Белый шум

      — Вы сегодня прям немногословны, — тихое замечание, но во фразе нет упрёка, только игривая, почти заискивающая пауза. — Может, Вас смущает приватная обстановка… — он обвёл взглядом сад: его цветущие кусты, мерцающий в тени фонтан и полную, гнетущую уединённость места. — ...или я?       Винсент почувствовал, как горячая волна поднялась от шеи к вискам. Пальцы впились в подлокотник до скрипа дерева. Раскаленное солнце пекло в этот день сильнее. От травы поднимался густой, сладковатый запах, который бывал только на Юге перед грозой. Принимая приглашение, он и подумать не мог, что будет сидеть в чужом саду, смотреть на фонтаны и думать: «Что это вообще такое? Личное поместье? Снимаемая территория?». Хуже только тот, кто сидел напротив. Внешний вид Аластора чуть не заставил его расплакаться от абсурдности ситуации, но отступать уже было слишком поздно — он дал слово.       — Нет! Я… меня ничего не смущает, — еле выдавил он. Голос звучал глухо, как у человека, которого душат. — Мы же здесь для дела.       — Ах, конечно, для дела, — Аластор тут же согласился, но в этой уступчивости слышалась насмешка.       Он сделал глоток, его кадык плавно скользнул вверх-вниз. Винсент невольно проследил за этим движением, а потом отвёл взгляд. Глаза то и дело цеплялись за те редкие полоски кожи, которые были видны при движениях. С огромным трудом он заставил себя уставиться на розовый куст, но на сетчатке уже отпечаталось то плавное движение под смуглой кожей.       — Просто Вы выглядите таким, знаете… напряжённым. Будто ожидаете, что из кустов вот-вот выскочит фотограф из светской хроники или ваша жена.       «Жена». Винсент сгорбился так, что очки съехали с носа, а взгляд то и дело опускался к собственной обуви. Озвученные мысли Аластора пронеслись не фотографией для светской хроники, а теми самыми кричащими заголовками в газетах и по радио: скандал, конец карьеры, позор.       — Что? Какая жена…? — Рука застыла на стакане, не подняв его. Он провалился с самого первого слова, дрогнув на секунду.       — Ох, прошу прощения! Я предположил, что человек Вашего положения и возраста, конечно же, обременен семьей… в любом случае, не стоит волнений. — Выдох застрял в горле, взгляд Аластора не отрывался от его глаз. Винсент сдерживал порыв провести рукой по лицу или отвести взгляд. Он знал, чувствовал внутри, что тот будто знает всё.       — А также взял смелость самостоятельно подготовить эту прелестную встречу. Здесь нас никто не увидит.       — Давайте говорить по делу. Не о моей… не о женах.       — Конечно, разумеется. Хотите вновь вернуться к контрактам и цифрам? Или у Вас появился иной взгляд на предложение? Аластор наклонился ближе к сгорбленному собеседнику. Рука, такая контрастная по сравнению с белой рубашкой на нем, оказалась прямо перед лицом. Оправа очков вернулась на место, оставив холодный след на носу. Винсент отклонился, как ошпаренный, и поспешно стянул пиджак, оправдываясь жарой.       — Да хватит уже! Вы, погляжу, любите задавать каверзные вопросы, — он дёрнул галстук, который уже ослабил ранее, и швырнул на столик, вспоминая, как эта вещица гардероба в прошлый раз подставила его. — Приглашение сюда было не на светскую беседу. У меня есть конкретное предложение и… подарок, чтобы доказать намерения.       Из дипломата выглянуло горлышко бутылки шотландского виски с глянцевой зелёной этикеткой — то самое, которое он заранее подготовил в качестве подарка. Руки слегка потряхивало, Винсент протянул её.       — Ох, какая прелесть. Вы, мой дорогой, так щедры во всех своих подарках. С прошлого прошло не так много времени, а уже привезли ещё один. Не пытаетесь ли Вы, месье Уиттман, купить моё расположение подарками?       Намёк на тот самый подарок, которого Винсент не помнит, они опять вернулись к нему. Он хлопал глазами и смотрел на улыбающегося Аластора. Бутылка застыла в воздухе, пока в голове эхом отдавалось «мой дорогой».       — Ч-что вы, нет, конечно! Это лишь, чтобы выразить мое почтение вам, знаете ведь-       — А, а, а, что Вы, не стоит лести. Тем более, мне достаточно было одного раза, но раз уж так настаиваете… — палец медленно, почти любовно скользил по этикетке, — выпьем за ясность наших намерений?       — Прошу прощения, откажусь. Все-таки это подарок, да и на рабочем месте пить не принято.       Память вспыхнула урывками: давящая темнота за окном, звон стекла, собственный, густой от виски голос в холодной трубке. И тот же голос в ответ, то же сладко-ядовитое «дорогой».       — Как практично, месье Уиттман, бережёте голову для цифр. Жаль, в прошлый раз Вы были куда раскованнее. Крайне интересно… боитесь выпить со мной, но при этом не боитесь предлагать сделки, которые меняют жизни.       — Ничего я не боюсь, вы придумываете! Не стоит так много брать на себя, — голос его дрогнул, выдавая обратное. — Я лишь соблюдаю деловую этику.       — Деловую этику? Как забавно, а по какому её пункту Вы в три часа ночи звонили мне, чтобы прочесть монолог о… — он делает вид, будто задумался, — об одиноких огнях Нью-Йорка? У Вас, должно быть, очень гибкие корпоративные правила.       В этот момент его словно окатило холодной водой. Винсент аж присвистнул, воздух перехватило. «Одинокие огни», Боже правый. Обрывок той ночи ударил в висок. Он помнил не только голос, но и то, как долго стоял, прижавшись лбом к прохладной стене прихожей, пока на другом конце провода оператор пыталась соединить его с Луизианой. Гудки прерывались скрипами и женскими голосами, требовавшими назвать город и номер. Он бормотал и чувствовал, как последние остатки трезвости утекают в эти бесконечные «одну минутку, сэр». А потом — этот голос. И сейчас, под палящим солнцем, он снова почувствовал тот ночной холодок телефона на щеке, а в ушах зазвучал собственный, пропитой алкоголем и тоской, голос, бубнящий что-то про огни, которые «горят, а никому не светят». Он почувствовал, как краснеет всё его тело от корней волос до кончиков пальцев. Это был удар ниже пояса, у него потемнело в глазах.       — Вы… вы записываете разговоры?! — Вырвалось, сорвавшись на крик. — Какого чёрта? Или вы просто решили позабавиться и собираете компромат на каждого, кто вам позвонит?       Аластор разразился смехом, откинув голову. Изящным жестом руки он снял очки на цепочке, протирая их и глаза, намокшие со смеха. Винсент же вцепился в него взглядом, замерев.       — Записываю? Что Вы! У меня лишь прекрасная память на искренность. Собирать компромат — такая вульгарная формулировка. Не всем требуются прямые доказательства, как, если не Вам знать об этом. Кто захочет узнать — узнает сам. Ну что? Продолжим наше дело или Вам нужно время прийти в себя?       Ответ прозвучал не сразу. Воздух и так густой и душный, стал просто невыносимым. Лицо напротив слилось в одно пятно.       — Я… я думаю, мне пора, — выдавил он, и голос прозвучал чуждо.       Винсент вцепился в дипломат. Пальцы не слушались, замок на «молнии» заело, пришлось дёргать с такой силой, что хрустнуло где-то внутри. Он сделал пару шагов по гравийной дорожке, когда сзади, тем же невозмутимым тоном, донёсся голос:       — До скорого, месье Уиттман. Надеюсь, в следующий раз Ваши намерения будут ещё... яснее.       Через три часа и две почти полные бутылки бурбона Винсент почувствовал, как его рука сжимается от злости. Последние слова, которые Аластор кинул ему на прощание, жгли, разгоняя ярость. Обратный поезд в Нью-Йорк отходил только утром. А до утра была горячая луизианская ночь, пахнущая алкоголем. Он упивался до беспамятства в первом попавшемся баре, отступив «тактически» из сада, всё же не понимая, кого именно ненавидел больше. Дипломат врезался в стену, сбивая всё на своём пути. Винсент осел на корточки, закрывая глаза ладонями — теми самыми, что всё ещё хранят воспоминания о призрачных касаниях и формах. Помнит девушку, тело которой сжимали его руки. Её лицо размыто в воспоминаниях, перед глазами плыли кадры кровоточащих укусов и синяков. Не желание, а ярость, выплеснутая на теле незнакомки. Самое худшее, он помнит, как не смог. Не смог до тех пор, пока в голове не всплыл образ: те самые язвительные слова, смуглый оттенок кожи, палец, медленно скользивший по этикетке. Хуже пасть было некуда, но воспалённое воспоминание продолжало накидывать отрывками всё то, что он успел совершить за один день.       Всё смутно в обратном порядке. Как он ехал в поезде, теребя манжеты с неотстиранной кровью, почти разрывая их от трения. Как этими самыми руками было сжато горло того простофили, что не смог сдержать язык за зубами. Драка и тот самый бар, где всё началось. Винсента, давно забывшего, что такое вид крови и вкус адреналина, ситуация ударила с двойной силой. Пальцы вжались в собственную голову. Он помнит лишь имя, которое так неудачно в этот вечер решил облить ушатом дерьма какой-то пьяница. Тому жутко не повезло с выбором места для развлечения.       Сидя за барной стойкой, Винсент уже начал клевать носом. Сквозь дремоту он услышал, как кто-то, находящийся рядом, раззадорился, говоря с барменом, вываливая тому всё, что думал:       — А этот… этот Аластор? Знаете, что про него говорят? Что он на могилку к матери своей ходит не цветы класть, а чертей вызывать. — Бармен за стойкой пытается заставить замолчать мужика. — Говорят, он её сам и… ну, вы понимаете. Не выдержала баба, что уродила такое. А может, он ей помог уйти, а? Заодно и отца прибрал, чтобы наследничком остаться. Да он весь род свой в землю свел, а теперь по кладбищам шастает, новых покойничков ищет. Он больной псих, а не человек.       Винсент дёрнулся, будто от удара под дых. Не имя, а сам звук, интонация, с которой он всё это говорил, отозвались где-то внутри. Не успев переварить, он резко повернул лицо в сторону звука, стоило знакомому имени лишь на секунду появиться на периферии, и он хрипло кинул в сторону, где сидел говорящий мужчина:       — Что ты сказал?       Голос прозвучал тихо, почти вежливо. Бармен замер. Пьяница обернулся, тупо ухмыляясь.       — А, ты что, его дружок? Он тебе тоже-       Дальше всё как в замедленной съёмке. Винсент вскочил из-за барной стойки, стул упал позади него. Он бросился на мужика, и началась потасовка, в ходе которой их выгоняли, а то ли они сами вылетели на улицу, сцепившись друг с другом. Тяжёлый металл его колец рассек лицо и, похоже, выбил мужику зуб. Хрящ носа хрустнул под костяшками. Дальше только причал, падение и руки на шее, шершавая ткань куртки под пальцами, хрип и солоновато-медный вкус крови, брызнувшей на губы. Кровь из носа смешалась с той, что уже на губах, и капала вниз на лицо незнакомца. В эти моменты в голове слышался тот высокомерный смех и мираж размытого, но знакомого лица. Винсент пытался сбросить наваждение, смешанное с паникой, и стереть из воспоминаний эти эпизоды.       Утро после всего этого: момент осознания и неконтролируемая тошнота. Вечер с той женщиной померк на фоне осознания содеянного, а также окровавленных костяшек пальцев и жуткого похмелья. Винсент тёр руки в ванной бесконечное количество раз, смывая воображаемые больным сознанием пятна крови, растирая свои собственные руки. Тёплое, липкое ощущение чужих брызг на его собственной коже не смывалось даже карболовым мылом. Сцены насилия вспоминались с максимальной чёткостью, что его замутило. Сидя на кровати в грязном номере гостиницы, последним эпизодом падения стал голос из приёмника, которое так любезно было поставлено в номере. Смех Аластора раздавался на всю комнату, заставив оцепенеть. Это могло быть иллюзией расшатанной психики, которая воспроизводила момент унижения, делая его горестно-сладким. Винсент в глубине души понимал, что за содеянное ему ничего не будет. В этом захолустном штате закон был гибким понятием, особенно, если у тебя есть деньги и вид приезжего господина. Никто не кинется искать маргинала, от которого, с огромной вероятностью, и так отвернулась собственная семья. Он не может вернуться в Нью-Йорк, по крайней мере не сейчас и не после всего того, что он сделал. Тело требовало любого действия, чтобы заглушить панику. Снова обрести видимость контроля, хоть над чем-то. По знакомой схеме он потянулся к телефону, набирая номер. Потребность навести справки об одной загадочной личности пересилила страх. Раздался щелчок коммутатора и пара гудков:       — Ах, месье Уиттман, — голос звучал так, будто Аластор улыбался. — А я как раз собирался позвонить Вам.       Отсутствие скрипов, женского голоса оператора, требовавшей назвать город, сбило его в одно мгновенье. А эта тишина в трубке показалась неестественной и оттого ещё более зловещей. Пауза казалась бесконечной.       — Вы… что? — Винсент не нашёл других слов. В трубке всё пропахло кровью и бурбоном, он был в этом уверен.       — Слухи о некоторых ночных эксцессах дошли даже до меня. — лёгкий, задумчивый смешок, он хмыкнул. — Не заедете ли Вы ко мне? На сей раз, полагаю, нам есть что обсудить помимо эфиров и деловой этики. Пауза. Винсент сжал трубку так, что кости хрустнули.       — Зачем? — Выдавил он.       — Жду Вас к восьми, адрес передадут. Не опаздывайте.       В тишине гостиничного номера прозвучал щелчок. За окном начинался ещё один липкий луизианский день. До восьми оставалось десять часов. Окровавленными пальцами он разжал хватку, и трубка глухо стукнулась о пол.