Винт

      Всё произошло слишком быстро. Я не успел понять, что происходит, как меня лицом впечатало в жёсткую кушетку. Руки вывернули за спину. В плечах вспыхнула такая боль, что потемнело в глазах. Щёлкнул металл. Наручники. Я рванулся раз, другой, но только сильнее содрал кожу на запястьях.       — Не дёргайся.       Его голос прозвучал совсем рядом, как и его рука которая коснулась моей задницы. По спине пробежал холод.. То, что казалось мне чем-то эфемерным, обрело плоть, форму и это хриплое, вонючее дыхание. Тело будто перестало принадлежать мне. Я ещё пытался сопротивляться, но движения становились всё слабее. Паника росла быстрее, чем я успевал думать. «Нет. Нет. Нет.»       Я бился, не соображая ничего. Паника поднялась из живота к горлу. Тело начало мелко, предательски дрожать, и я уже не мог это контролировать. Все навыки самообороны испарились, остался лишь страх – слепой, животный страх перед насилием, ступор от собственной слабости.       Это была реальность, где я был слабым, беспомощным мальчишкой. Мышцы, напряжённые до боли, вдруг обмякли, предав меня, сдавшись под натиском его непоколебимой силы и боли.       Я чувствую, как он разводит мои ноги. Меня затрясло от отвращения, желудок сжался, подкатывая к горлу.       — Если продолжишь брыкаться, будет только хуже, — сипел мудак мне в ухо, когда я, всхлипывая от ужаса, пытался ударить его ногой.       — Отпустите меня… Пустите! — Голос прозвучал чужим. Тихим. Испуганным.       — Через это все проходят, — лениво произнёс он. — Неважно, сам ты сюда пришёл или тебя привели. Мы вас лечим.       — Хороший мальчик, такой красивый, такой гладкий… Люблю послушных мальчиков, — у этого извращенца рука тряслась, когда он держал меня за ягодицу, и я почувствовал что-то влажное и холодное.       — Тут множество рецидивистов, они проходят лечение далеко не по первому разу. Большинство приходят, чтобы переломаться, и когда ломки закончатся, они снова подсаживаются на маленькие дозы за сравнительно небольшие деньги. А потом быстро нагоняют слоновью дозу, и если не помрут, придут опять к нам, — я услышал его смех рядом с моим ухом, низкий и удовлетворённый. — Да прям "Недо-реанимация", как говорят наши.       Он, посмеиваясь, сунул палец в задний проход и начал исследовать его. Моё лицо исказилось от боли, а зубы заскрежетали. Я со злобой посмотрел на него.       —Когда ты последний раз плакал?       — Что?.. — еле слышно прошептал я.       — Сегодня будешь, — холодно ответил извращенец и, вынув пальцы, резко вонзил какой-то предмет внутрь. Сначала он застрял у входа, но затем, преодолев сопротивление, глубоко вошёл.       — А-а-а, чёрт… — прошипел я, моё тело тряслось от боли.       Что-то, казалось, вот-вот проткнёт мой живот, но внезапно он резко выдернул это. Тело дёрнулось, когда мышцы ослабли.       — А-а-а… А-а-а-а! — вырвался несдержанный стон боли, когда он ещё раз это вставил и продолжал безжалостно терзать меня. После очередного резкого толчка он вытащил его и убрал в сторону — я лежу лицом вниз сжимая кулаки до боли и почему-то начинаю смеяться       — Ха-а... Ха-а... — Влажная от пота кожа блестела, а напряжённые мышцы на теле подрагивали, словно из последних сил сопротивляясь.       — Упс, кажется, я немного переборщил. Ты так упорно сопротивлялся, будто это доставляло тебе удовольствие. Я даже осмотрел тебя гинекологическим зеркалом, а ты и не особо противился, даже, кажется, наслаждался, прямо как баба. А может, ты из этих? Что ж, мы и от этого тебя здесь вылечим.       Меня снова разобрал смех. Какой же я идиот! Лучше было бы сдохнуть от СПИДа или от передоза. Зачем мне всё это? Зачем?       — Нахуй... идите..., – только и смог выдавить я.       — Следи за языком, – и я почувствовал, как накатывает уже не паника, а настоящая истерика.       — Идите нахуй! – Меня начало трясти. Единственное, чего я хотел, это выбежать из этого мерзкого места. Я опустил голову, чувствуя, как меня, всё-таки, настигают слёзы. – Идите... ха-ха-ах... нахуй! ха-ХА-хааа-аа Ха!       — Ничего, сейчас успокоительное тебе дам, мигом успокоишься. Галоперидол и сульфазин с аминазином всегда хорошо работают. Завтра даже встать не сможешь.

***

      …А дальше, туман. Густой, как молочный кисель, в башке. Помню, как меня волокли. Я уже был никаким. Коридор, блядь, длинный и стены эти, зелёнкой покрашенные, облезлые. Всё вокруг какое-то мутное, как будто я в дерьмо провалился и только всплывал на секунду, чтобы опять утонуть. Я уже ничего не соображал, мозг отказывался обрабатывать информацию.       Потом меня привели в палату. Хотя назвать её палатой язык не поворачивался. Скорее камера с железными кроватями. Людей было много. Молодые, старые, худые, опухшие — морды разные, но всем одинаково хуёво, это сразу видно. Мы все тут – одна бригада неудачников.       Меня, как и остальных, пристегнули наручниками к спинке кровати. Цепь была такой короткой, что невозможно было даже толком повернуться. Вместо матраса — старая панцирная сетка. Каждый раз, когда тело сводило судорогой, она протяжно скрипела.       Этот звук до сих пор стоит у меня в ушах. Иногда мне кажется, что именно его я запомнил лучше всего. Сознание возвращалось короткими вспышками. Несколько секунд ясности — и снова провал. Но один кошмар отпечатался навсегда. Холод металла на запястьях. Тяжесть чужого тела. Зловонное дыхание. Полная беспомощность, мать её.       И всё же даже этот кошмар меркнет рядом с ломкой. Когда она накатывала, память просто выключалась. Не оставалось ничего, кроме боли, медленно разрывающей тело изнутри. Еда? Какая, нахуй, еда? Три недели без еды. Ты тут жрёшь только собственную блевотину, и то, если повезёт, до туалета отпросится. Я и не помню, когда нормально ел.       Желудок сводило так, что любое движение вызывало приступ тошноты. Казалось, организм отвергал саму мысль о существовании. Приступы рвоты сменялись короткими передышками, во время которых я надеялся, что худшее уже позади. Но проходил час. Иногда меньше. И всё начиналось заново.       По ночам кто-то рядом постоянно стонал. Иногда кричал. Иногда просто тяжело дышал, будто каждое движение причиняло ему боль. Я слушал эти звуки и ловил себя на странной мысли.       «Значит, я не один».       Это, конечно, не утешало, но как-то… давало иллюзию, что я не полностью один в этой сраной комнате.       Потом исчезло и время. Дни растворились друг в друге. Остались только боль, тошнота, скрип сетки и дрожащие руки, которые я уже не мог контролировать. А однажды я заметил, что приступ закончился... и следующий начался не сразу. Между ними появилось немного воздуха. Сознание медленно возвращалось. Я начинал видеть эти облезлые стены, этих таких же ублюдков рядом, и вдруг понимаю, что я жив. И это, блядь, было первое, что можно было назвать хоть какой-то победой. Маленькой, жалкой , но победой.       Ломка закончилась. Боже, этот кайф, я никогда не ощущал себя настолько свободно! Будто с плеч сняли многотонный груз. Мир вдруг стал тише. Голова — яснее. Даже дышать оказалось легче. На несколько минут мне показалось, что я наконец-то вернулся к самому себе. Именно тогда медсестра спокойно сообщила:       — Ещё два месяца пробудете в реабилитационном крыле. Под наблюдением. Чтобы не сорваться. Я решил, что ослышался. Два месяца? Зачем? Самое страшное уже позади. Я больше никогда не притронусь к этой дряни. Разве этого недостаточно? Но спорить было бессмысленно. Все мои документы уже находились у администрации. Забрать их можно было только после выписки. Выбора не оставалось. Хотел я того или нет, впереди меня ждали ещё два месяца в этом месте.

***

      За окном была солнечная погодка, птички пели, зайки прыгали на лужайке. Ага, щас. Так бы я сказал, если бы крыша поехала окончательно. На деле всё как обычно: небо висело серым грязным полотном, покосившийся забор ржавел у самого корпуса, на улице ни души, словно отсюда давно исчезла сама жизнь. Даже ветер ленился сюда заходить. Я машинально водил взглядом по территории, всё меняется понемногу, но порядок остаётся прежним.       Единственным развлечением за день стал спектакль, который устроили Толян, Олег и Ромка. Моя маленькая свита. Сегодня в программе наказание крысы – простого нарика, который решил заслужить расположение заведующего и сообщил, что видел одного из моих после отбоя. Привычное зрелище, вызывающая лишь зевоту.       Заведующий давно прикармливает своих крыс. Все знают, но никто не дергается. И что? Никто ничего не сделает, потому что так было, так есть, и так будет. Такая система устраивала всех, кроме тех, кого потом находили с разбитым лицом.       В этом месте существовал только один закон — сила. Кто сильнее, тот и прав. Если ты крутой, тебе всё можно. Правила? Да их просто знать достаточно, чтобы потом нарушать. Главное – быть сильным.       И тут, как по заказу, в нашей программе случился неожиданный твист: привезли новеньких. Большинство шли одинаково: опущенные головы, потухшие глаза, шаркающие шаги. Уже сломанные. Но один выделялся сразу. Худой. Почти болезненно худой. Острые скулы, слишком светлая кожа, тонкие черты лица. И взгляд. Не дерзкий. Не испуганный. Настороженный. Он смотрел вокруг так, словно пытался понять правила новой игры ещё до того, как ему объяснят их силой. А потом… он посмотрел в мою сторону.       Любопытно.       Интересно, будет ли он смотреть на меня так же и вблизи, или всё-таки опустит свой взгляд? Смотреть на меня неприятно, и у большинства это вызывает отвращение, говорят что я какая-то патология.       — Адам! Готово! – рявкнул Толик, и его голос вырвал меня из размышлений. Я обернулся.На бетонном полу, захлёбываясь рвотой с примесью крови, лежал тот самый стукач. Живой. Значит, всё в пределах нормы.       — Даже «туалетного утёнка» не выдержал, — фыркнул Ромка.       Я равнодушно посмотрел на распластанное тело. Слабые всегда рассчитывают, что кто-нибудь их защитит. Обычно — зря.       Я отошел от окна. Пора глянуть на этого новенького. Может, в нём и правда есть что-то, чего нет у здешних. Может, он не такой, как все. Или просто очередной лох, посмотрим, кто он такой.