Отражённые

Знание оказалось тяжелее неведения. Теперь у боли было лицо: бледное, с тёмными впадинами вместо щёк и глазами, в которых горел странный, неземной огонь. Имя: Лев. И место: тот самый гараж-мастерская у реки. Кирилл вернулся домой, но не лёг. Он сел за стол, разложил перед собой блокнот и начал писать, выводя буквы с нажимом, будто вдавливая факты в реальность. ЛЕВ. Художник (предположительно). Место обитания: сквот/мастерская "Хронос" (название на вывеске). Состояние: сознательное самоповреждение. Мотивы: неизвестны (искусство? боль как чувство? психическое расстройство?). Опасность: высокая (для себя и, как следствие, для меня). Контекст: район криминальный, возможны связи с маргинальными группами (звук мотоцикла, его паника). Он откинулся на стуле, растёр виски. Что делать с этой информацией? Сдать его в психушку? Но как объяснить свои собственные, невидимые раны? Прийти снова и попытаться силой остановить? Лев был худым, но в его взгляде читалась фанатичная решимость. Он мог сопротивляться. И любое насилие над ним отзовётся болью в Кирилле. Он был в ловушке. Проклятие превратилось в симбиоз с паразитом, которого нельзя изгнать, не убив часть себя. Телефон снова заворчал. Не Саша. Неизвестный номер. — Алло? — Это Марк, — прозвучал низкий, хриплый от сигарет голос, в котором слышалось напряжение. — Мне дал твой номер… один человек. Сказал, ты можешь объяснить, почему я второй день хожу и трясусь, как лист, хотя не пил и не кололся. Кирилл сел прямо. Марк. Соулмейт Саши. Источник её приступов слабости. — Где вы? — Возле «Грани». Во дворе. Один. Если это ловушка — даже не думай. У меня с собой кое-что серьёзное. — Ждите. Я выхожу. Марк оказался тем самым «молодым человеком с ножевым ранением», но выглядящим на удивление целым. Он стоял, прислонившись к кирпичной стене, в кожанной куртке, руки в карманах. Лицо — жёсткое, с преждевременными морщинами у глаз и шрамом над бровью. Глаза — умные, быстрые, сканирующие Кирилла с ног до головы. — Ты и есть доктор? — усмехнулся Марк. — Бывший парамедик. А ты — причина, по которой одной девушке сегодня чуть не стало плохо в больнице. Усмешка с лица Марка сошла. — О какой девушке речь? — О той, что чувствует твою боль, как свою. Вернее, её последствия. Когда тебя режут, ей кажется, что сердце останавливается. Когда тебя бьют по голове, она теряет сознание. Марк вытащил руку из кармана. В ней был не пистолет, а пачка сигарет. Он закурил, не сводя с Кирилла взгляда. — Бред сивой кобылы. — Согласен. Но это правда. У меня та же хрень, только в профиль. Мой… источник режет себя лезвием. И на мне появляются точно такие же раны. — Кирилл показал на свою щёку, где синяк уже желтел. — Этот синяк — не мой. Это от него. Марк медленно выдохнул дым. — И что вы хотите? Чтобы я перестал работать? Чтобы вышел из дела? — Я хочу, чтобы ты понял: ты теперь не один. Твои авантюры имеют последствия для постороннего человека. Для женщины, которая, насколько я понимаю, ни в чём перед тобой не виновата. — Она знает обо мне? — Знает, что существует некто «Марк», который регулярно подвергает её жизнь опасности, сам того не ведая. Марк бросил окурок, раздавил его каблуком. — Ладно. Допустим, я верю в эту сказку. Что дальше? Вы с ней хотите денег? Защиты? — Мы хотим перестать страдать, — холодно сказал Кирилл. — И у меня к тебе вопрос. Твое ранение сегодня. Ты знаешь, кто это сделал? — Знаю. Местная шпана. Решили, что я на их территории рыщу. Разобрались. — Где именно это было? Марк прищурился. — А тебе-то что? — Мой «источник» обитает неподалёку от того места. Я хочу понять, связано ли это. Марк помолчал, изучая его. — Заброшенные склады за «Хроносом». Эта арт-помойка. Там всегда кто-то тусуется. Музыканты, художники, наркоманы. Могли быть оттуда. Сердце Кирилла упало. Значит, Лев был в эпицентре. И его паника при звуке мотоцикла была неспроста. — Ты там кого-нибудь знаешь? Художника, Льва зовут. Марк покачал головой. — Не вожусь с этой богемой. Но слышал. Говорят, рисует картины кровью. Своей. Психиатры отдыхают. Картины кровью. Кирилл почувствовал, как его тошнит. — Спасибо, — пробормотал он. — И, Марк… будь осторожней. Ради неё. — Не учи меня жить, док, — огрызнулся Марк, но в его тоне не было злобы. Была усталая обречённость. — Если она снова почувствует что-то… звони. Прямо вот так. Чтобы я знал, что не просто так трясусь. Он развернулся и зашагал прочь, растворившись в вечерних сумерках. Кирилл остался один. Теперь у него была связь с обеими сторонами пары. Он был мостом между Сашей и Марком. И щитом между Львом и… самим собой. Роль была отвратительной. Он позвонил Саше, коротко пересказал разговор. — Он… какой он? — тихо спросила она. — Жёсткий. Испуганный. Не знает, как с этим жить. Как и мы все. — Что будем делать? — Наблюдать. Собирать информацию. И… мне нужно снова пойти к Льву. Но теперь я знаю, что он не просто несчастный мальчик. Он — ритуальный саморазрушитель. И он где-то рядом с криминалом. Он положил трубку и принял решение. Он не мог ждать следующей раны. Ему нужен был разговор. На его условиях. На следующий день, ближе к вечеру, когда боль в теле окончательно утихла, он собрал небольшую аптечку, взял фонарик и отправился к «Хроносу». На этот раз он не скрывался. Он прямо подошёл к двери и постучал. Долгое время не было ответа. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнул один глаз Льва — красный, воспалённый. — Я сказал, не приходи. — А я не слушаюсь, — отрезал Кирилл. — У нас проблема. Ты в опасности. — Я всегда в опасности. От самого себя. — Не только. Вчера рядом изрезали парня. Ты слышал? Глаз дрогнул. — Это не моё дело. — Но это может стать твоим делом. И, как следствие, моим. Впусти. Или я буду стучать, пока кто-нибудь не придёт более неприятный, чем я. Цепочка с лязгом упала. Дверь открылась. Мастерская внутри была ещё более удручающей при дневном свете. Грязь, паутина, бутылки от растворителя, тюбики от красок. И повсюду картины. Они были… пугающими. Не абстракциями, а чем-то иным. На одном холсте из кроваво-красного и чёрного хаоса проступало что-то вроде искажённого человеческого лица, запечатлённого в крике. На другом — детальное, почти анатомическое изображение вскрытой руки со всеми сухожилиями и мышцами, но вместо кости — колючая проволока. От них веяло таким отчаянием и болью, что у Кирилла перехватило дыхание. Лев стоял посреди этого хаоса, закутанный в тот же грязный халат. Руки его были спрятаны в рукава. — Ну? — бросил он вызов. — Кто тебя может искать, кроме меня? — прямо спросил Кирилл. — Почему ты испугался мотоцикла? Лев отвернулся, подошёл к мольберту с новым, чистым холстом. — Есть люди. Они считают, что я им должен. Деньги. Или что-то ещё. — Кто они? — Не твоё дело. Это моя боль. — Нет! — Кирилл шагнул вперёд, схватил его за плечо и резко развернул к себе. — Это НАША боль! Ты понимаешь? Я чувствую каждый твой порез! Каждый синяк! Если к тебе придут и изобьют, это изобьют и меня! Так что, ради всего святого, Лев, скажи мне, что здесь происходит! Лев смотрел на него, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на осознание. Не раскаяние. А понимание последствий. — Есть один человек, — тихо сказал он. — Его зовут Грэй. Он… поставляет материалы. Краски. Холсты. И кое-что покрепче, для вдохновения. Я задолжал. Он хочет, чтобы я расплатился работой. Особыми заказами. Для его… клиентов. — Какими заказами? — Подделками. Или картинами, которые можно использовать для отмывания денег. Или просто «украшением» для каких-то мест, куда приличные художники не пойдут. Я отказываюсь. Он настаивает. Его люди иногда приезжают. Пугают. — Мотоцикл. — Да. И если они решат не просто пугать… — Лев медленно вытащил руки из рукавов. На предплечьях, поверх старых шрамов, были свежие, жёлто-зелёные синяки в форме отпечатков пальцев. — Они уже пробовали убеждать. Кирилл почувствовал, как по его собственным рукам пробежала знакомая ломота. Те самые синяки. — Идиоты, — прошептал он. — Они не понимают… — Никто не понимает! — вдруг взорвался Лев. Его голос сорвался на крик. — Никто не понимает, что боль — это не наказание! Это дар! Это единственное, что доказывает, что я ещё жив! А ты… ты пришёл и украл даже это! Ты чувствуешь её вместо меня! Ты оставляешь меня пустым! Он схватился за голову, его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. И в этот момент Кирилл увидел не монстра, не фанатика. Он увидел сломленного, потерянного человека, который нашёл в боли смысл и теперь боялся его лишиться. И что-то в Кирилле дрогнуло. Не жалость. Нечто более страшное и необратимое — признание. Он подошёл и, превозмогая отвращение, положил руку на его вздрагивающее плечо. — Я не украл твою боль, — тихо сказал он. — Я разделил её. И это должно что-то значить. Давай хотя бы попробуем договориться с этой пустотой. Чтобы выжить. Обоим. Лев поднял на него мокрое от слёз лицо. — Зачем? Тебе-то что с этого? — Потому что я устал просыпаться в крови, которой нет, — грубо сказал Кирилл. — А теперь покажи мне эти синяки. Я их обработаю. И свои заодно. Это был не акт милосердия. Это был акт выживания. Первый шаг в их вынужденном, уродливом альянсе. Пока они обрабатывали раны — настоящие у Льва, фантомные у Кирилла — в мастерскую позвонила Саша. — Кирилл, — её голос был сдавленным. — У Марка проблемы. Большие. Он только что написал… что идёт на разговор с тем самым Грэем. Один. Кирилл встретился взглядом с Львом. Тот услышал имя и побледнел ещё больше. — Где? — спросил Кирилл, чувствуя, как в животе начинает закипать холодная, знакомая тошнота. Не его. Сашина. Но он уже чувствовал её эхо. — Склады. Через час. — Передай ему: не идти. Это ловушка. — Он не послушает. Он сказал: «Порешаю вопросы раз и навсегда». Кирилл сгрёб аптечку. — Лев, ты знаешь, где это? — Знаю, — кивнул тот, уже натягивая куртку. В его глах горел тот же огонь, что и на картинах — огонь одержимости. Но теперь он был направлен вовне. — Я проведу тебя. Но это безумие. — Всё наше существование — безумие, — отрезал Кирилл. — Пошли. Надо успеть. Прежде чем Саша почувствует, что её сердце разрывается на части. Они выбежали в сгущающиеся сумерки. Две тени, связанные невидимой нитью боли, бежали навстречу новой, реальной опасности. Альянс был заключён. Война — объявлена.