Меж двух миров.

За окном стояли сумерки. Было всего семь вечера, но зима уже плотно окутала город своим холодным саваном и ледяное крошево то и дело билось в стекло, словно просилось погреться. В комнате было тепло, но Шэнь Яо бил крупный озноб. Он метался по смятым простыням, а из его груди вырывались надрывные, захлебывающиеся стоны, больше похожие на беззвучный плач. — Яо-эр! Да проснись же ты, Шэнь Яо! Резкий толчок в плечо вырвал его из бездны. Он распахнул глаза, хватая ртом воздух, словно только что выбрался из-под толщи ледяной воды. Перед ним,в тусклом свете настольной лампы, маячило испуганное лицо сестры. Они были близнецами, и в такие моменты, когда её черты искажала тревога, Шэнь Яо казалось, что он смотрит на собственное отчаяния. Шэнь Ли не говоря ни слова, рванулась вперед и крепко обняла его, прижимая голову брата к своему плечу. Шэнь Яо чувствовал, как её руки дрожат, а от её домашней толстовки пахнет чем-то простым и уютным — ванильным кремом для рук и немного порошком. Этот запах был его единственным якорем в реальности. — Тише, всё хорошо... — шептала она, поглаживая его по всклокоченным волосам. — Снова кошмар? Ты так кричал, Яо, я думала, у тебя сердце от страха остановится. Что тебе снилось на этот раз? Шэнь Яо замер. Образы еще стояли перед глазами: обломки деревянной птицы на холодном мраморе, шуршание тяжелых халатов и ледяной взгляд маленькой девочки, которая в этом сне была его сестрой, но при этом — палачом надежд Яо-эра. — Не знаю, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, надорвано. — Не помню, Ли-эр. Просто... какая-то путаница. Наверное, из-за подготовки к тестам всё в кучу смешалось. Темнота и холод, больше ничего. Дрожь в его теле постепенно утихала, сменяясь привычной, выматывающей тяжестью. Он потер лицо ладонями, стараясь стереть остатки липкого ужаса. — Сделай чаю, а? — попросил он, стараясь не смотреть сестре в глаза. — В горле совсем пересохло. Шэнь Ли нахмурилась и картинно вздохнула, хотя в её взгляде всё еще плескалась неприкрытая тревога. — Ну конечно, я у нас теперь штатный официант, — ворчливо отозвалась она, поднимаясь с кровати и поправляя растрепанные волосы. — Разбуди его, обними, а потом еще и на кухню беги. Семь вечера, а ты уже как выжатый лимон... Ладно, сиди уж, горе луковое. С мятой сделаю, а то у тебя вид такой, будто ты призрака увидел. Как только дверь за ней закрылась, Шэнь Яо мгновенно преобразился. Сонливость и вялость исчезла, уступив место лихорадочной сосредоточенности. Он рывком вытащил из-под стопки конспектов по истории тетрадь в простом черном переплете. Пальцы быстро заскользили по бумаге, фиксируя обрывки сна, пока они не превратились в пыль. «Снова то же место. Дворец. Соловей из сандала. Она сломала его. В её глазах не было жалости, только яд. Смерть слуги была лишь началом. Я теряю её там, веру в людей, и это больнее чем умирать самому. » Он тяжело выдохнул и захлопнул дневник, когда в коридоре послышался приглушенный звон посуды. Тетрадь тут же нырнула на свое место, скрытая за учебником биологии. Дверь приоткрылась и Ли вошла с небольшим разносом. Аромат горячего чая немного разбавил тяжелую атмосферу комнаты. Она поставила разнос на стол, заваленный бумагами, и, вместо того чтобы уйти, присела на край стола, внимательно изучая бледное лицо брата. — Яо, — тихо сказала она, и в её голосе больше не было ворчливости. — Это происходит почти каждую ночь. Ты кричишь, ты плачешь во сне. Послушай... может, нам стоит обратиться к психологу? У маминой подруги есть хороший специалист. Это не стыдно. Тебе нужно выговориться кому-то, кто понимает, как работают такие травмы. Ты ведь явно что-то недоговариваешь. Шэнь Яо взял кружку, чувствуя, как тепло проникает в онемевшие кончики пальцев. Он посмотрел на сестру — на свою Ли-эр, которая была его точной копией и понимала как никто, что уговоры бесполезны. Должна понимать. — Я подумаю об этом, Ли-эр. Правда, — ответил он, выдавив подобие улыбки. — Наверное, ты права, и это просто накопившийся стресс. Он знал, что лжет. Ни один «мозгоправ» в мире не сможет излечить раны души, которая помнит слишком много. Ни один врач не подберет лекарство от боли, которой сотни лет. Он обещал подумать, но в глубине души понимал: свой крест он будет нести сам...