла себе этого. Но после смерти Наваки… Имя прозвучало глухо, будто упало на пол. Миё вновь замолчала. Амано протянула руку и накрыла ладонь подруги своей. — Мне жаль, — сказала она. — Дети не должны уходить раньше родителей. Миё кивнула. — Спасибо тебе, Амано. Без тебя… я не знаю, справилась бы ли тогда. — Ты не должна благодарить, — ответила Амано сразу. — Мы одна семья. И все невзгоды должны переживать вместе. Женщина с тёмными волосами задумалась. Пауза была короткой, но заметной — той самой, когда мысль уже сформировалась, но ещё не произнесена. — Слушай… — сказала она и посмотрела на Миё внимательнее. — Почему бы тебе не пожить у нас какое-то время? Миё даже выпрямилась. Усталость на мгновение отступила, сменившись удивлением. — Я даже не знаю что и сказать… — начала она. — Ты же понимаешь, пока мужчины сражаются за наше будущее, я как жена лидера клана должна быть рядом с нашими людьми. — Да ладно тебе, — мягко, но настойчиво отозвалась Амано. — У нас внук родился. Я уверена, никто не будет возражать. Она чуть наклонилась вперёд. — Я распоряжусь, чтобы для тебя подготовили комнату. — Продолжила Амано. — Поживём все вместе. Миё задумалась. Сомнения всё ещё были, но они уже не казались непреодолимыми. — Надо подумать об этом. Может быть ты и права... — сказала она наконец. — Знаешь, Миё, — сказала Амано спустя некоторое время, — когда эта война наконец закончится… нам нужно устроить праздничный вечер. Собрать всех родных и не только. Ты только представь, два сильнейших клана Конохи за одним столом... Она слегка улыбнулась. — Ты права, — отозвалась Миё. — Давно мы не собирались вместе. Она вздохнула и добавила: — Кто бы мог подумать, что это вообще когда-то станет возможным… — протянула Миё и продолжила, — без тебя и Энсина союз между кланами Сенджу и Учиха никогда бы не превратился в реальность. Правду говорят — любовь творит чудеса. Амано ответила лишь улыбкой. Их разговор продолжался ещё долго — они вспоминали прошлое, говорили о детях, о доме, о том, что ещё можно сохранить в этом мире. Тем временем, стрелка циферблата где-то в глубине здания медленно, но неумолимо двигалась вперёд. Именно тогда тишину нарушил звук. Сначала это был даже не звук — скорее ощущение. Едва заметное смещение в привычном фоне ночи, будто что-то в самом воздухе изменило плотность. Приёмная оставалась неподвижной, лампы продолжали гореть, но тишина вдруг перестала быть цельной. Из глубины здания донёсся шум. Не громкий и не резкий. Скорее — неправильный. Где-то на первом этаже что-то сдвинулось, скрипнуло, затем послышались быстрые, неуверенные шаги. Они были слишком поспешными для ночного дежурства и слишком тяжёлыми, чтобы быть обычной суетой персонала. Амано первой подняла голову. Она не сказала ни слова, но её поза изменилась — спина выпрямилась, плечи напряглись, взгляд стал сосредоточенным. Миё тоже уловила перемену. Она замолчала на полуслове и прислушалась, словно надеялась, что звук повторится и тем самым объяснит себя. Шаги стали ближе, потом — снова тишина. — Странно… — прошептала Миё. В этот момент дежурная медсестра поднялась со своего места у стены. На её лице читалась настороженность и профессиональное беспокойство. Она коротко кивнула женщинам, ясно давая понять, что проверит источник шума, и направилась к лестнице, ведущей вниз. Её шаги быстро растворились в коридоре. Прошло несколько секунд. Затем — крик. Короткий, резкий, вырванный внезапным страхом. Крик оборвался так же внезапно, как и начался, словно кто-то грубо перерезал нить звука. — Что там происходит?... — прошептала Миё. Амано не ответила. Она уже поднялась на ноги, вслушиваясь в каждый шорох, в каждое колебание воздуха. Сердце начало тяжело биться. Она будто чувствовала, если сейчас что-то начнётся, то остановить это уже будет невозможно. Недавний шум исчез, и теперь в низу было тихо, слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни суеты, которая обычно следует за криком в больничных коридорах. Это молчание не успокаивало — оно давило, словно ожидание удара. Миё только задержала дыхание, как в следующий миг мир превратился в ад. Пространство разорвал резкий звук взрыва. Он был настолько оглушительным, что само понятие «громко» перестало иметь смысл. Это был не просто удар — это было насилие над воздухом, над слухом, над реальностью. Звуковая волна обрушилась на госпиталь мгновенно, и от одного лишь давления все окна взорвались внутрь здания, рассыпаясь тысячами осколков. Стекло не падало — оно летело с безумной скоростью. Осколки ударялись о стены, пол, мебель, впивались в дерево и камень с сухим, хлёстким звуком. Лампы на потолке вспыхнули и погасли почти одновременно, оставив после себя короткую вспышку и запах горелого масла. За первым взрывом последовал грохот. Тяжёлый, протяжный, многослойный — звук рушащихся конструкций, падающих балок, оседающих стен. Где-то снаружи, за пределами госпиталя, что-то большое и массивное перестало быть зданием и превратилось в груду обломков и прежде чем сознание успело уложить это в последовательность, прозвучал второй взрыв. Он был ближе. Земля содрогнулась так, будто сама Коноха попыталась вырваться из-под ног. Пол под ногами дрогнул, стены затрещали, балки застонали, не выдерживая нагрузки. Пыль посыпалась с потолка, воздух наполнился мелкой каменной крошкой и запахом разрушения — сухим, горьким, удушающим. Третий взрыв, затем ещё один. Они шли цепью, без пауз, без предупреждения, прокатываясь по деревне, словно удары по телу живого существа. Коноха корчилась под ними, и каждый новый взрыв был не просто разрушением — он был продолжением предыдущего, усиливая, наращивая хаос. Ударная волна рванула по улицам. Она врывалась в переулки, сносила двери, переворачивала повозки, выбивала остатки стёкол, гнала перед собой пыль, обломки и снег. Ночной воздух наполнился криками — сначала одиночными, затем множеством, сливающимся в один непрерывный, рваный хор. Госпиталь стонал. Его стены дрожали, как живые. Где-то обрушилась перегородка. Где-то рухнула лестница. В коридорах раздался треск дерева и звон металла. Пол качнулся, заставив людей терять равновесие. Миё ухватилась за край стола, побледнев. — Это… — начала она, но слова утонули в новом ударе. Амано уже двигалась, не думая и не оглядываясь. Её взгляд был устремлён в сторону палаты, туда, где в темноте спали мать и новорождённый ребёнок, появившийся на свет всего полчаса назад — в ночь, которая только что перестала быть ночью.