Меж двух миров.

Две недели над императорским дворцом висела тяжелая, удушающая тишина. Аромат горьких лекарственных трав пропитал шелковые занавеси покоев принца, а лучшие лекари империи, сменяя друг друга, шепотом спорили о том, хватит ли у юного принца сил удержать ускользающую душу. Император, чье слово было законом для миллионов, сейчас выглядел сломленным человеком. Он не отходил от постели сына, сжимая его бледную, исхудавшую руку. По ночам, когда дворец погружался во мрак, он жег благовония перед портретом своей первой жены. — Прости меня... — шептал он, и слезы правителя падали на золотое шитье. — Я не уберег нашу жемчужину. Я позволил Тьме войти в наш дом. На исходе четырнадцатого дня Шэнь Яо открыл глаза. Свет свечей заставил его поморщиться, а взгляд, еще туманный от лихорадки, с трудом сфокусировался на лице отца. Мальчик выглядел как призрак — кожа белее фарфора, исхудавшие черты лица. — Отец... — едва слышно прошелестел он. — Простите... Я был слаб. Я не хотел... огорчать вас своими жалобами. Сердце Императора сжалось от боли. Ребенок, едва вернувшийся с того света, извинялся за собственное страдание. — Молчи, Яо-эр, — прервал его отец, и в его голосе прорезалась сталь, предназначенная уже не сыну, а всему миру. — Больше никто и никогда не посмеет коснуться тебя. Клянусь предками. Императрица всё это время томилась в Холодном дворце — месте, где стены плакали от сырости, а роскошь была лишь воспоминанием. Однако жизнь внутри неё была сильнее закона. Ради будущего ребенка Император смягчился: в честь выздоровления наследника был объявлен великий праздник, а супруге позволили вернуться. Условие было одно — публичное покаяние и клятва никогда более не вредить Шэнь Яо. Праздник был ослепительным. Тысячи бумажных фонариков взмыли в небо, подобно огненным птицам. В главном зале, перед лицом придворных, Императрица склонилась в низком поклоне перед маленьким принцем. Её голос был кротким, а слова — полными раскаяния. Она обещала оберегать его как собственного сына. Но Шэнь Яо, глядя на неё, видел не раскаяние, а затаившуюся змею, которая лишь ждет момента, чтобы нанести новый удар. Рассвет следующего дня принес не радость, а леденящий ужас. Тишину утреннего сада прорезал крик служанки. В том самом пруду, где едва не погиб принц, среди прекрасных лотосов, плавало тело. Это был тот самый старый слуга, чей случайный проход по саду подарил Шэнь Яо вторую жизнь. Его глаза были широко открыты, а на бледном лице застыла маска недоумения. Официально объявили — несчастный случай, старик оступился в темноте после праздничного вина. Но Шэнь Яо знал правду. Это было послание. Императрица сдержала клятву не трогать его самого, но она начала вырезать всех, кто был ему дорог или предан. Кровь на воде стала её первым подарком к его выздоровлению. *** Смерть старика-слуги стала последним гвоздем в крышке гроба детской доверчивости Шэнь Яо. Дворец, и без того огромный, превратился для него в лабиринт из теней и сплетен. Принц рос, но вместе с ним росла и его отстраненность. Он стал подобен редкому нефритовому изваянию: безупречно вежлив, но холоден и недосягаем. Он избегал шумных пиров, сторонился новых слуг и предпочитал общество книг и тишину заброшенных беседок, где ветер не мог донести до него звуки новых заговоров. Спустя девять месяцев тишину дворца прорезал крик новорожденного. На свет появилась Шэнь Мо. Император сиял. В маленькой принцессе он видел отражение той красоты, что когда-то пленила его в нынешней Императрице. И действительно, Шэнь Мо росла ослепительным ребенком: кожа белее первого снега, глаза — как два темных омута, в которых тонули сердца придворных. Но вместе с красотой в ней расцветало и нечто иное. Императрица, чей гнев не угас, а лишь спрятался за маской покорности, вложила в дочь всю свою желчь. Каждый вечер, расчесывая золотым гребнем шелковистые волосы дочери, она шептала ей: — Ты — истинное сокровище этой империи, Мо-эр. Твой брат — лишь слабая тень прошлого, досадная ошибка, преграждающая нам путь. Никогда не забывай, кто здесь истинная хозяйка. Шэнь Яо, несмотря на свою нелюдимость, всем сердцем тянулся к сестре. Он хотел верить, что в этой маленькой девочке найдет ту искру семейного тепла, которой его лишили. Однажды он принес ей подарок — искусно вырезанного из сандала соловья, который пел, если подуть в скрытое отверстие. — Мо-эр, посмотри, — тихо сказал он, протягивая игрушку. Его голос, редко звучавший во дворце, дрожал от надежды. — Он будет петь тебе, когда тебе станет грустно. Маленькая Шэнь Мо, которой тогда едва исполнилось пять лет, посмотрела на брата. В её взгляде не было детского любопытства — лишь холодное, отточенное высокомерие матери. Она медленно взяла соловья, повертела его в крошечных пальцах и, не сводя глаз с Шэнь Яо, разжала руку. Деревянная птица с глухим стуком ударилась о мраморный пол и её крыло отлетело в сторону. — Мне не нужны поделки от того, кто боится собственной тени, — бросила она, вздернув подбородок. — И не смей называть меня по имени. Для тебя я — Первая Принцесса. Она развернулась и ушла, шурша тяжелыми шелками платья, оставив Шэнь Яо стоять в пустом коридоре. Он смотрел на сломанную игрушку и понимал: в этом дворце у него больше нет никого, кроме его собственного одиночества. Так они и жили: Принц-призрак, прячущийся в архивах и воспоминаниях, и Принцесса-шип, чья красота с каждым годом становилась всё более опасным оружием в руках её матери. Император видел лишь их внешнее величие, не замечая, как трещина в его семье превращается в бездонную пропасть, готовую поглотить всю империю.