Глава 44
12 июня 2026 г., 23:59
Теодор шел по пустынному, мрачному коридору. Холодный воздух пробирал до косей, забираясь под классическую белую рубашку.
Парень прятал руки в карманах, незаметно сжимая ладони в кулаки.
Прожигал взглядом черных глаз, в которых клубилось дьявольское пламя, затылок впереди идущего отца.
Тот утратил свою стать и возраст. Выглядел восторженным как мальчишка. Настолько радостный, что Теодора подташнивало. Был уверен, что если ещё несколько секунд будет наблюдать за тем, как его отец едва ли не пляшет от безумной радости, так его начнет рвать желчу до тех пор, пока та не разъест пищевод и с него будет выходить лишь густая, темная кровь.
Их путь освещал тусклый свет, а воздух был пропитан запахом пыли и ржавчины. Он мог слышать скрежет цепей и отголоски завываний и стоны загубленных душ.
Запах крови и страданий въедался в вековой камень, оседая на нем, становясь его сутью. Преображаясь навсегда.
Теперь это место было обреченно на века нести бремя страдания и пролитой крови. А так же помнит крики отчаяния и страданий.
Но Теодор не чувствовал страха или горечи, лишь брезгливость и отвращение. Он их безупречно скрывал безразличием. И наблюдал, как темные кудри отца, посеребрённые сединой и прожитыми годами, колышутся при ходьбе. Его черная мантия развевалась у ног как-то торжественно и зловеще.
Его шаги были громки и гулки и уверенны, в отличие от неслышной поступи сына.
Остановились перед непримечательной, небольшой дверью. Та напоминала скрытую дверцу для прислуги. Мужчина несколько долгих секунд смотрел на неё, ожидая, когда Теодор поравняется с ним. А после уставился на парня долгим, обжигающим взглядом светлых глаз. Казалось, старается одним взором испепелить. Но Тео не испытывал того благоговейного ужаса, что прежде. Теперь у него не холодела кровь в жилах от взглядов отца.
– Не смей опозорить меня, – как змея с опасно блестящими, ядовитыми клыками, сказал глава семейства, – ты был рожден для этого момента.
Теодор ничего не ответил. Смотрел на мужчину безразличным, полумертвым взглядом темных глаз – наследством своей матери. Сжимал ладони в кулаки, пряча их в карманах. Но ничего более не выдавало его злости или же презрения.
Его отец ещё несколько секунд испытывающие смотрел на него. А после постучать в дверь с задумчивой внимательностью, выдавая, что стук – это пароль.
Та с протяжным, зловещим скрипом открылась. И перед ними оказалась комната, пропитанная благовониями, кровью и магией. Волшебники темными, зловещими тенями бродили, поглядывали на них из-под капюшонов. Некоторые обжигали внимательными и подозрительными взглядами, некоторые почтительно склоняли головы, узнавая в отце Теодора одного из самых верных, приближенных последователей их лорда.
Тео же на это криво, иронично усмехнулся, уверенно идя за отцом. Ничто в нем и его поступи не выдавало дискомфорта. Словно здесь было его место.
Ощущал на себе взгляды хищников. Казалось, обитатели этого места хотели забраться в его голову, пролезть под кожу и изучить. Поиграть с сокровенным, перебирая и изучая. Облиться его кровью и препарировать каждое его воспоминание и мысль.
В их взглядах, жестах и даже запахе ощущалась жажда. Они напоминали гиен, выискивающих слабость и готовых броситься, если учуют хоть каплю крови.
Но Теодор был нахально уверен в себе. Не отводил безразличного взгляда, если пересекался с обжигающе-горячими точками-глазами, выглядывающими из-под черных капюшонов.
И мужчины, и женины послушно уступали дорогу, тупя взгляды. Признавая его господство. Пока признавая. Пока он не допустит промах, малейшую ошибку. Тогда бросятся на него, разрывая.
Ещё одна дверь с паролем. И за ней люди уже не скрывались за максами и мантиями. Уверенные в своей неуязвимости и в том, что их богатство и власть защитят их. Они уважительно кивали Нотту-старшему и испытывающе-оценивающе глядели на его сына.
Мужчина же опустил тяжелую руку на плечо Теодора. Сжимал пальцы на его коже, заставляя следовать рядом. Ввел его, как заблудшую овцу. И это прикосновение волной отвращения прокатилось по его коже, сути и естеству. Казалось, заставило даже душу содрогнуться в приступе омерзения. Пальцы его отца, чья плоть от плоти он был, напоминали червей на прогнившем до самой сути трупе.
Они остановились под напыщенной, большой, двустворчатой дверью. Та напоминала вход в царские покои. В сами чертоги Аида.
Его отец, казалось, вибрировал от нетерпения и волнения, едва ли не брызгал слюной. Подобный бешеному животному или же псу в гоне. Его тело колотила мелкая дрожь восторга, а глаза сверкали.
Дверь медленно, со скрипом, открылась перед ними. И в нос ударил сладковатый запах гниения.
Нотт-старший рванул вперед, как верующий перед идолом, готовый расцеловать ноги.
– Мой лорд! – нараспев поприветствовал.
Теодор видел лишь затылок своего оцта. Но мог вообразить безумный блеск его светлых глаз и то как его губы подрагивают в одержимой улыбке.
Парень шагнув вперед и дверь за ним захлопнулась. Кожа покрылась мурашками. То ли из-за того, что в комнате было странно прохладно, то ли из-за холода, что клубился внутри его тела. Пустота, поселившаяся в его душе. Поглощающая все хорошее. Как самый успешный дементор, запускала ледяные щупальца под его кожу.
В щель под дверьми незаметно проскользнул паук.
– Мой лорд, я привел своего сына! – торжественно сказал Нотт-старший, а Теодор неспешно и безразлично перевел взгляд на массивное кресло.
Потрескивал огонь в камине. А в темно-бардовом, цвета запекшейся крови, восседала худая, длинная фигура. Она поднялась с грацией змеи, опираясь долговязыми, бледными руками на подлокотники.
У ног, возле кресла, как сломанная кукла, лежало покорёженное тело.
Теодор не видел лица. Смотрел за затылок. Тот был с обнаженной, покрытой корками засохшей крови кожей. Словно с корнями вырвали целые клоки волос. Парень медленно и скучающе перевел взгляд на приближающегося к ним Темного лорда.
Тот неспешно шагал, а его темные одежды развевались вокруг ног. Пламя камина делала кожу ещё бледнее. Она отливала серостью, напоминала папиросную бумагу. То ли кожа глубокого старца, страдающего неизлечимой болезнью, то ли кожа рептилии.
Голубые глаза прожигали и кололи, напоминали иглы.
Подлетел к Теодору и резко остановился в сантиметрах пятидесяти, выдохнув ему в лицо запах праха. Парень скучающе смотрел на тонкое лицо, обтянутое хрупкой кожей.
Отстраненно подумал, что не понимает, от кого воняет гнилью разложения – от трапа на полу или же от этого мужчины. Если можно его так назвать.
«Ты хотел вечной жизни, – иронично думал, глядя на лицо, – но стоило ли оно того? Когда ты даже не человек. Ты разлагающийся труп. Химера. Не больше, чем само воплощение жадности. Трус, который так боялся смерти, что предпочел превратить себя в едва ли что-то живое».
– Твой учитель рассказывал о твоих успехах, – довольно зашипел Волан-де-Морт, глядя в черных глаза, игнорируя Нотта-старшего, – такой способный мальчик. Мальчик, в чьих жилах течет темная магия. Мальчик, способный вытерпеть боль проклятий.
Развернулся и отошел на несколько шагов. Теодор смотрел на обнаженный, серый затылок.
Узловатые пальцы сжали палочку, а после Лорд резко развернулся на пятках. Тонкие губы растянулись в оскале, а холодные глаза сверкнули.
– Круцио! – воскликнул.
Вспышка магии и Теодор отстранённо заметил привычную яркость заклинания и как за секунду до того, как наступает агония по телу пробегает жар. Он слишком хорошо знал это заклинание, ощущал его на себе с самого детства. От того легко его узнал ещё до того, как наступила боль.
Крепко сцепил зубы, опускаясь на одно колено, прежде, чем повалиться на пол. Агония дергала за нервы. Бурлила в венах, разрывала, казалось, каждое сухожилие и мышцу.
Перед глазами стоял белый свет, а в ушах шум. Ощущал, как в боли дергаются мышцы, а с горла вырывается мычание, разбавленное диким, животным рычанием. Тело непроизвольно содрогалось, а ладони сжимались в кулаки до кровавых следов на ладонях, кожи содранной ногтями.
Зубы сомкнулись на языке, не позволяя вырваться позорному крику. В горле забулькала кровь и превозмогая агонию, повернул голову, чтобы кровь свободно стекала по щекам и подбородку. Пачкала темную древесину пола. Не желал захлебнуться собственной кровью, умирая от истязания, насланного этим недочеловеком.
Заклятие исчезло, но тело продолжало содрогаться в коротких, резких приступах боли. Суставы болели, словно хотели выскочить с собственных мест от излишнего напряжения.
Тяжело открыл глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то. Белизна неспешно разбавлялась другими цветами. Все было мутным, нечетким. А шум постепенно превращался в голоса, в слова. Пока далекие, как сквозь воду.
Глубоко, хрипло дышал. Грудная клетка поднималась от жадных глотков воздуха.
– Удивительно, – довольно рокотал Волан-де-Морт, – ты хорошо его воспитал. Не многие могут не закричать. Вытерпеть круцио и сохранить самообладание и здравый ум… Какой способный мальчик. Поднимись.
Теодор медленно, опираясь дорожающей рукой об пол, поднял холодный, полумертвый взгляд. Сплюнул сгусток крови и издал хриплый смешок, когда его отец дернулся в его сторону, желая преподать урок хороших манер.
Негоже перед их Великим лордом показывать такую грубость и не воспитанность.
Но Темный лорд поднял руку, осаждая своего последователя.
– Поднимись, – повторил.
Тео поднялся на дрожащих ногах и вытер губы тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу, пачкая щеки. На секунду в груди зародилось тепло из-за вспышки воспоминания, как его губы были испачканы алым, но не от его крови. А от помады Ви. Та так же пачкала его губы, размазывалась алыми всполохами. Но отдавала не ржавчиной и солью, а сладостью. То ли вкус помады, то ли вкус Ви. То ли вкус любви.
Тёмный Лорд довольно зарокотал, глядя на державшегося парня. Стоял, поставив ноги на ширине плеч, чтобы вновь позорно не упасть перед этими людьми.
– Тебя ждет великое будущее, если не огорчишь меня, – довольно говорило.
– Благодарю, – едва скрывая ноты сарказма, хрипло выдал, глотая кровь.
– Но терпеть боль – это не все, – продолжал мужчина, казалось даже не замечая его слов. Наслаждался звуком собственного голоса и властью, – ты ещё должен доказать свою преданность нашим идеалам. Заведите! – громко оповестил.
Небольшая дверца в задней части комнаты распахнулась и в мрачную комнату, пропахшую кровью и гниением, торжественно вошли два пожирателя смерти. Они тащили под руки девушку. Та не могла стоять на ногах, от чего её волочили по полу. Голова была сломлено опущена, как у куклы с перерезанными нитями. Волосы свисали вперед грязными, сбившимися прядями, закрывая её лицо.
Мужчины отпустили девушку и та бесчувственным мешком повалилась на пол, издав страдальческих, болезненный стон.
Теодор безразлично смотрел.
Девушка медленно поднята голову, волосы все ещё занавешивали её лицо, но сквозь них ярко сверкали зеленные, мутные глаза, покрытые пеленой боли.
Её черты лица были так искажены страданием и пытками, что Теодор едва смог её узнать. Не помнил имени, но смутно помнил, что видел в стенах Хогвартса.
Какая-то девчонка из гриффиндора с громким смехом и яростью в глазах, на год или два младше его. Тогда, целую жизнь назад, яростью. Сейчас не было даже короткой вспышки.
Безразлично смотрел на неё, а та, узнав знакомое лицо, воспылала надеждой. Глаза стали более ясны. Смотрела на Теодора так, словно он был ангелом, спустившимся с небес, чтобы спасти её.
«Ангелов не существует, – безразлично глядя на отчаянную девчушку, думал, – мы все – воплощение порока. Кто-то больше, кто-то меньше. Отличие лишь в том, какого именно. Не бывает бескорыстия. Бескорыстие лишь маска желания получить уважение, любовь и почет».
– Она, – Темный лорд оказался за его спиной. Опустил крепкие, сухие ладони ему на плечи, едва заметно подтолкнул ближе к девушке, заставляя сделать шаг к ней, – грязная, отвратительная предательница крови. Она, вместе со своим, таким же гадким, папашей, распространяла ложь о том, что предать кровь и спариваться с магглами – высшее благо. Уничтожь же эту смуту и грязь. Докажи преданность нашим идеалам.
Теодор не отрывал безэмоционального взгляда от зеленых, отчаянных глаз. Потянулся к палочке и та привычно и холодно легла в его руку.
Ему казалось, что мира не существует. Его не существует. Словно его душа покинула тело и мир лишь декорация. Это происходит не с ним.
Не его губы произносят «Авада кедавра», не с его палочки вырвалась зеленая вспышка, уносящая душу и жизнь прочь с искалеченного тела.
Девушка гулко и тяжело плюхнулась на пол и за секунду до этого в её глазах промелькнула боль предательства. Словно до последнего в её сердце жила надежда, что Теодор станет её спасителем, а не палачом.
Палочка все ещё была подняла, а дыхание спокойно.
С ужасом понял, что не ощущает ничего. Совершенная пустота.
За его спиной Волан-де-Морт довольно загудел, кружась вокруг него, подобный охотничьему псу. Остановился перед парнем, пристально глядя в глаза, сжимая узловатые пальцы на его плечах. Перебирал их, словно играл на фортепиано.
А его ледяные, голубые глаза, впивались в его черные. Мог ощутить, как его магия, грязная и порочная, крадется к его разуму. Дергает, пытается вцепиться, пытается пробраться глубже. Но вновь и вновь напарывается на пустоту, на неприступную стену.
Мужчина мог уловить лишь вспышки, мимолётные эмоции, прорвавшиеся сквозь тяжелые преграды.
Отступил назад, вытаскивая мерзость собственной магии из его разума.
– Хорошо-хорошо, – рокотал, – ты станешь моим доверенным. Дай мне руку.
Теодор послушно и безропотно протянул левую руку, ощущая как ледяные пальцы скользнули по ткани, поднимая рукав его рубашки, обнажая тонкую кожу предплечья.
Острый кончик палочки впился к его кожу, вдавливаясь. А острые глаза вновь поднялись к его глазам.
– Единственное, что предстоит изменить, – губы исказились в кривой, ироничной усмешке, – это отвратительное чувство любви. Даже сквозь твои стены, я ощущаю, что она пылает. Неугодная мне любовь. Ты сам сожжешь её. Эту слабость ты сожжешь вместе с этой ведьмой.
– Мой лорд… – начал Нотт-старший, желая заверить своего господина и бога, что его сын не мог податься такой слабости.
Но тот хмыкнул, вдавливая палочку ещё сильнее в кожу Теодора, а после его вены обожгла боль. Кожа пылала огнем и черные узоры начали вырисовываться, проступая, предрешая будущее.
Тео сцепил зубы, не глядя на свою руку, не желая видеть этого.
Палочка медленно отстранилась, оставляя за собой метку.
– Добро пожаловать, – хищно усмехнувшись, сказал Волан-де-Морт.
Он развернулся на пятках, потеряв интерес к дуэту сына и отца и вновь сел на свое кресло-трон, скрываясь в тени.
Нотт-старший, отвешивая торжественный поклон, шагнул прочь, уводя своего сына за собой.
Они возвращались в абсолютной тишине. Тяжелой и гнетущей. Гордость за своего отпрыска разбавлялась ненавистью и отвращением. Теодор физически мог ощутить, как та бурлила в его отце.
Тот любил лишь себя, своего великого лорда и их общие идеалы.
Саркастично и криво усмехнулся. Спрятал руки в карманах брюк, следуя за отцом по коридорам. Теперь они вышагивали по собственному поместью.
Оно было холодным и мрачным, даже эльфы казались призраками и тенями. Шаги были гулки. Шли, не как обычно в кабинет, а в угнетающие темницы под поместьем.
Остановились в одном из коридоров – Нотт-старший не мог больше терпеть. Ему не хватило терпения, чтобы довести сына до камеры с тяжелыми, металлическими прутьями. Там бы он оставил его до тех пор, пока не был бы уверен, что его воля будет исполнена.
Резко развернулся, направляя на сына палочку.
– Ты посмел опозорить меня перед Темным лордом самым отвратительным способом, – зашипел, – поверить не могу. Наследник Ноттов настолько слаб, что стал жертвой животных инстинктов и эмоций! Любовь! Какой позор! – его лицо скривилось в отвращении. – Мой сын не будет вести себя как животное, жаждущее всунуть свой член в текущую суку.
Теодор иронично изогнул бровь. Хотя внутри разгоралась ярость. Такая же горячая, как пекло вулкана. Представлял, как его отец харкает кровью и умоляет о пощаде лишь из-за того, что он посмел косвенно оскорбить Ви.
– Животные не способны любить. Животные трахаются, а потом загрызают своих партнерш. Как сделал ты, – безразлично сказал, не отрывая взгляда от светлых глаз отца, – жалкий и трусливый. Забил мать своего ребенка, а после скулил и отсыпал деньги.
Лицо мужчины исказилось злостью. Он, казалось, не понимая, что делает, яростно крикнул: «Корицио» и Теодор с хриплым, истеричным смехом, повалился на пол.
– Я заставлю тебя позабыть о дерзости, – шипел мужчина, – от бродячей суки не будет хороших щенков. Ты такой же, как твоя мать. Ты унаследовал её глупость. Но я выбью из тебя это.
– Давай, – сквозь боль и агонию прорычал, глядя в мутное лицо отца, – давай, пока можешь. Потому что я убью тебя. Ты сдохнешь, захлебнувшись кровью.
Когда круцио спало, Теодор остался лежать на пыльном полу заброшенного коридора. Его отец яростно дышал, словно до этого бежал или же яростно махал кулаками. Сквозь шум в ушах, услышал скрежет метала. Несколько раз моргнул, достаточно, чтобы заметить, как кочерга, до этого прислоненная к стене, стремится к нему.
Её удар был обжигающим, но не таким, как проклятие болью. Капилляры лопались, оставаясь пятнами под кожей. Ребро оглушительно хрустнуло, но Теодор это заметил лишь как что-то далекое. Как что-то, что происходит не с ним.
– Смелешься скалиться на меня, щенок? – яростно шипел мужчина. – Ты забудешь о своей дерзости. Забудешь о своей ведьме. Ты принесешь Лорду её голову.
Нотт перевернулся на бок, ощущая, как кровь вновь стекает по губам, пачкая пол.
– Пошел нахер, херов членосос, – со смешком выдал, – пойди вылежи очко своему лорду. Давай. Исполни свое заветное желание, пока не сдох от моей руки.
Его отец издал яростный звук, отбросил кочергу и та ударилась об пол с металлическим звоном. Его голос был пропитан жаждой убийства, когда вновь и вновь восклицал «Круцио». До тех пор, пока Теодор не начал кричать, срывая голос. Пока в горле не начала булькать кровь, а кости трещать.
Обессиленно повалился на пол, тяжело дыша, невидяще глядя в потолок.
Услышал сквозь гул в ушах шаги отца. Он подошел к нему и навис перед его невидящими глазами мутной, темной фигурой.
– Это твой последний шанс. Докажи, что кровь твоей матери не испоганила тебя окончательно. Убей свою суку.
Шаги начали отдаляться. Его отец, полный уверенности в себе, пошел прочь, даже не потрудившись запереть его.
Тео лежал на полу, содрогаясь от вспышек боли, скрипя зубами.
Не был уверен мираж это же или же нет, когда ощутил на своей ладони острые лапки паука, взволнованно карабкающемуся по нему.
Со стоном оперся на грязный пол, переворачиваясь. С хриплый стоном встал на колени, а после поднялся на пошатывающихся ногах. Его повело в сторону и парень привалился на стену, болезненно застонав.
Медленно брел вверх, выбираясь из этих мрачных коридоров, направляясь к камину.
