Эпоха Пустоши

Каеде не сразу поняла, что всё кончено. Она продолжала смотреть на Амано, ожидая, что та вот-вот пошевелится, поднимется, снова станет той несгибаемой женщиной, которая только что в одиночку одолела вооружённого шиноби. Ветер безжалостно трепал распущенные пряди её волос, снежные хлопья ложились на лицо женщины, медленно таяли от остаточного тепла кожи и тут же застывали тонкой прозрачной коркой, но это тепло стремительно уходило. Именно эта пугающая неподвижность, эта окончательная тишина тела оказалась страшнее самого боя. — Амано… — её голос дрогнул и растворился в метели. Она шагнула вперёд, не ощущая под собой твёрдости камня, и колени подогнулись так внезапно, что Каеде почти упала рядом с телом, удержав равновесие лишь инстинктивно, не отдавая себе отчёта в движении. Каеде медленно опустилась на снег, не замечая ни холода, ни ноющей боли от порезов, ни липкой влаги собственной крови, и осторожно коснулась пальцами щеки Амано, словно надеялась, что прикосновение вернёт утраченное тепло, восстановит нарушенный порядок вещей. Кожа уже начинала остывать. В этот момент реальность не обрушилась на неё криком или слезами, она вошла внутрь тихо и неотвратимо, как зимний холод, проникающий сквозь одежду и кожу, достигающий самого сердца. За одну ночь она лишилась матери, лишилась тёти, лишилась той невидимой опоры, на которой держалась её жизнь, и теперь стояла на крыше пылающего госпиталя среди снега и крови, окружённая войной, которая не делала различий между шиноби и женщиной с новорождённым ребёнком. Взрывы внизу становились ближе, огонь разгорался ярче, багровые отсветы ложились на крыши соседних зданий, превращая снег в тускло-красную поверхность. В этих вспышках можно было различить силуэты сражающихся шиноби, пересекающихся в воздухе, исчезающих в дыму, вновь возникающих среди пепла и искр. Звуки стали гуще, металл сталкивался с металлом, трещали балки, рушились стены, и Коноха, укрытая ещё час назад спокойным зимним снегом, теперь казалась живым существом, охваченным агонией. Каеде не проронила ни капли слёз. В нутри неё росла и ширилась иная тяжесть — медленная, стынущая пустота, расползающаяся внутри подобно морозу, который незаметно проникает сквозь стены и выстужает дом изнутри. Там, где ещё недавно жило ощущение защищённости и родства, теперь было гулкое, безответное пространство. Ей хотелось тепла, тихого человеческого прикосновения, которое возвращает ощущение почвы под ногами и напоминает, что ты не одна среди хаоса. Малыш на её руках тихо всхлипывал, его дыхание было частым и неровным. Это живое, тёплое движение под её ладонью болезненно контрастировало с остывающим телом у ног. Каеде прижала сына крепче, пытаясь укрыть его от ветра собственным телом. Вдруг, сквозь шум пожаров, до неё донёсся иной шум. Он родился где-то в глубине третьего этажа, под крышей, на которой она стояла, и постепенно набирал отчётливость. Шаги были быстрые и тяжёлые, отдающиеся эхом в пустых пролётах. В них слышалась раздражённая поспешность. Каеде невольно напряглась, а её слух обострился до болезненной ясности. Её пальцы поднялись к лицу ребёнка, и едва заметным движением, она прикрыла его рот ладонью, стараясь не причинить боли, но приглушить плач который мог стать смертельным. Она склонила голову, почти прижимаясь щекой к макушке сына, затаила дыхание и вслушалась. Шаги становились ближе. Вскоре к ним добавился голос надломленный злостью. — Райген! — прорезал воздух голос. — Райген, где ты? Мы уходим! Эти слова несли в себе, скорее, нетерпение и досаду, а не тревогу за товарища. Миссия была нарушена, порядок — сорван, и тот, кто кричал, злился на задержку. Каеде ясно ощутила, как смысл этих выкриков впивается в неё холоднее ветра: отряд отступал, но кто-то судя по всему отсутствовал, кто-то не вернулся. Этот «кто-то» лежал сейчас на крыше, в нескольких шагах от неё, с разорванным горлом и остекленевшим взглядом. И если они в своих поисках поднимутся выше, то найдут следы — кровь, тело, её саму. Мысли начали двигаться быстрее, чем дыхание. Перед внутренним взором вспыхивали картины возможного исхода — плен, допрос, пытки, издевательства, безмолвный бросок куная в детское тело, которое даже не успело узнать имён своих родителей. Паника подступила внезапно, сдавив горло, сковав мышцы, превратив кровь в ледяную воду. Её взгляд метнулся по крыше, цепляясь за каждый выступ, за каждую тень, но открытая поверхность не оставляла ни укрытия, ни надежды раствориться в ночи. Отчаяние толкнуло её к краю, к идее побега, к отчаянному прыжку на соседнее здание с помощью чакры, но едва она попыталась выпрямиться, тело ответило жестокой правдой: боль, накопленная за эту ночь, вспыхнула разом, словно внутри неё разорвалась невидимая печать. Порезы от осколков, растянутая спина, потеря крови — всё сошлось в одном ударе. Ноги подломились, и она с трудом удержала ребёнка, опускаясь на колени, едва не коснувшись лбом холодного камня. Мир качнулся и на мгновение сузился до тяжёлого, хриплого дыхания, рвущегося из её груди. Свободной ладонью она упёрлась в обледеневшую кладку, ощущая, как шероховатый камень впивается в кожу, оставляя холодные, беспощадные отпечатки. Плечи дрожали не только от ветра — всё её тело отзывалось на боль глухими толчками. В этой позе — на коленях, с ребёнком, прижатым к груди, — она вдруг почувствовала, насколько хрупка и уязвима стала её жизнь, насколько тонкой нитью она висит над пропастью. Слёзы, до этого упрямо не приходившие, медленно наполнили глаза и потекли по щекам, горячими дорожками пересекавшими холодную кожу. Они не сопровождались рыданиями — лишь тихим, неровным вдохом. Где-то совсем близко скрипнула дверь. Шаги, тяжёлые и нетерпеливые, эхом отозвались в лестничном пролёте. Голос снова выкрикнул имя, на этот раз раздражённее. Каеде ясно представила, как незнакомый шиноби поднимается по ступеням, скользя взглядом по следам крови, по обломкам, по открытой двери на крышу. Её сердце забилось быстрее, но паника уже не парализовала так, как секунду назад. Вдруг, плач ребёнка прорезал ночь с новой силой — не жалобно, а требовательно, как удар колокола. Этот крик словно прошёл сквозь её страх и разорвал его, оставив внутри чистую, болезненно ясную мысль. Она опустила взгляд на маленькое лицо, на дрожащие губы, на крошечные пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань её одежды. Под ладонью ощущалось его горячее, беспокойное сердцебиение и проходящая по всему маленькому телу дрож от холода и напряжения её собственного тела. Внутри неё что-то сместилось. Образы прошедших минут вспыхнули перед внутренним взором словно чёткие, выжженные огнём картины: Амано, с клинком в теле, не отступающая ни на шаг; мать, сидящая у стены с кровью на губах, но говорящая твёрдо и спокойно. Ни одна из них не позволила страху стать хозяином последнего мгновения. Они сделали выбор — ради жизни, которую нужно было сохранить любой ценой. Шаги внизу стали отчётливее. Каменные ступени отзывались глухими ударами. Ветер на крыше завыл сильнее, закручивая снежную пыль. Но отныне в этом свисте больше не было ничего парализующего — он лишь обострял слух и зрение, делая мир резче, контрастнее. Страх не исчез, но сжался до тугой, натянутой струны где-то глубоко внутри, перестав управлять её телом и превратившись в источник сосредоточенности. Каеде подняла взгляд и увидела кунай, всё ещё торчащий из груди родной тётушки. Плавно подавшись вперёд, девушка протянула руку к оружию и на мгновение замерла, словно мысленно прося прощения у той, чья кровь уже стыла на снегу. Затем пальцы сомкнулись на рукояти. С влажным, тяжёлым звуком она выдернула клинок, чувствуя, как тёплая кровь ещё раз коснулась её ладони. Каеде медленно поднялась. Боль отозвалась сразу — острым уколом в боку, тянущей тяжестью в спине, слабостью в ногах, — но теперь это было не препятствием, а напоминанием о том, что она ещё жива. Крепче прижав ребёнка к груди, она подняла подбородок и отступила от тел, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на крови, уже начинавшей схватываться ледяной коркой. Снег под её ногами тихо поскрипывал, ветер рвал края халата, обнажая изрезанные осколками участки кожи, но она больше не замечала ни холода, ни боли. Подойдя к самому краю крыши, Каеде остановилась, выпрямившись настолько, насколько позволяли силы, и замерла в ожидании. Из разпахнутой двери ведущей на крышу, на пороге внезапно появился силуэт — высокий, широкоплечий, с чётко очерченными линиями защитного жилета. Его взгляд быстро скользнул по крыше, отмечая детали: два тела, тёмные пятна крови, фигуру женщины у края. Он замер всего на секунду — ровно столько, сколько требуется опытному шиноби, чтобы оценить угрозу. Враг не увидел в Каеде равного противника, лишь выжившую, удерживающую ребёнка и оружие. Шиноби двинулся вперёд, сохраняя дистанцию, и, приблизившись к телу товарища на несколько шагов, остановился. С расстояния в несколько метров он уже понял, что тот мёртв, но всё же подошёл ближе и опустился на одно колено, не выпуская Каеде из поля зрения. Его рука скользнула по одежде погибшего, пальцы нащупали рваную рану на шее, и на мгновение в его движении возникла короткая пауза. Затем, пальцы скользнули дальше, проверяя глубину и направление раны, будто он пытался восстановить картину произошедшего по одному лишь касанию. Кровь, уже остывающая, густо запеклась в складках ткани, но рваный след зиявший на шее, был слишком неровный, слишком грубый для обычного удара клинком. Он перевёл взгляд на тело Амано. Кровь у её рта, на подбородке, на груди не была случайной. Она говорила о жестокой борьбе, в которой не было места холодному расчёту — только воле и ярости. Его взгляд скользнул ещё дальше — к женщине у края крыши, и к ребёнку, которого она держала на руках. На мгновение он задержался на их фигурах. Картина сложилась окончательно. Когда он поднялся, его движения утратили прежнюю сдержанность. Плечи напряглись, подбородок чуть опустился, челюсть заметно напряглась, а глаза, до того лишь оценивающие, теперь остановились на Каеде с иным выражением. Не говоря ни слова, он резким движением выхватил из подсумка два сюрикена и метнул их без предупреждения, вкладывая в бросок всю силу. Сюрикены рассекли воздух с резким, сухим свистом. Каеде сразу их заметила, но знала что уклониться не сможет. Тело было слишком ослаблено, чакры оставалось слишком мало. В эту долю секунды она сделала единственный возможный выбор — развернулась спиной к летящему оружию, закрывая собой Акаму, и стиснула зубы. Металл вошёл в плоть с тупым, влажным звуком. Один сюрикен рассёк плечо, другой — глубоко вонзился в бок, разрывая мышцу. Боль вспыхнула ослепляющей вспышкой, заставив её рухнуть на колени. Воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным стоном, но она не позволила себе упасть лицом вниз. Сквозь пелену боли Каеде быстро, почти механически, опустила ребёнка на край крыши, где черепица образовывала небольшое углубление, защищённое от ветра, и развернулась к противнику. Противник уже сокращал дистанцию. Катана блеснула в его руке, когда он, не дожидаясь исхода броска, легко и быстро рванулся вперёд, намереваясь закончить схватку одним ударом. Каеде, чувствуя, как кровь стекает по боку а под одеждой становится липко и горячо, подняла руку с кунаем. Вычислив направление его движения, девушка метнула оружие, не медля ни мгновения. В ту же секунду её пальцы начали складывать печати, концентрируя в теле последние крохи чакры. Кунай устремился к нему по прямой, почти беззвучной дуге, и враг среагировал мгновенно. Он не стал отбивать его клинком — вместо этого резко оттолкнулся от крыши и подпрыгнул, позволяя оружию пролететь под собой. На краткий миг его силуэт завис в воздухе и эта доля секунды стала для Каеде единственным подарком судьбы за всю ночь. Её пальцы сомкнулись в последней печати. Она глубоко вдохнула, ощущая, как грудь отзывается болью, как холодный воздух, проходя сквозь лёгкие, обжигает изнутри, и выдохнула. Из её рта вырвался поток пламени, который за долю мгновения сжался в плотный огненный шар. Он не был велик — не такой, каким должен быть у сильной куноичи в расцвете сил, — но Каеде вложила в него всё, что у неё осталось. Последние крупицы чакры, последние силы, последняя воля. Шар врезался в зависшего в воздухе противника прежде, чем тот успел изменить траекторию. Пламя охватило его фигуру, вспыхнув ярким, ослепляющим светом, и отбросило назад на несколько метров. Он рухнул на крышу, перекатившись по черепице, а снег вокруг мгновенно зашипел, превращаясь в пар. Техника была слабой — недостаточной, чтобы убить, — но её хватило, чтобы обжечь кожу, изуродовать лицо и нарушить его равновесие. Крик, вырвавшийся из его горла, был уже не холодным и не сдержанным, а яростным, полным боли и унижения. Пламя погасло так же быстро, как и вспыхнуло, оставив после себя резкий запах горелой ткани и плоти. Его кожа вздулась волдырями, одежда обуглилась, обнажив израненое тело, а лицо исказилось до неузнаваемости — одна сторона почернела, ресницы сгорели, бровь исчезла, открывая воспалённую, багровую плоть. Каеде в тот же миг обессиленно опустилась на колени. Мир вокруг начал плыть, чакры совсем не осталось. Грудь тяжело поднималась и опускалась, кровь продолжала стекать из ран, капая на камень тёмными, вязкими пятнами. Руки дрожали, но она не позволяла себе опустить взгляд. Девушка продолжала смотреть на врага удерживая его в поле зрения. Её зрачки расширились когда сквозь дым и обжигающий ветер она увидела, как враг, несмотря на ожоги, несмотря на то, что кожа на руках облезла и местами почернела, начал подниматься. Сначала — на одно колено. Его дыхание было тяжёлым, сиплым, но в глазах сверкнула свирепая жестокость. Он сжал зубы так, что по обожжённым губам выступила кровь, и, игнорируя треск собственной плоти, начал складывать печати. Пальцы его двигались с усилием — кожа на них лопалась, сочилась сукровицей, но движения оставались точными, отточенными годами тренировок. С каждой новой печатью воздух вокруг него становился влажнее. Сначала это было едва заметное мерцание, тонкая пелена тумана, затем из воздуха проступили капли, вытягиваясь в нити, сплетаясь в плотные потоки. Вода закружилась вокруг его тела, образуя вращающуюся спираль, в которой отражались отблески огня и алое сияние крови. Спираль ускорялась. Потоки набирали плотность и силу, срывая с крыши снег и мелкие обломки черепицы. Вода вращалась с нарастающим гулом, дробясь по краям на тончайшие волны, острые и вытянутые, словно прозрачные клинки. Его правая рука вытянулась вперёд, ладонь направилась прямо на неё, и в глазах вспыхнуло безумное удовлетворение человека, который уверен в исходе. — Сдохни! — выкрикнул он, и голос его сорвался, хриплый, обожжённый, но полный неукротимой ярости. В следующий миг спираль разорвалась. Вода рванулась вперёд стремительным, плотным потоком, разбиваясь в полёте на десятки режущих волн. Они мчались к Каеде с пугающей скоростью, сверкая холодным блеском. У неё не осталось ни чакры, ни сил, чтобы уклониться. Девушка лишь обессиленно подняла руки, закрывая лицо и грудь, и сжала зубы, принимая удар. Первая волна рассекла кожу, как тонкий, идеально заточенный клинок. Вторая — глубже, прорываясь сквозь мышцы. Третья ударила в бок, отозвавшись тупым, выворачивающим спазмом. Каждая из них оставляла после себя длинные, кровавые разрезы, из которых мгновенно хлынула тёплая кровь, окрашивая снег под её коленями. Она выдержала одну, затем вторую, затем ещё — тело содрогалось, но она не закричала. Лишь тихий, сдавленный стон сорвался с губ, когда пятая волна прошла по её рукам, обнажая до белизны кости под разорванной плотью. — Живучая тварь… — прошипел он, видя, что она всё ещё в сознании. Её противник не собирался останавливаться. Сквозь боль он заставил себя подняться полностью, опираясь на одну ногу, затем выпрямился, стиснув обожжённые зубы. Он хотел завершить начатое самостоятельно, хотел увидеть, как она падает. Потому, собрав остатки сил рванулся вперёд, сокращая расстояние с яростной решимостью. Расстояние между ними исчезло за считаные мгновения. Его шаги были тяжёлыми, неровными из-за ожогов и потери крови, но в них всё ещё ощущалась смертоносная целеустремлённость. Подойдя вплотную, он не замедлился ни на миг — клинок стремительным движением рассёк воздух, и с глухим, плотным звуком вошёл в её грудь. Удар был нанесён безошибочно — в самое сердце. Сталь раздвинула плоть, коснулась кости, и тёплая кровь хлынула наружу, мгновенно пропитывая ткань и стекая по лезвию на его руку. Каеде вздрогнула всем телом, но не вскрикнула. Боль была такой, что мир на мгновение побелел. Она ощутила, как клинок медленно выходит обратно, как разрываются ткани, и как холодный воздух касается открытой раны. Но убийца не собирался останавливаться. Сделав шаг назад, он перехватил рукоять обеими руками, поднял меч высоко над головой, меняя стойку для завершающего удара. Намереваясь отсечь молодой матери голову, одним мощным, неотвратимым движением, его руки с силой опустились вниз. Клинок описал широкую дугу, рассекая воздух. Каеде обессиленно закрыла глаза, позволяя телу замереть в том положении, в котором оно уже не могло ни защищаться, ни отступать. В груди глухо пульсировала боль, кровь тёплыми толчками покидала рану, но внутри стало неожиданно тихо. Она приняла неизбежность. Если это конец, значит, таков был её предел. Её пальцы лишь чуть сильнее сжались, будто в последнем, невидимом жесте она всё ещё удерживала сына в мыслях. Но удара не последовало. Вместо резкого рассечения плоти она услышала звонкий, чистый удар металла о металл — звук, который вспыхнул в ночи, как искра. Он был настолько близок, что отозвался дрожью в её теле. Каеде распахнула глаза и увидела, как лезвие врага, уже почти коснувшееся её шеи, застыло в нескольких сантиметрах, остановленное другой сталью. Между ней и смертью возникла фигура, укутанная тёмным плащом, который трепал ветер. Она не видела лица, лишь широкие плечи и напряжённую линию руки, удерживающей клинок. Пространство между клинками искрило от трения, от силы столкновения, а этот тонкий зазор — всего несколько сантиметров — вдруг стал границей между жизнью и смертью. Каеде ощутила, как её дыхание возвращается и впервые за эту ночь она ощутила осторожное присутствие хрупкой надежды. Неизвестный не произнёс ни слова. Он не дал врагу ни мгновения на осознание случившегося. Используя инерцию столкнувшихся клинков, он резко шагнул вперёд, толкая противника корпусом и плечом, сбивая его центр тяжести. Движение было коротким, рефлекторным, но оно заставило вражеского шиноби пошатнуться. Затем, он плавно развернул корпус. Его нога описала широкую дугу, прежде чем с сокрушительной точностью врезаться в бок противника. Удар пришёлся по печени. Чакра, вложенная в движение, вспыхнула кратким, плотным импульсом, усиливая разрушительную силу. Каеде услышала глухой, сдавленный звук. Противника отбросило назад на несколько метров. Его тело, изуродованное ожогами, тяжело ударилось о крышу, заскользило по обледеневшей черепице, и катана выпала из его руки, со звоном прокатившись в сторону. Он перевернулся на живот, судорожно пытаясь приподняться. Каеде, всё ещё стоя на коленях, наблюдала сквозь пелену боли, как чёрная фигура в плаще уже двигается вперёд. Вражеский шиноби, задыхаясь от боли, всё же сумел дотянуться до своего оружия. Его обожжённая рука, покрытая лопнувшей кожей и волдырями, сомкнулась на рукояти катаны. Он попытался приподняться, напрягая мышцы, дрожащие от шока и потери крови, но чёрная тень оказалась быстрее. Катана незнакомца опустилась вниз стремительным, точным движением. Сталь рассекла ткань, кожу и сухожилия, дробя кость с коротким, хрустящим звуком. Кисть, ещё мгновение назад сжимавшая рукоять, отделилась от руки и упала на крышу, скользнув по черепице, оставляя за собой густую тёмную дугу. Крик боли не успел вырваться полностью — его заглушил новый удар. Неизвестный шагнул вперёд и нанёс мощный удар ногой в бок. Тело врага перевернулось на спину. Он тяжело рухнул, пытаясь вдохнуть, но воздух выходил из него лишь сдавленными, сиплыми толчками. И прежде чем он успел осознать, что происходит, чёрная фигура уже нависла над ним, заслоняя огненные отблески и снежную высь. Острие катаны опустилось без колебаний. Клинок вошёл под углом, и остриё одним расчётливым вектором пронзило гортань, перерезая голос, а затем рассекло артерию, скрытую под обожжённой кожей. Удар был поставлен безупречно. Металл прошёл глубоко, до упора, и на долю секунды время словно застыло в этом точном пересечении стали и плоти. Глаза врага расширились от внезапного осознания. Его губы раскрылись в попытке вдохнуть, но вместо крика из горла вырвался влажный, прерывистый звук. Воздух, проходя через разорванную гортань, превращался в хрипящее бульканье, смешиваясь с кровью, которая толчками вырывалась из рассечённой артерии. Каждый новый вдох становился короче предыдущего, судорожнее, отчаяннее. Организм отказывался принимать разрыв с жизнью. Он попытался поднять руку — ту, что ещё оставалась. Пальцы беспомощно скользнули по шее, по горячей, стремительно убывающей крови. Тело дёрнулось раз, затем второй, мышцы сократились в болезненной, неконтролируемой конвульсии. Пятки царапнули черепицу, плечи приподнялись, но звуки в его груди становились всё тише, всё более разорванными, пока не перешли в едва слышный сип. После нескольких коротких, беспорядочных судорог тело обмякло. Пальцы разжались, взгляд остекленел, а кровь, больше не подгоняемая пульсом, медленно растекалась по крыше, густая и тёмная. Неизвестный удерживал клинок ещё мгновение, словно убеждаясь в окончательности исхода, и лишь затем плавно извлёк сталь. Под ним осталось неподвижное тело — пустая оболочка, из которой только что ушла жизнь. Каеде наблюдала за происходящим сквозь туман, застилавший сознание. Когда её разум окончательно принял реальность — когда она убедилась, что последняя угроза устранена, что враг больше не поднимется, — напряжение, удерживавшее её тело на грани, внезапно исчезло. Шок прошёл, и на его место обрушилась всепоглощающая усталость. Силы покинули её так стремительно, что она не удержалась на коленях и повалилась на спину, ощущая, как холодный камень принимает её тело в свои обьятия. Перед её глазами раскинулось ночное небо — бездонное, чистое, усыпанное россыпью звёзд, холодных и равнодушных к происходящему внизу. Снег кружился в вышине, но между его редкими просветами проступала космическая глубина, спокойная и неизменная. В безмолвном пространстве она вдруг увидела, как тонкая, светлая черта прорезала небосвод — падающая звезда скользнула по тьме и исчезла за горизонтом. Каеде никогда не была склонна к суевериям, но в эту ночь позволила себе слабость — она беззвучно попросила лишь об одном: чтобы мир, каким бы жестоким он ни был, всегда защищал её сына от той тьмы, что поглотила её саму. Пока её взгляд медленно блуждал по звёздной выси, её спаситель подошёл к телам, лежавшим у центра крыши. Когда он остановился у тела Амано, в его движении возникла едва уловимая пауза. Он не произнёс ни слова, не склонил головы, не выдал ни единого жеста, который можно было бы назвать эмоцией, — но в том, как задержался его взгляд на её лице, на мгновение проступило нечто иное. Будто черты погибшей отозвались в памяти, словно из далёкого, не названного прошлого. Эта тень узнавания исчезла так же быстро, как появилась, оставив за собой лишь плотную, непроницаемую тишину. Тем временем Каеде, с усилием, которое граничило с невозможным, перевернулась на бок. В двух метрах от неё, у самого края крыши, лежал маленький и неподвижный свёрток. Она поползла к нему, оставляя за собой тёмный след, который снег уже начинал впитывать и приглушать. Когда её пальцы наконец коснулись ткани, девушка ощутила слабое тепло. Каеде подтянула ребёнка к себе и прижала к груди, чувствуя, как кровь с её ран, медленно стекая по руке, капнула на край свёртка, оставив тёмное пятно, затем ещё одна капля коснулась лба ребёнка, растеклась тонкой алой линией по коже. Этот след был страшным и символичным — как печать ночи, которую он пережил. Её взгляд остановился на лице сына — на крошечных ресницах, на приоткрытых губах, на едва заметном движении груди. Она пыталась запомнить каждую черту, словно хотела выжечь этот образ в памяти навсегда. Каеде прижала ребёнка к себе крепче, уткнувшись лицом в его волосы и щёку, ощущая их слабое тепло сквозь собственную холодеющую кожу. Дыхание девушки стало неглубоким, прерывистым. Её кровь смешивалась с чистой кожей младенца, но в сознании девушки это было последним соединением — матери и сына. Неизвестный подошёл ближе, останавливаясь в шаге от неё. Его тень, вытянутая огненным светом пожаров, накрыла Каеде и ребёнка тёмным крылом. Каеде с трудом приподняла голову. Мир расплывался, контуры теряли чёткость, и перед её глазами возникло лишь белое пятно маски с неясным узором, за которым не угадывалось ни возраста, ни выражения, ни взгляда. Она хотела поблагодарить его, но вместо слов из её груди вырвался надломленный кашель. Кровь выступила на губах, медленно стекая по подбородку, оставляя алый след на воротнике её одежды. Понимая, что мгновения тают быстрее, чем падающий снег на её ресницах, Каеде отвела взгляд от тёмной фигуры в плаще и склонилась к сыну. Её губы коснулись виска малыша. Она вдохнула его запах — который показался почти невесомым. — Знай… — её голос сорвался в едва различимый шёпот, — я всегда буду рядом… Её кровь просочилась сквозь ткань свёртка, оставляя на белом алые пятна. Они расплывались неровно, как печать, поставленная самой судьбой, — знак того, что даже уходя, она оставляет на нём часть себя. Собрав последние крохи воли, Каеде всё же заставила себя повернуть голову к стоявшему перед ней человеку. Пространство перед глазами уже расплывалось, свет пожаров превращался в дрожащие пятна, а звёзды над крышей казались далёкими, чужими. Её рука дрогнула. Пальцы, ослабевшие от потери крови, медленно разжались, и она бережно, почти с материнской осторожностью, подтолкнула свёрток вперёд. — Прошу… защитите его… — слова давались с трудом, каждый звук рвался сквозь боль и хрип, — его зовут… Учиха Акама… Имя сорвалось с её губ почти неслышно — тонким, ломким шёпотом. Её грудь медленно опустилась в коротком, прерывистом выдохе, и больше не поднялась. На лице застыло выражение странного, тихого покоя. Холод осторожно коснулся её кожи, снег лёг на ресницы, не встречая сопротивления. Неизвестный некоторое время стоял неподвижно, наблюдая за тем, как жизнь окончательно покинула тело молодой женщины. Затем перевёл взор на окровавленный свёрток. Малыш, который до этого надрывно плакал, внезапно затих. Ребёнок смотрел вверх, мимо чёрной фигуры, мимо дыма и снега — туда, где в разрывах метели мерцали звёзды. Вдруг, без видимой причины, его губы дрогнули, и на лице появилось едва заметное, спокойное подобие улыбки. Словно он чувствовал что-то, недоступное взрослым, а прощание с матерью не было для него разрывом. Неизвестный продолжал наблюдать за ребёнком в молчании. Эта внезапная, почти неестественная тишина после надрывного плача показалась ему странной. Он наклонился и поднял свёрток, поднеся его к уровню своих глаз. Ткань едва слышно зашуршала, снег осыпался с краёв. На мгновение их взгляды встретились. Чёрные глаза мальчика с едва уловимым серым отливом были ясными и неподвижными. Ни тени слёз. Ни испуга. Что-то в этих глазах было неуместным для новорождённого — странная глубина, будто за хрупкой оболочкой уже существовал зачаток воли. Когда за его спиной воздух едва заметно колыхнулся, мужчина всёже отвёл взгляд, вместе с тем отсекая зарождающуюся мысль. На крышу мягко ступила ещё одна фигура, такая же укрытая чёрным плащом, с маской, скрывающей лицо. Опустившись на правое колено, он коснулся крыши ладонью, а вторую руку опёр о согнутую ногу. Голова была склонена, демонстрируя годами отработанную форму подчинения. — Противник отступает, — произнёс он коротко, без лишних интонаций. — Наш отряд уже преследует их. Профиль человека в маске, державшего ребёнка на руках, остался неподвижен. Взгляд был устремлён куда-то за линию пожаров, будто он уже видел исход погони. — Хорошо, — ответил он без каких либо эмоций. — В живых никто не должен остаться. — Да, — так же коротко отозвался прибывший. Он уже собирался исчезнуть — корпус слегка сместился, вес перенёсся на переднюю ногу, готовую к прыжку, — когда сухой, отрезающий голос остановил его. — Стой. — Пауза была короткой, но достаточной. — Возьми его, и следуй за мной. Свёрток был передан без колебаний, будто это был не ребёнок, а часть задания. Ветер сорвал край плаща шиноби в маске, когда он одним резким прыжком пересёк пространство между крышами. Его силуэт, очерченный отблесками огня, на мгновение завис в воздухе, затем мягко коснулся черепицы дома напротив. Подчинённый крепче перехватил ребёнка, поправив ткань, чтобы закрыть его от ветра, и последовал за старшим, не отставая ни на шаг. Их фигуры быстро слились с ночной линией крыш, исчезая среди дыма и снега. Пожары остались позади, гул сражения стал глуше, а снег продолжал падать, стирая следы на черепице. Крыша госпиталя вновь опустела, оставив за собой лишь тишину, тела и белизну, медленно скрывающую кровь под тонким ледяным покровом.