Эпоха Пустоши

Амано бежала настолько стремительно, насколько могла. Коридор под ногами всё ещё жил своей болью. Пол глухо отзывался дрожью, где-то в глубине здания продолжал сыпаться камень, балки скрипели не выдерживая перенесённого удара. Воздух был плотным от пыли, и каждый вдох отдавался в груди сухим, горьким привкусом разрушения. Но для неё сейчас существовала лишь одна точка, дверь палаты. Она распахнула её рывком, и то, что открылось её взгляду, ударило сильнее любого взрыва. Каеде была на ногах, вернее — пыталась быть. Она медленно поднималась с кровати, прижимая к себе ребёнка, и это движение давалось ей с пугающей тяжестью. Простыни были изрезаны хаотичными линиями осколков, пол блестел неровными бликами стекла, словно кто-то рассыпал по нему пригоршни кристаллов. А её тело… было в крови. Весь удар пришёлся на неё. Окно за её спиной исчезло — на его месте зияла рваная пустота. Именно с этой стороны кровати она лежала в момент взрыва, и осколки прошли по ней, как дождь из лезвий. Плечи, руки, бок, бёдра — порезы тянулись беспорядочными линиями, некоторые глубокие, некоторые поверхностные, но вместе они складывались в страшную, рваную картину. Кровь медленно стекала по коже, пропитывая одежду и одеяло, в которое был укутан ребёнок. — Каеде… — выдохнула Амано. Каеде подняла на неё взгляд. Лицо было бледным, губы дрожали, дыхание сбивалось, но она стояла, держалась вместе с ребёноком, крепко прижатым к её груди. — Я… — начала она, но голос сорвался. Амано оказалась рядом в два шага. Она подхватила Каеде под руку, ощущая, как та теряет опору и как её вес становится опасно тяжёлым. — Держись, — сказала она коротко, сильнее прижимая Каеде к себе. — Мы тебя выведем. В этот момент в палату вбежала Миё. Она остановилась на пороге всего на одно мгновение. Взгляд тут же зацепился за неровные, тёмные пятна на одежде дочери, за дрожащие руки, сжимающие младенца. Лицо женщины побледнело так резко, словно из него в одно мгновение ушла вся кровь. Губы приоткрылись, но звук так и не вырвался наружу. Мир будто застыл. — Миё! — резко окликнула тёмноволосая, не оборачиваясь. — Помоги. Держи её с другой стороны! Слова дошли не сразу. Они словно ударились о пустоту, прежде чем достигли сознания. Миё вздрогнула, как человек, которого резко вырвали из глубокой воды, и бросилась вперёд. Женщина подхватила дочь с другой стороны, осторожно, но крепко. Пальцы сразу почувствовали тёплую влагу, напряжение мышц, неровное дыхание. — Всё хорошо… — пробормотала она, сама не зная, кому именно адресованы эти слова. — Всё хорошо… Ответом ей стал новый, далёкий грохот где-то за пределами здания — не взрыв, но эхо разрушения, катившееся по ночи. — Здесь нельзя оставаться, — сказала Амано твёрдо, сильнее сжимая челюсти. — Нужно где-нибудь укрыться. Вместе они вывели Каеде из палаты. Коридор родильного отделения встретил их тревожным беспорядком. Другие женщины уже были здесь — немного, не больше семи. Кто-то в больничных халатах, кто-то в наспех накинутой одежде, кто-то босиком, прижимая к себе одеяло. Лица были растерянными, взгляды метались, женщины переговаривались вполголоса, задавая одни и те же вопросы — друг другу, в пустоту, в темноту: — Что это было?... — Нападение?... — Где персонал?... Но ответов так и не последовало. Амано и Миё остановились на секунду, оценивая коридор. Каеде тяжело дышала, её поддерживали с обеих сторон. Ребёнок в её руках шевельнулся, словно чувствуя напряжение, и издал тихий, беспокойный звук. Взрывов больше не было. Грохот сходил на нет, растворяясь где-то в глубине деревни. Но именно это отсутствие звука пугало сильнее всего. Пока тревога и растерянность метались между людьми а женщины пытались понять, что произошло и куда им идти дальше, в глубине коридора возник звук. Сначала — едва различимый. Затем эхо шагов прокатилось по тёмному пространству, отражаясь от стен и потолка, нарушая хрупкое равновесие тишины. Спустя мгновение из темноты вышел человек, появившийся внезапно. Он встал прямо посреди коридора, перекрывая проход ко второму выходу. После взрывов лампы погасли, и единственными источниками освещения оставались дрожащие огоньки фонарей в руках женщин. Их света не хватало, чтобы разглядеть лицо незнакомца. Черты тонули во мраке, силуэт расплывался, оставляя лишь общее ощущение фигуры. Коридор замер. — Эй… — осторожно окликнула одна из женщин. — Вы… вы из персонала? Ответа не последовало. Он даже не повернул головы. Женщина сделала шаг вперёд, собираясь сказать что-то ещё, но спустя мгновение последовало резкое движение. Он достал что-то из-за пояса и метнул это вперёд с отточенной, пугающе точной траекторией. Металл сверкнул в воздухе. Кунай резко сорвался с руки незнакомца, рассёк пространство узкого коридора и в следующее мгновение врезался в женщину, стоявшую ближе всех. Лезвие вошло глубоко, остановившись там, где не должно было оказаться ничего чужого. Женщина вскрикнула и её тело дёрнулось, будто только сейчас осознав боль. Она рухнула на колени, хватаясь за бок, пальцы мгновенно окрасились кровью. Взгляд её метался, не понимая, что именно с ней произошло и почему мир вдруг стал таким холодным. Кунай уже сделал своё дело, и лишь тогда взгляд успел за движением. На древке, глубоко вошедшем в плоть, проступила деталь, которую невозможно было не заметить — полоска бумаги, туго примотанная к металлу. Она дрогнула, чуть приподнялась от колебания воздуха, словно живая, и на её поверхности на мгновение проступили тёмные линии печати. Руки незнакомца неспешно поднялись, и сложились в короткую печать. В следующую секунду пространство коридора вспыхнуло. Свет, жар и давление обрушились разом, разрывая воздух, камень и плоть. Ударная волна прошлась по коридору, как невидимый таран, сметая всё на своём пути. Женщину, в чьё тело был вонзён кунай, не отбросило — её буквально разорвало изнутри. Осколки камня, фрагменты стен, кровь и обрывки тканей смешались в одном ослепляющем мгновении, а звук взрыва был настолько тяжёлым, что заглушил крики ещё до того, как они успели родиться. Взрыв не остановился на одной жертве. Ударная волна прошла дальше, ломая всё на своём пути. Две женщины, стоявшие ближе остальных, погибли мгновенно — их тела отбросило с такой силой, что кости не выдержали, а движение оборвалось ещё до того, как сознание успело отреагировать. Они упали тяжело и неловко, словно сломанные куклы, и больше не поднялись. Ещё две закричали. Их отбросило на каменный пол, и звук удара тел о камень слился с треском разлетающихся обломков. Кровь мгновенно залила пол, растекаясь тёмными пятнами, смешиваясь с пылью и мелкой крошкой, превращая гладкую поверхность коридора в скользкое, липкое месиво. Одна из них ещё пыталась шевелиться, вцепившись пальцами в камень, другая замерла, захлёбываясь криком, который перешёл в хрип. Лишь одна осталась в сознании. Она сидела у стены, широко раскрыв глаза, не крича и не двигаясь. Кровь текла по её лицу и рукам, но она этого не замечала. В момент взрыва Амано среагировала раньше, чем мысль оформилась в действие. Она резко развернулась, вжимаясь спиной в стену и прикрывая собой Каеде с ребёнком. Воздух рванулся следом за взрывом, наваливаясь всей массой. Стены вновь задрожали, балки застонали, пол под ногами вздыбился, заставляя терять равновесие. Остатки света погасли окончательно, и коридор утонул в темноте. Тишина возвращалась постепенно, будто сама не была уверена, что имеет на это право. Сначала исчез гул, затем осел треск, потом остались лишь обломки звуков — кашель, сдавленные всхлипы, неровное дыхание. Несколько мгновений женщины оставались в оцепенении. Уши всё ещё звенели от взрыва, грудь сдавливало густым, тяжёлым воздухом, а дым, стелившийся по коридору, превращал пространство в зыбкое, неустойчивое марево. Сознание отказывалось принимать происходящее как действительность — слишком быстро, слишком жестоко оборвалась та тишина, в которой ещё недавно звучала жизнь. Но оцепенение не могло длиться долго: страх, если его не одолеть, становился смертельным. Амано первой сумела прорваться сквозь этот туман. Она сжала плечо Каеде крепко, почти болезненно, заставляя ту сосредоточиться, вернуть взгляд из пустоты к реальности. — Нужно уходить... в другую сторону... сейчас, — произнесла она хрипло, но в её голосе не было паники. Дым пока скрывал их силуэты, и это было единственным преимуществом, потому женщины не теряя ни секунды поспешили в противоположную сторону. Вокруг стонали раненые, кто-то звал на помощь, кто-то полз по каменному полу, оставляя за собой тёмные полосы крови. Сквозь этот надломленный хор боли прорезался плач Акамы — чистый, отчаянный, не знающий, что именно происходит, но чувствующий беду. Этот звук стал ориентиром... Из глубины серого марева раздался свист. Почти незаметный среди общего шума — но слишком чёткий, чтобы быть случайным. Кунай вылетел из дыма, и устремился туда, где раздавался плач. Оставалось всего несколько шагов до лестницы, но именно в этот момент металл достиг цели. Кунай глубоко вошёл в верхнюю часть спины Миё. Её тело вздрогнуло, взгляд расширился от неожиданности, и крик сорвался прежде, чем она успела понять, что произошло. Женщина упала на каменный пол, а кровь сразу же начала стремительно растекаться, тёмным пятном расползаясь под ней. — Мама… — голос Каеде дрогнул и растворился в шуме. Ребёнок заплакал громче, захлёбываясь в собственном дыхании. Амано опустилась рядом с Миё и, едва коснувшись рукояти, уже поняла — удар пришёлся точно в сердце. Когда она выдернула кунай, кровь хлынула сильнее. В этом багровом потоке не было ни малейшего сомнения: эта рана не оставляла шанса. Миё попыталась подняться, но каждое движение отзывалось резким, режущим спазмом, от которого темнело в глазах. Воздуха не хватало, вдох давался с усилием, будто лёгкие заполнялись не кислородом, а огнём. — Помоги… — выдохнула она хрипло, едва слышно обращаясь к подруге. Амано подхватила её под плечи и уже через несколько секунд Миё сидела, прислонившись спиной к холодной стене коридора. Камень впитывал её тепло, а вместе с ним — и силу, которая стремительно уходила. Амано опустилась рядом, удерживая подругу, а Каеде в ужасе застыла на ступенях лестницы, инстинктивно прижимая к себе ребёнка. В дыму послышались надивагющиеся шаги, они становились всё отчётливее, их размеренность пугала больше, чем поспешность, потому что в этой неторопливости не было сомнения — только уверенность человека, который знает, что его жертвы уже не уйдут. Ещё спустя мгновение, сквозь треск начинающегося пожара и приглушённые стоны раненых донёсся протяжный металлический звук, холодный и скользящий. Сталь медленно покидала ножны, и этот звук невозможно было спутать ни с чем иным, даже если глаза не видели, что именно происходит в густом мареве дыма. Затем воздух рассёк резкий взмах, и почти сразу за ним оборвался крик — не затих постепенно, не перешёл в стон, а именно оборвался, как обрывается нить, когда её перерезают одним точным движением. Шаги продолжились, медленные и неумолимые они направлялись в сторону следующего источника криков и стонов. Вновь последовал звук взмаха, за которым наступила тишина, тяжёлая и окончательная. Хотя дым скрывал детали, каждая из женщин у лестницы прекрасно понимала, что именно сейчас происходит в нескольких шагах от них. Они услышали как ещё одна выжившая после взрыва, задыхаясь и спотыкаясь, попыталась убежать, как её босые ноги скользнули по каменному полу, как дверь палаты захлопнулась в отчаянной попытке выиграть хоть несколько секунд а дрожащие пальцы задвинули засов. Первый удар по двери был глухим, второй — яростным, дерево затрещало, металл заскрипел, и на третьем ударе преграда не выдержала, рассыпавшись внутрь, после чего раздался короткий, рваный вскрик, в котором уже не было борьбы, и всё стихло так быстро, будто этой жизни никогда и не существовало. Дым постепенно редел, пламя начинало пожирать обломки у места взрыва, и коридор, ещё недавно наполненный голосами и движением, превращался в пространство, где смерть двигалась спокойно и методично, не оставляя за собой ни шума, ни суеты, лишь завершённость. — Амано… — голос Миё дрогнул, стал тонким. — Ты должна их спасти… Слова давались ей с усилием. Каждая фраза словно проходила сквозь боль, сжимавшую грудь железной хваткой. Кровь медленно стекала по её одежде, по пальцам, по камню у ног. — Я… не смогу идти дальше… — продолжила она, делая короткие паузы, чтобы вдохнуть. — Пообещай мне… что позаботишься о моей дочери… и о нашем внуке… Амано не отвела взгляда. В глазах Миё не было паники — только ясность. Не просьба о спасении, а распоряжение, последняя воля женщины, понимающей, что её путь здесь завершён. В груди Амано что-то болезненно сжалось, но она не позволила эмоциям выйти наружу. Едва заметно, она кивнула. Этого было достаточно. Миё, нащупала рядом кунай, лежавший в луже собственной крови. Пальцы дрожали, скользили, но всё же сомкнулись вокруг рукояти. С усилием она подняла оружие и протянула его Амано. — А теперь… — тяжело выдохнула она. — Уходите… Каеде не выдержала. Она опустилась на колени рядом с матерью, прижимая к груди ребёнка и хватая Миё за руку. — Мама… — прошептала девушка, в этом слове отчётливо читалися страх и нежелание принять неизбежное. Миё собрала остатки сил и толкнула дочь от себя. — Живи... Амано крепко взяла Каеде за плечо, помогла ей встать, затем аккуратно перехватила младенца, передав его обратно матери так, чтобы руки той были свободнее для движения. Ребёнок плакал, его крик разносился по лестничному пролёту, но теперь этот звук уже не парализовал — он подталкивал. Шаг за шагом они начали подниматься. Каждая ступень отзывалась болью в ногах Каеде, но она шла вперёд. За спиной оставались дым, кровь и женщина, которая добровольно приняла на себя неизбежность. Когда их силуэты скрылись в темноте лестничного проёма, Миё осталась одна. Силы покидали её стремительно. Сознание мутнело, границы пространства расплывались, а дыхание становилось редким и неровным. Она больше не пыталась бороться. Только сидела, опираясь спиной о стену, и слушала, как где-то в глубине коридора затихают последние звуки. Дым к тому времени почти рассеялся, и коридор предстал перед её мутнеющим взглядом в холодной, беспощадной ясности. Каменный пол был усеян телами — искривлёнными, неподвижными, словно их бросили сюда без всякого порядка и смысла. Тёмные пятна крови расползались по швам кладки, заполняли трещины, впитывались в пыль и обломки. В месте взрыва разгорался пожар: сначала робкий, едва заметный, но с каждой секундой он набирал силу. Языки пламени поднимались выше, облизывая обугленные балки, освещая коридор дрожащим, неровным светом. В этом свете стены казались живыми — тени вытягивались, ломались, колебались. В одной из палат зиял выбитый проём. Дверь лежала на полу, разломанная, как бесполезная преграда, которая лишь на мгновение отсрочила неизбежное. Из этой темноты и вышел тот самый силуэт. Пламя отражалось на клинке, на складках одежды, на металлической пластине повязки, но лицо оставалось скрытым, словно сам мрак не желал выдавать его черты. Он остановился в нескольких шагах от неё и не торопясь, оглядел коридор. Убедившись в том что больше никого кроме них не осталось, он направился к Миё. Шаги его звучали отчётливо в почти полной тишине, нарушаемой лишь треском огня и оседающими обломками. Миё смотрела на него сквозь пелену, что уже начинала застилать сознание. С каждым вдохом мир расплывался, звуки глохли, границы стирались. Но когда он приблизился достаточно, чтобы свет огня коснулся его лба, Миё различила символ на повязке — знак Киригакуре. Осознание не принесло удивления. Лишь тихий, почти невесомый выдох сорвался с её губ. Не произнеся ни слова, неизвестный плавно поднял свой клинок и коротким, точным, взмахом лезвия рассёк воздух. Вместе с этим движением оборвалась жизнь Миё, оставив её тело у стены, среди огня, дыма и безмолвных свидетелей произошедшего.

Крыша госпиталя

Когда Амано и Каеде выбрались на крышу и тяжёлая дверь за их спинами захлопнулась, первый же порыв разбушевавшегося ветра ударил в лицо сухим, режущим снегом. Хлопья хлестали кожу, царапали щёки и губы, забивались в ресницы, таяли и тут же превращались в ледяную влагу. Воздух был колючим, пронизывающим до костей, и после густого, пропитанного гарью коридора он казался почти нереальным. Женщины обернулись к деревне и замерли. Коноха больше не была тихой, укрытой снегом деревенькой. В нескольких местах пламя уже охватило целые кварталы, пожары перебрасывались с крыши на крышу, как живые существа, жадно пожирая древесину и бумажные стены. Столбы густого дыма поднимались в небо, растворяясь в чёрной зимней выси, и сквозь их рваные разрывы виднелись вспышки техник. Где-то вблизи резиденции Хокаге гремели особенно ожесточённые столкновения — тёмные силуэты шиноби метались по крышам, пересекались в воздухе, исчезали в облаках пепла и снега. На улицах мелькали всполохи чакры, разрывы техник отражались в окнах, и вся деревня казалась единым, надломленным организмом, пытающимся удержать равновесие. Каеде стояла босиком на промёрзшем камне, в лёгком медицинском халате, который едва прикрывал тело. Холод быстро пробирался под ткань, раны от осколков начинали ныть острее, кровь на коже темнела, застывая в корке. Её плечи дрожали — то ли от мороза, то ли от шока. Амано не раздумывая сняла с себя зимнюю накидку и накинула её на Каеде, плотнее запахнув ткань вокруг её тела. Снег тут же начал оседать на их волосах, на плечах, на руках, превращая их в две неподвижные фигуры среди бушующей стихии. Они подошли к краю крыши. Амано быстро осмотрела окрестности, оценивая расстояния, высоту соседних зданий, возможные пути отхода. Ветер гнал по воздуху клочья дыма, огонь отражался в её глазах, и в этот момент за их спинами прогремел новый взрыв — настолько мощный, что крыша под ногами вздрогнула. Ударная волна прошла по поверхности здания, женщины инстинктивно присели, закрывая головы руками. Когда они обернулись, то увидели, как одно из крыльев госпиталя — то самое, где находились раненые на войне шиноби — рухнуло под огненным столбом. Камень и балки разлетались в стороны, пламя вырывалось наружу, и крики, донёсшиеся с той стороны, утонули в треске разрушающихся конструкций. Обе смотрели на это несколько секунд, будто не веря в увиденное. Затем Амано положила ладонь на плечо Каеде и мягко, но твёрдо повернула её лицо в сторону. — Не смотри туда… — тихо сказала она. — Нам нужно выбираться. Каеде лишь медленно кивнула — почти незаметно, будто это движение потребовало от неё больше усилий, чем всё, что происходило вокруг. Слёзы продолжали скользить по её щекам, но в глазах больше не было ни паники, ни мольбы — только странная, глухая пустота. Внутри неё всё смешалось: смерть матери, запах крови, ледяной ветер, грохот рушащихся стен. Мысли тянулись медленно, тяжело, словно сквозь густой туман. С каждым вдохом слабость усиливалась, ноги дрожали, но она всё ещё держалась. Амано смотрела на неё внимательно, без лишних слов. Она видела, как ту покидают силы, как сознание цепляется за реальность лишь благодаря ребёнку в её руках. Сомнений не осталось, отныне вся тяжесть выбора и движения ложилась на неё. Каждая секунда промедления могла обернуться концом, а потому действовать нужно было немедленно. Она шагнула ближе, крепко взяла Каеде за плечи, заставляя встретиться взглядом. — Слушай меня внимательно, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Обхвати мою шею и держись так крепко как только сможешь. Малыша прижми к себе и не ослабляй хватку. Держись за меня. Каеде снова кивнула. Она одной рукой обняла Амано за шею, второй крепко прижала ребёнка к груди. Амано обхватила её в ответ, направляя чакру к ступням, чтобы закрепиться на поверхности крыши и подготовиться к прыжку. Но её плану не суждено было осуществится. За их спинами с грохотом распахнулась дверь. Удар ногой выбил её настежь, и на крышу вырвался тот самый силуэт. Он заметил женщин мгновенно а его рука уже двигалась — кунай сорвался в воздух прежде, чем они успели полностью обернуться. Свист рассечённого ветра прорезал шум бурана. Амано, вспомнив коридор, мгновенно сместилась в сторону, увлекая за собой Каеде. Лезвие летело точно в жизненно важную точку, но благодаря её реакции траектория изменилась. Металл вошёл в верхнюю часть спины, под правую лопатку. Боль вспыхнула ослепляющей вспышкой. Колени Амано подогнулись, и она опустилась на крышу, отпуская Каеде. Адреналин удерживал её сознание, но дыхание стало тяжёлым. Она нащупала рукоять куная за спиной, сжала зубы и резким движением выдернула его из раны. Кровь хлынула сильнее, пропитывая ткань одежды, но она отбросила оружие в сторону, не позволив себе ни крика, ни слабости. Враг не собирался наблюдать. Едва Амано выдернула из спины кунай и отбросила его на покрытую льдом каменную кладку, как силуэт уже двигался к ней. Ветер трепал его одежду, снег бил в лицо, но шаги оставались уверенными и быстрыми. В руке блеснуло лезвие — длинное, прямое, отражающее огонь пожаров внизу. Но перед ним была не беспомощная женщина. Когда он оказался совсем близко и занёс клинок для удара, Амано резко сдвинулась в сторону, несмотря на жгучую боль в спине. Из складок одежды она выхватила кунай — тот самый, что Миё передала ей в коридоре. Уходя из-под линии удара, она шагнула внутрь его дистанции и вонзила лезвие в его живот, целясь точно под рёбра. Сталь вошла глубоко. Вражеский шиноби дёрнулся, тело его инстинктивно согнулось, воздух вырвался из груди хрипом, но он не упал. Он схватил её за запястье, с силой сдавил пальцы, заставляя отпустить рукоять. Боль прошла по руке до самого плеча. Следующим движением он сцепил зубы и ударил её ногой в солнечное сплетение. Удар выбил из неё весь воздух. Амано отлетела на несколько метров, упав на колени и хватая ртом ледяной воздух, который не желал наполнять лёгкие. Грудь свело судорогой а мир на мгновение потемнел. Враг, шатаясь от ранения в области печени, опустился на одно колено, выдернул из себя кунай и поднял голову. В его взгляде больше не было холодного расчёта — только ярость. Он увидел Каеде, и не медля, метнул оружие вновь. Кунай сорвался с его руки с такой силой, будто в этот бросок он вложил не только злость, но и собственную боль. Лезвие, ещё тёплое от его крови, рассекло снежную пелену и устремилось прямо к Каеде, чья фигура, хрупкая и ослабленная, казалась на фоне бури почти бесплотной. Она не успела даже поднять взгляд — всё произошло слишком стремительно. Амано увидела траекторию. Не до конца восстановив дыхание, ощущая, как в груди пульсирует тупая боль от удара, она всё же поднялась. Не полностью — скорее бросилась вперёд всем телом, преодолевая сопротивление собственного израненного организма. Она встала между летящим оружием и молодой матерью, закрывая её собой так же естественно, как прикрывают огонь от ветра. Сталь вошла глубоко в грудь. Кунай пробил ткань, плоть, прорезал лёгкое, и тёплая кровь мгновенно наполнила грудную клетку. Амано пошатнулась, но не упала. Она лишь выдохнула — коротко, с усилием, словно вместе с воздухом из неё вышла часть жизни. Враг оказался рядом стремительно, почти мгновенно, несмотря на рану в боку. Клинок в его руке описал короткую дугу, и уже в следующую секунду острие вошло в живот Амано по самую рукоять. Удар был глубоким, металл прошёл сквозь плоть с пугающей лёгкостью, и горячая кровь хлынула на его кисть. На лице нападавшего проступил оскал — не яростный, а уверенный, почти удовлетворённый, как у человека, который заранее знал исход этой схватки. Но в этом расчёте он допустил ошибку. Даже пронзённая насквозь, даже ощущая, как сталь разрывает её изнутри, Амано не позволила себе рухнуть. Мир вокруг начал темнеть по краям, боль разливалась по телу тяжёлой, глухой волной, однако в самом центре её сознания оставалась одна-единственная мысль — обещание, данное в коридоре, среди дыма, криков и крови. Это обязательство стало прочнее костей, сильнее боли, важнее собственного дыхания. Она не имела права упасть, пока враг стоял на ногах. Её руки, ещё мгновение назад дрожавшие от потери крови, внезапно обрели новую твёрдость. Пальцы судорожно, но крепко сомкнулись на ткани его одежды, на вороте, на жёстких элементах брони. С хриплым, надломленным, почти нечеловеческим звуком, вырвавшимся из самой глубины её груди, Амано рванулась вперёд всем телом, не оставляя между собой и врагом ни пяди пространства. Он действительно не ожидал подобного. В его расчёте смертельно раненая женщина уже должна была оседать на снег, теряя сознание, а не бросаться навстречу клинку с отчаянной решимостью. Женщина врезалась в него с такой силой, что их равновесие исчезло в одно мгновение. Его шаг сбился, каблук скользнул по обледеневшему камню, и прежде чем он успел восстановить устойчивость, Амано уже была прижата к нему вплотную. Она обхватила его ногами, цепляясь, как утопающий цепляется за единственную опору, и всем весом навалилась вперёд. Их тела рухнули на крышу тяжёлым, глухим ударом; камень под ними отозвался тупым звоном, а снег мгновенно окрасился густым, тёмным пятном. Это был не жест отчаяния и не вспышка безумной ярости, рождённой страхом. В этом движении не было хаоса. В нём было нечто куда более древнее — первобытная решимость, оголённый инстинкт, тот самый, что заставляет живое существо становиться страшнее самой смерти, когда речь заходит о защите своего потомства. В ту секунду в ней не осталось ни сомнений, ни боли, ни даже человеческой мягкости — только концентрированная, кристально чистая воля не позволить врагу сделать ещё один шаг вперёд. Он попытался оттолкнуть её, но её хватка оказалась неожиданно крепкой. Несмотря на раны, несмотря на кровь, которая продолжала вытекать из её груди и живота, в этом мгновении она была целиком сосредоточена на одном — не позволить ему подняться. Амано приблизилась к нему словно хищник, который уже сделал выбор и теперь не отступит. Тело действовало быстрее разума. Женщина чувствовала под пальцами напряжение его мышц, под щекой — жар его кожи, и когда губы коснулись его шеи, челюсти сомкнулись с такой силой, что в этом усилии, казалось, сосредоточилась вся её история — каждая потеря, каждое обещание, каждая капля пролитой крови. Она вцепилась, глубоко, бесповоротно, прорвав кожу и плоть, добираясь до горячего, бешено бьющегося источника. Кровь вырвалась сразу — густая, солёная, обжигающе тёплая. Она заполнила рот, стекла по подбородку, закапала на снег, где мгновенно начала густеть, превращаясь в тёмные пятна на белизне крыши. Враг закричал — звук был резким, надломленным, лишённым прежней уверенности и хладнокровия шиноби, в нём слышалась только боль и неожиданность. Его руки метнулись к голове Амано, пальцы вцепились в волосы, в плечи, в шею. Он бил её кулаками с яростью загнанного зверя, удары приходились по лицу, по спине, по уже раскрытым ранам, заставляя тело содрогаться от новых вспышек боли. Но она не разжимала зубов, ни на мгновение. Каждый удар лишь глубже вбивал её в решение, которое она приняла. Она удерживала его так, будто в этой артерии, зажатой между её челюстями, текла не только его кровь, но и единственная возможность сохранить жизнь тем, кто стоял позади неё. И пока под её зубами продолжал биться слабеющий пульс, она не позволяла себе ни слабости, ни колебания, превращаясь в саму границу, за которую врагу было не позволено переступить. Он сумел вырвать одну руку из её хватки и действуя уже не расчётом, а чистым инстинктом выживания, нащупал за поясом кунай. Металл блеснул в отсветах пожара и в следующую секунду лезвие с силой вошло ей в шею. Удар был грубым, почти хаотичным. Он выдернул оружие и ударил снова — ниже, в плечо, пытаясь разорвать дистанцию, освободиться любой ценой. Сталь входила в плоть, рвала мышцы, скользила по кости, но даже эти раны не заставили её разжать челюсти. Её тело дрогнуло от боли, однако хватка лишь усилилась. Она прижимала его к крыше всем своим весом, вдавливая в холодный пол, словно стремилась вжать его в сам камень. Её пальцы вцепились в его одежду, ногти впились в ткань, а зубы не отпускали артерию, несмотря на удары, на резь в шее, на ощущение, что силы стремительно тают. С каждой секундой его движения становились всё менее координированными. Удары теряли точность, кулаки опускались слабее, пальцы, ещё недавно сжимающие её плечи с яростью, постепенно утратили силу. Кровь продолжала вырываться из раны толчками, пульсирующими и горячими, заливая их лица, руки, одежду. Она чувствовала, как под её челюстью этот пульс сбивается, замедляется, становится редким и прерывистым. В какой-то момент сопротивление постепенно исчезло. Его тело ещё раз судорожно дёрнулось, словно пытаясь вдохнуть, словно организм отказывался принять неизбежное, а затем окончательно обмякло. Пальцы, впивавшиеся в её плечи, разжались и соскользнули по ткани, оставляя тёмные следы крови. Ветер, налетевший с новой силой, подхватил горячий пар, поднимающийся от их тел, и рассеял его в морозном воздухе. Амано не отпустила захват сразу. Даже когда под её зубами больше не ощущалось биения а тело под ней стало тяжёлым и безвольным, она продолжала удерживать его, будто боялась, что стоит ослабить хватку — и всё начнётся заново. Лишь спустя несколько долгих, вязких мгновений её челюсти медленно разжались. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух резал лёгкие, отдавая вкусом крови и дыма. Силы стремительно уходили, оставляя после себя только усталость и тяжёлую, глухую пустоту. Амано медленно откатилась в сторону, отпуская безжизненное тело, которое осталось лежать на спине с распахнутыми, уже ничего не видящими глазами. Снег под ними успел растаять от горячей крови, превратился в тёмную, вязкую кашу, а затем начал вновь схватываться морозной коркой, будто сама зима стремилась запечатать случившееся тонким, ледяным покровом. Пламя, бушующее внизу, отражалось на обледеневшей черепице тревожными всполохами, и крыша казалась чужой, оторванной от мира площадкой, зависшей между огнём и небом. Амано лежала на боку, ощущая, как холод постепенно пробирается сквозь одежду, сквозь раны, сквозь саму кожу. Металлический привкус крови растекался по языку а дыхание становилось всё более редким и прерывистым. Она с трудом повернула голову. В нескольких шагах стояла Каеде — бледная, неподвижная, с ребёнком на руках. В её глазах застыла растерянность, почти детское непонимание, словно происходящее не могло быть настоящим, словно всё это было дурным сном, который рассеется с первым лучом рассвета. Но кровь на снегу, неподвижность тела у её ног, тяжёлый запах железа и гари в морозном воздухе не оставляли места для иллюзий. Амано хотела что-то сказать — возможно, напомнить о лестнице, о необходимости бежать, о том, что нельзя останавливаться. Губы её едва заметно дрогнули, но слова так и не обрели форму. Грудь приподнялась в последнем усилии, воздух глубоко вошёл внутрь, обжёг израненные лёгкие, и на мгновение показалось, будто она всё же сумеет удержаться. Но выдох вышел медленно, почти беззвучно, растворившись в метели. Вместе с этим тихим, едва уловимым движением оборвалась ещё одна жизнь, оставив на крыше только ветер, снег и глухое эхо пылающей деревни.