На грани сожжения

      Тео узнал, кто та девочка жарким летом, когда до поступления в Хогвартс оставалось два месяца.              Он присутствовал на очередном приеме. В этот раз, кажется, в честь помолвки двух чистокровных волшебников. И оба выглядели так, словно это было не торжество любви, а финансовая сделка.              Мальчик скользил взглядом по присутствующим, выискав черную копну волос. Иногда он забывался. Так увлекался поисками и так откровенно поглядывал по сторонам, что рука его отца: тяжелая и крепкая, опустилась на его плечо в предупреждении. Пальцы сжались так, что, казалось, маленькие и хрупкие детские косточки затрещат.              Кровь похолодела и Теодор тут же вернул все свое внимание к разговору. Скорчил сосредоточенное лицо и серьезно кивал на очередную фразу про акции-политику-чистоту крови.              Не осмеливался вновь поглядывать по сторонам, от того, что воспоминания о руках отца были ещё слишком яркими. О его ударах: сильных и унизительных. О его пальцах сжимающих палочку, с кончика которой вырывались заклинания, оставляющие боль в теле и шрамы на душе.              Его отец часто использовал магию против него. За растерянность на очередном приеме, за то, что ответил с секундным промедлением.              И с каждым разом в его душе все больше разрасталась ненависть и страх. Он уже не помнил тех времен, когда вместо ненависти было уважение.              Наверное, ещё до смерти матери, он, как Драко, взирал на своего отца как на что-то божественное. Обожал его, был готов целовать землю по которой он ходил и копировал каждое движение, стараясь быть похожим на своего родителя.              Но это было давно. Для одиннадцатилетки пять лет – целая жизнь.              Все теплые чувства ушли, когда он увидел смерть своей матери. Когда увидел отца багровым от ярости. И практически единственное, что он запомнил с той ночи – это льдисто-голубые глаза отца. В них отражалось пламя от камина, они были полны помешательства, неприкрытой ярости, гнева и ненависти.       И Тео был до дрожи рад, что, пусть многие черты – даже кудри достались ему от отца, но глаза были матери. Такие же, как у неё угольно-черные.              В ту ночь поведение отца противоречило всем догмам чистокровных семей, которые ему вбивали в голову. Иногда буквально. Его отец не был сдержанным и благородным, вдумчивым и ответственным. Он напоминал дикое животное. А после был трусом, откупившимся золотом.              Какой была мать, он не помнил. От этого в его памяти, мать осталась той безжизненной, окровавленной фигурой. Сломанной куклой, лежащей на полу.              Вокруг неё была кровь. Густая и темная. Такая же, как у полукровок, магглорожденых и магглов. Она была такой же красной, как у всех.              В детском уме жила мысль, что их кровь действительно особенная. Ведь ему говорили об этом слишком много раз. Думал, что она будет сверкать или же переливаться, как вода озера, когда на неё падают лучи солнца. Что она будет пахнуть золотом.              Но она была точно такой же, как у домового эльфа. Он пролил её, когда отец ударил того по лицу и та потекла ручьем из крючковатого носа и с уха.              Чистая кровь матери пахла так же, как грязная кровь эльфа. Она пахла солью и ржавчиной, как и кровь пса, разодранного заклинанием из-за того, что тот осмелился изгрызть туфли мистера Нотта.              Но его одногодки, казалось, этого ещё не поняли.              Тео стоял рядом с Драко, ведь его отец великодушно позволил ему уйти к другим отпрыскам великих семей. Младший-Малфой воодушевленно рассказывал о павлинах, что бродили по его поместью. Пэнси хлопала глазками, зачарованно вздыхая. Крэб и Гойл что-то мычали, запихивая в рот пирожные, а Блейз выглядел скучающим и от того он больше всех нравился Тео.              Теодор напрягся. Замер, как кошка перед прыжком, когда заметил черные, длинные волосы в толпе. Его взгляд тут же сосредоточился на девочке, которую он приметил в прошлый раз.              Она была все так же кукольно-идеальной. Вежливо улыбалась, пока её мать о чем-то говорила и не лезла в разговоры.              В этот раз на ней было нежно-зеленое платье. Словно она заранее давала всем знать на какой факультет желает попасть. И Тео не сомневался, что она попадет на Слизерин.              Он наблюдал за девочкой. Та уместно кивала, иногда неспешно и сладостно отвечала на вопросы. И лишь на долю секунды, когда никто, как она думала, не видит, награждала окружающий пустым и скачущим взглядом.              Мальчик пол уха слушал, как Драко восторженно распевает о Хогвартве. Тот как-то зачаровано сказал, что в этом году в школу поступил Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил.              Но Тео это не волновало. Его не волновали распри за чистоту крови, Волан-де-Морт, и мальчик переживший его нападение.              – А вон та девочка, в зеленом платье – Ви Самерсет, – Теодор тут же оживился. Прислушался и как пес навострившая уши, – отец сказал, быть с ней вежливым, но не дружить. Она полукровка, – выплюнул с презрением, – её отец маггл. Но её семья очень богата. Её мать, отец так сказал, чувствует, где золото. Так что нужно сохранять нормальные отношения.              – С этой уродиной? – проскулила Пэнси.              Тео тут же ощетинился, бросив на Пэнси холодный взгляд. Видя, как девочка с надеждой смотрит на Малфоя, ожидая, что он согласится с её мнением, закатил глаза. Паркинсон всегда нуждалась в подтверждении, что она самая прекрасная. Но Драко не волновало ни ушибленного эго его подруги, ни внешность Ви.              – А я думаю она симпатичная. Милая такая, – расслабленно протянул Блейз, – наверное, попадет на Когтевран или Пуффендуй.              Тео от этих слов хотелось расхохотаться. Ви Самерсет была истиной слизеринкой.              Она была прекрасна, как змея, греющаяся на солнце. Или же неспешно подкрадывающаяся к жертве, пока её гладкая чешуя сверкает на солнце. Очаровывает невинную жертву своей безмятежностью и неспешностью, своим безразличием. Изящная и ловкая. А после бросается, вонзая ядовитые клыки.              Он уже в её юном личике видел эту беспощадность. И видел, что Ви так же безразличен этот мир и судьба поверженных ею, как хладнокровной, прекрасной рептилии.              Раньше, он всем сердцем надеялся, что попадет на Слизерин из-за того, что отец не примет ничего другого. Если Теодор попадёт на другой факультет, то заклинания, применяемые к нему, станут не только болезненными, но и потенциально смертельными.              Ведь он должен быть идеальным наследником. А такие попадают на Слизерин.              Теперь он начал надеяться, что попадет на змеиным факультет, потому что хотел быть с Ви одном и том же факультете. Мысленно повторял её имя. Перекатывал на языке короткое: «Ви-Ви-Ви». Звонкое, как нота виолончели.              Ему казалось, что наконец-то сможет познать истинную дружбу. Сможет подружиться с ней и ему впервые в жизни не нужно будет сдерживать слова, подбирать правильные выражения и произносить то, что должен. Не нужно будет притворяться кем-то другим.              С трепетом ожидал, как они поступят на один факультет и станут друзьями. Уже представлял, как они смеются над Драко, его компанией и закатывают глаза на глупые фразы и на слова, сказанные без знания значения.              Тогда он ещё не понимал, что завести дружбу не так просто. Все его друзья были ему назначены по праву рождения. И как строить взаимоотношения без указки он не знал.              От того, когда наконец-то стоял в Большом зале, он тешил себя мыслями о том, как подружится с той очаровательной девушкой. Он был заворожённый обстановкой школы, но мастерски не показывающий этого. Не позволял себе озираться с открытым ртом.              Когда началось распределение его позвали раньше, чем Ви, ведь его фамилия стояла выше по списку. Присел на табурет и его ноги не доставали до пола, невинно болтались. На голову водрузили старую, пыльную шляпу и та закрыла глаза, низко опустившись, практически до переносицы.              – Хм, как интересно. Младший-Нотт, – хрипловато и задумчиво заговорила та. Мальчик не вздрогнул, не выдал своей нервозности и испуга из-за внезапного голоса, – я вижу хитрость, самолюбие. Вижу стремление к нарушению правил и идти против системы. В тебе живет бунтарская душа.              Куда бы тебя отправить? Такой умный мальчик, устремляющийся узнать что-то новое. В тебе живет жажда знаний. Может Когтевран?              «Нет, Слизерин», – мысленно ответил.              – Может и Слизерин. Ты наслаждаешься знаниями. Но ещё наслаждаешься тем, что можешь их показать. Хм, куда бы тебя отправить? Ты бы стал отличным ученым. Открыл бы много нового.              «Слизерин», – уверенно вторил.              – Но ты был бы чужим на Когтевране. Непонятым. Решено… Слизерин! – громок объявила шляпа.              Его друзья по назначению захлопали в ладоши, а Теодор пошагал к своему столу.              Уже сидя за ним, под зелеными флагами, наблюдал за дальнейшим распределением. И с каждой минутой все больше и больше нервничал. Его тревожила мысль, что он сделал неправильный выбор. Вдруг Ви распределять на Когтевран? Ведь её цинизм не появился от малого ума.              Тем более, она была полукровкой.              Его мечты о дружбе могли рассыпаться от того, что молил у шляпы Слизерин.              Когда Ви, маленькая, но уверенная, глядящая вперед, села на табурет, его сердце колотилось так громко, что он практически ничего не слышал помимо его сильных ударов и шума крови. Болтовня Малфоя прорывалась короткими урывками.              Шляпа молчала слишком долго, а после громко объявила: «Слизерин!». Ви ловко, с изяществом, спрыгнула с табурета, а ученики её нового факультета зааплодировали. Тео, возможно, хлопал слишком сильно, от чего ладони побаливали. Но за восторгом практически не замечал этого.              И лишь после пришло волнение и неуверенность. Внезапно осознал, что не знает, как завязать дружбу без поощрения родителя. Он боялся показаться чудаком. Боялся, что Ви не увидит того родства между ними, которое чувствовал он.              Девочка сторонилась окружающих, погрузившись в учебу. Её лицо никогда не искажалось искренними, яркими эмоциями. А дни, после недели и месяцы шли. Тео думал, что если подсядет к ней на каком-то уроке то она подумает, что он чудик. Какой-то странный тип. Не лучше Крэба или же Гойла. А представляться, протягивая руку, было слишком поздно.              От того, с высоты прожитых лет, понимал, что выбрал самый неудачный вариант, из-за которого Ви явно решила, что он ненормальный.              Но тогда был уверен, что если будет внимательно глядеть в глаза, своими черными, беспросветными радужками, в которых плескалась усталостью от мира то она поймёт. Почувствует. Так же ощутит это притяжение. Словно они духовные близнецы. Словно их атомы, когда вселенная сжалось до размера песчинки, находились так близко, что вжимались друг в друга. Были так близко, что становились практически одним целым.              Первый и второй курс ему было достаточно этого безмолвного родства. Но на третьем курсе все изменилось. Он молчаливо наблюдать за другими мальчишками и замечал, как те цеплялись взглядом за девушек. Как скользили взглядами по их лицам и телам. Как задирали, «дергали за косички».              Драко стал более терпимым. Немного успокоился. Прекратил цитировать отца через каждое слово, казалось, в нем начала зарождаться личность.              А Ви становилась завораживающе прекрасной. Её волосы были длинными и густыми, отливали дьявольским огнем. Глаза были прекрасны, как бездна.              Она вытянулась, а фигура стала более женственной. Губы начали приобретать мягкость и припухлость.              Тео же не мог отвести от неё взгляда. Глядел завороженно, провожая взглядом. С жадностью вдыхал запах, который окутывал её.              Именно тогда его чувства начали во что-то трансформироваться, искажаться.              Ему было тринадцать, когда ему приснилось, как Ви мягко ему улыбается, как заглядывает в глаза. А у него сбивается дыхание, сердце колотится так сильно, что ощущает это даже кончиками пальцев.              А после он влажно и неловко целовал её губы. Тонкую длинную шею. Как грешники падают на колени перед алтарем, так он приклонялся перед ней, целуя её острые коленки. Поднимает взгляд, заглядывая под короткую юбочку.              Ему приснилось, как стягивает с неё одежду, вдыхая полной грудью запах её кожи. А после, как пес, во время гона, судорожно и быстро, поспешно и неловко, погружается в её тело.              Он проснулся с влажным нижним бельем. Пустым взглядом смотрел в потолок, не способный отдышаться. Грудь быстро вздымалась, а кожа покрылась испариной.              В голове промчалась короткая мысль: «О, вот как». Он прекрасно знал, что произошло – поллюция. Он знал, что когда-то придет их время. Что когда-то его нижнее белье начнет покрываться белесым семенем, свидетельствующем о том, что он становится взрослым.              Но не ожидал, что первая и последующие поллюции, будут сопровождаться опьяняющими снами, где он стискивает тело Ви.              Он был умным парнем и понимал, о чем это свидетельствует. От того его взгляды в сторону Ви, стали более длительными.              Часто Теодор сидел в библиотеке, читая книги, впитывая знания и всем телом ощущал, что она так же как и он, через несколько столов, зачитывается учебниками. И в его душе зарождалась страсть и влюблённость, первая и судорожная. Горячая и пылкая.              Ви казалась одновременно так близко и так далеко. А между ними понимание и вместе с этим безграничное пространство, что их разделяет.              Тео рос и менялся и вместе с тем, его душа все больше и больше окрашивалась цветами мрака. Он смотрел на мир все с большим цинизмом.              Когда приезжал домой там его ждал учитель, поехавший из Франции. У того были такие же холодные глаза, как у его отца. И Нотт разучивал под его руководством проклятия, повторял их, пока те не получались так же свободно, как вдохи.              Изучал их на совестной шкуре. Ощущал, как болезненно скользит по телу круцио. Чувствовал, как очередное проклятие, которое учитель ему демонстрирует, разрезает его плоть.              Он ненавидел каждое мгновение этого, но вместе с тем, был благодарен, что стал на шаг, если не на десяток, выше и сильнее своих одногодок. Теперь он мог сразиться с опытными дуэлянтами.              Был благодарен своему учителю, что из-за него выучил французский. Тот не утруждался вспоминая слова и фразы на английском, говоря на родном языке, ненавязчиво и неспециальное обучая Теодора.              Вместе с болью прививал Нотту изысканные вкусы, рассказывая о родине, искусстве и кулинарии.              Но последствием всех этих уроков и пролитой крови стала пустота. Она давно и глубоко поселилась в его душе, но теперь разрасталась в нем все сильнее. Казалось, она поглощала все его чувства. И Тео отчаянно жаждал ощутить хоть что-то.              От того, когда он был на четвертом курсе, он с готовностью бросился во всё, что предлагала ему жизнь.              Его троюродная или четвероюродная кузина, приехала погостить. Именно та, на помолвке которой он увидел Ви во второй раз. Девушка проскользнула в его комнату. Изысканная, печальная, с лукавой улыбкой.              Она была старше его на шесть лет и он видел по блеску в её глазах, что она очарована его внешностью. Её очаровывают его черные глаза. Темные кудри, тело, которое приобретало мужественность. Её очаровывает его неприступность, холодность и отстранённость.              В тот год его уже начали называть «полумертвым». Слышал полушепот об этом.              Кузина опустила мягкую ладонь на его щеку. Её рука была такой маленькой, тоненькой и нежной, словно она не поднимала ничего тяжелее мужского члена.              Девушка нашёптывала, какой он красивый мальчик. А он не сопротивлялся, когда она опьянено целовала его губы, запускала руки под одежду, или когда отчаянно стонала, едва ли не насаживаясь на него.              Тео казалось, что он отдалился от своего тела. Что душа покинула оболочку и наблюдает за происходящим со стороны. Было пусто, но вместе с этим тепло. Он ощущал тепло тела другого человека, как за него отчаянно цепляются, обнимая.              И не мог вспомнить, когда его кто-то обнимал его прежде. Это было одновременно отвратительно и давало что-то. Не понимал что, но что-то. Именно тогда к нему пришло откровение, что существуют вещи, которые могут заглушить это пустоту. Заставить его что-то чувствовать.              Вначале испытал тепло чужого тела, после сигареты, которые обжигали легкие и гортань, после алкоголь и вещества. Позволял себе чувствовать. Наконец-то позволил себе выпустить ярость, которая, оказывается копилась в нем.              Ослаблял поводок, на котором неосознанно держал себя, и злость вырвалась наружу. И это приносило облегчение. Боль от чужих ударов и кайф от того, что гнев врывается с него ударами, причиняя кому-то боль. Кости хрустят под кулаками, кровь льется из разбитых носов.              Но когда он позволил себе чувствовать, когда прекратил запирать свои чувства внутри, его влюблённость в Ви прекратила быть просто поллюцией. Он физически не мог отвести от неё взгляда. А если пытался быть ближе к ней, сказать хоть слово – становился нелепо неловким.              Забавно, что тот, кого он когда-то презирал – Драко Малфой, заметил это. Где-то на пол пути, незаметно для Тео, тот стал действительно другом.              Малфой долго смотрел на Нотта, затягивающегося сигаретой и выдыхающего сизый дым. А после взял из его пачки одну сигарету и поджог. Скривился от горечи и гари на кончике языка и жара в горле, как высокомерный, чопорный аристократ. А после негромко и важно сказал:              – Если не начнешь действовать, начнет действовать кто-то другой.              – Завались, – бросил в ответ, – ты нихера не знаешь.              – Я знаю, что ты больной на голову, – вдумчиво сказал Драко, покрутив меж пальцев сигарету, – ты не можешь просто наблюдать издалека. Ты сорвешься и либо подожжёшь себя, либо весь ебаный мир.              Тео проглотил фразу, что весь мир и так горит. Что мир – это адское пламя, сжигающего каждого.              То ли слова Драко стали катализатором, то ли он пришел к окончательной точке. Но наконец-то потянулся к Ви, вышел на её орбиту, прекратив просто крутиться рядом, в надежде, что она ощутит то же, что и он.              Но в своих метаниях, он опустил момент, когда она так же, как и он, пришла к попыткам заполнить чем-то оглушающую, всепоглощающую пустоту. Он заглушал это веществами и девушками, которые надеялись на его любовь. Ви пошла другой стезей.              Она влюбилась. Он видел это.              Она тешила себя надеждой, что может жить обычной жизнью. Тешила себя мыслью, что ублюдок Уизли когда-то сможет её понять, а его семья её когда-то примет. Закроют глаза на её слизеринский статус и маски, которыми она искусно жонглирует и примеряет.              Теодор начал неспешно прокладывать себе путь в её жизнь. Как хищник выжидал момент, когда их похожесть и безусловное понимание не станет для неё чем-то необходимым. То без чего она не сможет.              Видел, как попытки вписаться туда, где ей не место, постепенно разрушают её. И она все чаще ищет утешение в нем. В том, кто понимает и принимает её безоговорочно. Без слов. Без осуждения. Понимает её боль, горечь и пустоту.              И едва сдерживал себя от того, чтобы разбить лицо Фреду Уизли. Хотел сломать ему руки, которыми, наверняка, касался её. Хотел изрезать лицо. Отрезать член и запихнуть его ему в глотку из-за мысли, что тот наверняка находился внутри тела Ви. В её сути. Что она пустила его в себя. Задыхалась под Уизли, целуя его губы, послушно раздвигая ножки.              Хотел сжечь Фреда Уизли дотла. Пока от его тела не останется горстка пепла. Но старательно и мастерски делала вид, что ему все равно.              Драко наблюдал за ним, видел бурю, мечущую под кожей. И не мог понять, как ему удается её сдерживать. Поражался этому.              Но Те был умным парнем и знал, что Ви не придет к нему, если он просто устранит конкурента. Не та стратегия. Не подходящая. Уничтожить Фреда Уизли, так же эффективно, как пытаться поймать канарейку мышеловкой.              От того терпел, закидываясь веществами и скрипел зубами. Повторял себе, что это того стоит, что ещё немного. И когда-то он расплатится с Уизли. Когда-то тот испытает на себе его ярость. Но пока пытался утешить себя лаской нежных, женских ручек. Представлял черные волосы и такие же черные глаза.              И его терпение окупилось. Вся боль ушла, растворилась, под наплывом экстаза. Под всплеском эндорфинов и дофамина.              Вся ярость и пустота растворились, рассыпались, как песчаный замок, когда началось время прилива. Смылись приходящей волной.               Ви пришла к нему, наконец-то прекратила убегать. Больше не пыталась втиснуться туда, где ей не место.              Её губы были, как катарсис. Поцелуи были настолько опьяняющими, что он не мог остановиться. Привкус крови, боли, нежности и всепоглощающей любви.              Он не мог поврать, что наконец-то это время пришло. Не мог поверить, что она пришла к нему. Что позволила его жадным рукам снимать с неё одежду и разбрасывать её по полу.              Её кожа на вкус была как экстази. Как самый чистый героин. Её глаза были, как дьявольский огонь, что сжигал его до самой сути.              «Моя, моя, моя, – мысленно повторял, цепляясь губами и зубами за молочную кожу, ощущая чистый кайф от каждого её вздоха и стона, – только моя».              Он снял с неё рубашку и лифчик и очаровался её хрупкостью. Тонкими ребрышками, которые виднелись ещё больше, когда она делала резкий, судорожный вдох. Её небольшой грудью, которая идеально помещалась в его руках. Словно она была создана специально для него.              Ощущал, как задняя часть шеи взмокла и волоски прилипли. Как боль разливалась по телу из-за гематом и трещин в костях. Но это было далекое и неважно. Единственное, что его волновало, это сладость кожи Ви. Её задыхающиеся вздохи и её ногти на его коже.              Боль того стоила.              Когда проник в её тело – это ощущалось, как десятки, нет, сотни, оргазмов одновременно.              Её хриплые, откровенные просьбы подождать, были бальзамом, были каторгой.              Теодор хотел находиться в Ви до конца своей жизни. Не отпускать. Продемонстрировать миру, что эта девушка принадлежит ему. Не кому-то другому. Не Фреду Уизли.              «Я не могу без тебя дышать, – мысленно вторил, толкаясь, цепляясь за неё, пока Ви задыхалась под ним, – я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю. Ты наркотик, мучение и освобождение. Прими моё сердце, душу, тело, пустоту, отчаяние и одержимость. Никогда не покидай меня, иначе я сожгу весь мир. И сгорю вместе с ним».