На грани сожжения

      Над линией горизонта начали появляться первые блики рассвета. По небосводу, подобно акварели, растекались оранжевые цвета.              Теодор стоял у зеркала в полный рост, застегивая последнюю пуговицу свей рубашки. Теперь та была идеально чистой и целой. На ней не было ни единой складки. Как и на брюках. Всего лишь несколько простых заклинаний и он выглядел как аристократ, собравшийся на очередной прием.              Поднял ладони, приглаживая кудри. Привычными движениями наносил по темным завиткам липковатое, прозрачное зелье. Волосы послушно следовали его воле. И это вызывало внутренний протест и тоску – хотелось позволить себя хотя бы эту вольность. Сохранить память о том, как пальцы Ви дергали за пряди, растрепывая их.              Несколько долгих секунд смотрел на себя тяжелым, пустым взглядом черных глаз.              Он выглядел идеально презентабельно. Если не считать разбитых губ и едва заметных следов ногтей на задней части шеи. Над воротом виднелись, от самой линии роста волос и до самых плеч, скрываясь под тканью, следы ногтей Ви. Они были напоминанием о том, как она несдержанно вела ногтями по его коже.              Криво усмехнулся, тихо отходя от зеркала. Перевел взгляд на девушку.              Его сердце сжалось из-за тоски и восхищения. Она была идеальна, как полотно великого художника. От того стоял, глядя и запоминал. Ви, в свете восходящего солнца, абсолютно обнаженная и волосами рассыпавшимися по кровати – выглядела произведением искусства.              Лежала на боку, немного согнув ноги. И в абсолютной тишине комнаты, он мог слышать её спокойное, размеренное дыхание.              Неслышно подошел ближе. С отчаянием глядел на молочно-белую кожу, на которой следами порока виднелись небольшие синяки и отпечатки поцелуев. Его губы осквернили эту божественную невинность, чистоту её кожи.              Она выглядела, как совершенное олицетворение греха.              Теодор неслышно фыркнул. Он был пьян от боли, решимости, недосыпа и страсти. Ему казалось, что наглотался таблеток и теперь видит в фигурах и тенях религиозные символы.              Когда ему было четырнадцать он побывал в Италии. Разглядывал торжественные храмы и священников в черных одеждах.              А так же, именно в этой поездке, впервые попробовал кислоту.              Тео не понял, как там оказался. К нему вернулась капля осознанности лишь когда он уже потерянно сидел в нефе. Глаза широко распахнуты, а расширенные зрачки поглощают радужку. Он, то ли как одухотворенный верующий, то ли как умственно отсталый, смотрел на величественные витражи, росписи и лепнины.              А его мозг дорисовывал и искажал происходящее. Тео мог видеть, как на губах скульптуры ангела медленно появляется дикая, безумная улыбка. Острые клыки показываются из-под губы, а мраморные веки распахиваются.              – Теодор, – шипел ангел, подобно змее. Тело изломлено двигалось, а отросшие опасно-острые когти скрежетали, – иди ко мне, Теодор. Уверовай, Теодор!              Я дам тебе то, что ты заслуживаешь, маленький врунишка. Я вырву и съем твое сердце, глупый мальчик!              Со всех сторон раздалось противное хихиканье и Тео панически заозирался. Скульптуры смотрели на него, дико усмехаясь. Лица на иконах искажались, а по стенам ползли трещины, через которые вырвался жар адского пламени.              – Никто не найдет спасения, – хихикал ангел, щелкая клыками, – не существует никакого спасения.              И пусть эти видения были вызваны выбросом эндорфинов и химией в крови, Теодор нашел это завораживающим. Находил в религиозных видениях что-то очаровательно порочное. И весь следующий год не упускал возможности, под закатывания глаз Драко, бросать притворно верующие фразы.              Торжественно клал руку другу на плечо, заявляя: «Ты грешен, сын мой, покайся же в своем грехе!».              Его кривляния и напыщенная религиозность стала так обсуждаема, что некоторые ученики косились и шептались: «Неужто он и вправду верующий?». Теодор не спешил их переубеждать. И однажды с серьезностью и мрачной решимостью ответил девушке, которая пыталась прижаться к нему и потерять член сквозь штаны: «Блуд – это грех, за который ты будешь гореть в Аду. Я же сохраню свое тело в чистоте и не подамся блуду».              Она была настолько растерянной и шокированной, что замерла, моргая. И все ещё держала ладонь на его члене.              От этих воспоминаний парню хотелось рассмеяться. Особенно сейчас, когда он глядя на Ви, которая всем своим видом олицетворяла этот самых грех.              – За такое я не против гореть в Аду, – усмехаясь, едва слышно шепнул, осторожно убирая темную прядь волос девушки ей за ухо, чтобы запомнить каждую черту и черточку её лица.              Ему пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы убрать руки от Ви. Сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в мягкую кожу, оставляя неровные следы полумесяцы. Кое-где ногти были обломаны и кривые – последствия круцио и того, как он в агонии цеплялся за каменный пол, оставляя борозды.              Развернулся на пятках, уходя прочь из комнаты. Едва слышно закрыл за собой дверь. После себя оставил лишь запах крови и пыли, а так же дневник на подушке.              Знал, что Ви поймет. Догадается сразу же, что эта тетрадь – приглашение в его душу и в самые потаённые уголки его разума. Все его постыдные мысли, все его отчаянные и трусливые поступки и признания.              Дом был тих и пуст, казался покинутым всеми. Местом, где обитают призраки, а не живые люди. Проклятая земля, прекрасная и лишенная жизни.              Не встретил никого на пути к гостиной. А в той не осталось ни следа вчерашнего переполоха. Разбитое стекло убрано, как и пятно огневиски, растёкшееся по ковру. Кресло стояло, казалось, дожидаясь своей хозяйки. Та откинется на мягкую спинку, держа в руке бокал с обжигающим алкоголем, безучастно глядя на извивающее в камине пламя.              Схватил пригоршню пепла, шагая в камин.              Лишь всполох зеленного пламени, доли секунды и уже входит в мрачное поместье. Все в этом строении казалось тяжелым и гнетущим, даже сам воздух не хотел поступать в легкие. Приходилось делать глубокие, судорожные вдохи, чтобы наполнить легкие кислородом.              Тяжело пахло древесиной, воском и ладаном, а так же кровью – этот запах въелся в каждую доску и кирпичик. Все в этом доме несло тяжесть воспоминаний о крови, боли, мучениях и криках.              Когда-то в этих стенах пытали и избивали его отца. А до этого его деда.              Когда-то на этом самом полу остывал труп его матери, лежащий в луже крови. А до этого, наверняка, так же лежала его бабка или прабабка.              Убивать своих неугодных жен в семействе Нотт не было пороком. Едва ли не семейная традиция. Допустимо демонстрировать свое недовольство женщиной кулаками и проклятиями.              Тео опустился в массивное кресло и взмахом палочки, не произнося ни слова, призвал пачку сигарет и зажигалку. Щелкнул ей, а после сделал глубокий вдох дыма. С блаженством прикрыл глаза, развратно простонав. Выпустил сизый дым.              Приоткрыл глаза, лениво наблюдая за тем, как тот поднимается вверх. И запах отчаяния смешался с горечью дыма.              Его цвет был точно таким же, как сероватые проблески цвета в темных глазах Ви. И эта мысль заставила Тео криво усмехнутся.              Поигрывал палочкой, крутя её меж пальцев. Покачивал на кончиках и переворачивал.              Ощутил на себе недовольный взгляд домового эльфа. Тот был едва ли не одурманен величием его отца. С жадностью вслушивался в каждое слово. Если его отец сказал бы ему, что небо зеленое – уверовал бы в это.              Так что если мистер Нотт считает необходимым пытать сына – это правильно.              Эльф бесшумно умчался, чтобы доложить своему хозяину и очередном проступке Тео. С удовольствием и почтением, едва ли не кончая, будет рассказывать о недопустимом поведении парня.              Теодор вновь выдохнул дым, вслушиваясь.              Он не боялся – он как раз этого и желал. Хотел, чтобы этот крошечный, озлобленный приспешник привел его отца.              Не прошло и минуты, как послышались тяжелые и быстрые шаги главы семейства. Спросонья, ведь едва был рассвет, его поступь была ещё более грузной и зловещей.              По ноге Тео, цепляясь за брюки острыми лапками, забрался паук. Тот перетаптывался по бедру парня, как кошка, пытающаяся удобнее умоститься.              Теодор же, все ещё сжимая сигарету меж указательным и средним пальцем, опустил руку к пауку. Ласково погладил по спинке, а после переложил их общего с Ви питомца на кресло.              Напоследок нежно потер подушечкой большего пальца по острой лапке.              И в это же мгновение в гостиную ворвался разгневанный, сонный мужчина. Его волосы не были привычно и идеально уложенными, а одежда слишком небрежная.              Губы яростно поджимались, а ноздри раздувались в тяжелых вдохах. За его ногой топтался домашний эльф, недовольно глядя на Теодора серо-голубыми глазами. Такими светлыми, что казались слепыми.              – Как ты посмел принести в мой дом эту маггловскую дрянь? – зашипел мужчина, бросив взгляд на сигарету, зажатую меж пальцев сына.              Тот скучающе-безразлично глядел на мужчину и сделал ещё одну затяжку, прежде, чем затушить окурок об небольшой столик из красной древесины. И от этого на шее его отца вздулась вена, а кожа покрылась яростными, красными пятнами.              Теодор оттолкнулся от кресла, расслабленно поднимаясь, поигрывая палочкой меж пальцев. Сделал несколько неспешных шагов в сторону отца.              – Я внезапно понял, – безразлично сказал Теодор, глядя на отца, – что если Бог никак не накажет тебя за твои грехи, то я буду твоим Богом и возьму эту ответственность на себя.              – Что ты… – мужчина практически оскалился, сделав шаг к сыну, а его руки неосознанно и привычно потянулись, чтобы схватить палочку или же что-то тяжёлое, что оставит темные кровоподтеки на коже его наследника.              Теодор ловко и мгновенно направил палочку вперед и, не сказав ни слова, взмахнул ей.              Глаза мужчины удивленно распахнулись. Его так поразило, что его сын, который в его представлении всегда должен быть послушным и безропотным, всегда относиться к нему с безграничным уважением и благодарить за пытки и удары, направил на него палочку, что не попытался увернуться.              Его тело охватило заклинание. Оно прокатилось по стареющему телу обжигающим жаром, прежде, чем ухватится за каждое нервное окончание, дёрнуть за каждую вену и сухожилие, вспыхнуть под кожей истинной агонией.              – Господин! – тревожно воскликнул домовой эльф, подбегая к повалившемуся на пол мужчине. Плюхнулся на колени, а руки тревожно взметнулись, словно не знал, что делать.              А после светлые, большие глаза поднялись на парня и в них читалась ярость, вместе с жаждой убийства.              Несколько секунд они смотрели друг на друга, а после Теодор вновь взмахнул палочкой. Маленькое тельце полетело прочь, врезаясь в стену и разбивая в дребезги вазу.              – Злобная тварь, – безразлично бросил.              Его отец метался по полу в боли. Его тело судорожно дергалось, а ногти оставляли борозды на деревянном полу. Он мычал сквозь стиснутые губы. Кожа лба и шее покрылась крупными каплями пота, а глаза были плотно зажмурены.              Теодор безразлично глядел на это.              – Хоть в этом есть твоя заслуга. Твои уроки были очень цены. Спасибо, отец, – саркастично скривился.              Мутные глаза распахнулись, расфокусировано глядели на темную фигуру Тео.              Заклинание спало и мужчина остался лежать на полу безвольной куклой. Быстро дышал, от чего грудная клетка поднималась.              – Наконец-то, – безумно усмехаясь, хрипло прокаркал, – ты стал истинным Ноттом! – лающе засмеялся.              – Если я стал истинным Ноттом, то зачем мне ты? – поинтересовался и вновь взмахнул палочкой.              Его отец выгнулся на полу в агонии, а кости затрещали.              Метался в отчаянной ярости. С его губ вначале срывались лишь короткие стоны. А после, когда пытка длилась уже, казалось, бесконечно, с него вырвался нечеловеческий, дикий вопль полный агонии.              Плечо резко щелкнуло: сустав выскочил со своего места и правая рука повисла безжизненной плетью, словно не принадлежала этому телу.              С губ на подбородок и щеку брызнула кровь, она забулькала в горле, перекрывая приток воздуха.              Теодор в презрении поморщился и носком туфли пихнул щеку отца, поворачивая голову. И кровь свободно потекла на пол, пачкая дорогой, деревянный пол.              Заклинание продолжало судорогой проходится по обессиленному телу, а после Нотт-старший влажно закашлялся. Из его горла вырвался поток желчи вперемешку с кровью. Опорожнял желудок на пол, покрывая древесину, подбородок и собственную рубашку мутной жижей.              – Экспекто Патронум, – шепнул Теодор, взмахнув палочкой.              Перед ним появился светящийся, голубой кот, смотрящий на него умными, осознанными глазами. А после махнув пушистым, длинным хвостом, оттолкнулся лапками от пола и умчался, как искра огня.              Тео смотрел ему вслед, а после неспешно перевёл взгляд на собственного оцта, который безвольно лежал на полу. Испачканный желчью, кровью и рвотой. Тот прожигал его взглядом – то ли из-за пытки круцио, то ли в ярости от того, что он не способен использовать Патронус.              Он не мог. Никогда не мог. А после того, как примкнул к Темному Лорду – подавно больше не мог. Эту способность из него вырвали, запустив в тело тёмную магию.              – Сила любви творит чудеса, – насмешливо сказал Тео, покрутив меж пальцев палочку.              Схватил пачку сигарет и щелкнул зажигалкой, повернувшись к мужчине спиной. Блаженно выдохнул дым.              – Ты думаешь, я оставлю это просто так? – прохрипел Нотт-старший. – Ты будешь меня молить о смерти.              Теодор развернулся и неспешно пошагал к распростёртому отцу. У того не было сил подняться, не было сил попытаться найти свою палочку. В мути агонии, что все ещё прокатывалась волнами по телу, позабыл, что та, наверняка, в его кармане.              И его сын, довольно промычав, засунул руку в его карман – догадка оказалась верна. В ладони оказалась гладкая, темно-бардовая палочка. Щелкнул языком, а после ловким движением пальцев переломил её. Две неровные части гулко упали на пол, перекатываясь.              – Я понять не могу, – все ещё сидя на корточках над отцом, медленно куря, сказал, – почему я тебя так боялся? Ты был как король, вечно наблюдающий за мной и готовый наказать за неправильную мысль.              Но, знаешь, каждое правление заканчивается рано или поздно. Королей свергают. Ты был слишком невнимателен к своей свите. Ты недооценил её желание ворваться из-под твоего гнета. И недооценил на что готовы пойти люди, чтобы защитить тех, кто для них важен.              Мужчина влажно, саркастично рассмеялся на полу, глядя на сына, как на неразумного ребенка.              – Все из-за этого? – вновь прыснул в злобном смехе. – Все из-за твоей любви! Какой же ты идиот. Любая любовь превращается в ненависть, в безразличие, омерзение! Единственное, что вечно – это власть.              – И где же твоя власть сейчас? – саркастично поинтересовался Теодор. – Ты валяешься на полу в собственной рвоте, полностью в моем распоряжении. Несмотря на всю твою власть.              Входные двери загрохотали, доски протяжно скрежетали, а заклинания защиты трещали, рассыпаясь. Они разлетелись яркими осколками и в дом, вслед за светящейся голубым котом, ворвались мракоборцы.              С десяток мужчин с суровыми лицами. С волшебными палочками в руках и прожигающими, внимательными взглядами.              Теодор медленно выдохнул дым сигареты, переводя взгляд на мужчин.              Кошка-патронус мяукнула, давая знать – выполнила свою миссию и растворилась в дымке. Несколько секунд стояла оглушающая тишина. После треска магии и разрушенной входной двери, лишь тяжелое, сбивчивое дыхание мужчин разрушало эту тишину и звучало оглушительно громко.              – Теодор Нотт? – с сомнением спросил один, делая шаг вперед. – Ваш патронус передал сообщение о пожиратели смерти?              – Именно, – кивнул, – вот он, – кивком головы указал на мужчину на полу, – у меня есть доказательства. Помимо метки на его руке, – саркастично добавил, поднимаясь.              Неспешно и расслабленно встал на ноги. Сделал несколько шагов к креслу и подставил руку. На ладонь заполз паук. Тот скрежетал острыми ножками по его коже, оставляя красные точки.              – На нем запись всего произошедшего, – ласково, не отрывая взгляда от паука, погладив его спинку, сказал.              – Какое заклинание вы использовали? – коротко и подозрительно осведомился пришедший.              – Круцио, – расслабленно, словно говорил о погоде, дал знать, все ещё глядя на паука.              Услышал перешептывание и заметил, как мракоборцы переглядываются.              – Сэр, вы можете подняться? – холодно спросил мужчина. – Вы задержаны до выяснения обстоятельств.              Цепи загрохотали.              – А вы, сэр, передайте нам записывающее устройство.              – Попрошу сохранить малыша в целости и сохранности. В нем живая душа и я его нагло украл у Ви Самерсет. Так что, когда прослушаете – передайте ей. А то Принцесса будет с ума сходить из-за волнения о своем ребенке.              Глаза авроров были холодны и изучающие. Не испытывали ни к нему, ни к пауку даже доли симпатии или же сочувствия. А заверения, что тот будет сохранен, звучали, как ложь.              – Отдайте вашу палочку. И следуйте за нами. Вы задержаны за использование темной магии.              С руки мракоборца свесились тяжелые кандалы и длинная, звенящая своими звеньями цепь.              Теодор послушно и грациозно повиновался, предавая палочку и паука. А после вытянул руки вперед, наблюдая за тем, как на его запястьях защёлкиваются массивные кандалы. Они походили на извращенные браслеты. Плотно обхватывали его руки, тяжело вися на них.              Его, как и его отца, повели к выходу. Но если он шел абсолютно расслабленно, словно не замечал испытывающих и тяжелый взглядов, то его отец едва мог волочить ноги.