Тени, что мы оставляем

Парк был пустынен. Низкое осеннее солнце бросало длинные, искажённые тени от голых ветвей, превращая аллеи в скелеты забытых лабиринтов. Ветер гнал по асфальтовым дорожкам жёлтые листья, и их сухой шелест был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Это место, по словам Минхо, было их любимым маршрутом для воскресных прогулок. Джисон ждал у входа, кутаясь в куртку. В руках он сжимал термос с обжигающим чаем. После двух предыдущих сессий он знал — парк будет тем ещё испытанием. Здесь, на открытом воздухе, следы вели себя иначе — не концентрированными сгустками, а обширными, размытыми полями, которые могли накрыть с головой. Он увидел Ли, идущего по аллее. Тот шёл быстро, почти бежал, его пальто развевалось. Подойдя ближе, Джисон увидел его лицо — оно было искажено внутренней бурей. Глаза горели лихорадочным блеском, губы были плотно сжаты. — Здесь, — выпалил Минхо, не здороваясь. — Весь парк. Начинай, прошу тебя. — Минхо, подожди, — осторожно сказал Джисон. — Что случилось? Ты выглядишь… — Что случилось? — резко обернулся Минхо, его голос сорвался на хриплый шёпот. — Я провёл два дня в той квартире после того, как ты ушёл. После тех огоньков. Я пытался вспомнить только хорошее, но это невозможно. Ты не ослабил боль, Джисон. Ты сделал её острее, потому что теперь я помню, что я потерял. Во всех деталях. Он говорил прерывисто, задыхаясь. Его бледная аура бурлила. — Это и есть процесс, — спокойно сказал Хан. — Боль нельзя обмануть. Ты хотел пустоты, я предлагаю тебе другой путь. — Я не хочу твой путь! — почти крикнул Минхо, и эхо прокатилось по аллеям. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Сейчас! Начни стирать эти чертовы следы! Он был на грани срыва. Тени вокруг него сгущались, принимая угрожающие очертания. Ветер внезапно стих, и в наступившей тишине давление стало невыносимым. — Хорошо, — тихо согласился Джисон. Он понял — сегодня не до светлых следов. — Покажи мне самое сильное место. Минхо повёл его к старому каменному мосту через узкий ручей. Ещё не добравшись, Джисон почувствовал: воздух стал густым, как сироп. Дышать было тяжело. Мост был поглощён следами. Чёрная, синяя и алая субстанция обволакивала каждый камень, свисала с перил густыми сосульками. Здесь не просто гуляли. Тут явно что-то случилось. — Мы здесь в последний раз гуляли, — голос Минхо стал беззвучным. — Чан залез на перила, а я кричал, чтобы он слез. Он говорил: «Расслабься, старик, я же бессмертный». — Минхо сжал кулаки. — А через неделю его не стало. Джисон подошёл к мосту. Давление было чудовищным. Следы здесь не просто хранили память — они хранили предчувствие, неосознанный страх, который потом, после катастрофы, окрасился в цвета вины. — Отойди подальше, — сказал он. — И постарайся не думать. Не подпитывай их. Он сбросил куртку, положил ладони на покрытые чёрной плёнкой перила, и мир внезапно рухнул. Цунами чувств ворвалось в его сознание. Страх — «он упадёт, я не поймаю» — острый, как игла. Раздражение — «вечно он лезет куда не надо». Нежность — «смотри, какой он беззаботный». И поверх всего, лавиной, уже знакомое горе, но в тысячу раз сильнее, и вина, выжигающая всё на своём пути: «Я кричал на него. Последние слова, которые он от меня услышал, были злыми, а потом он умер. Я был за рулём, но выжил. Почему я? Почему не он?» Джисон закричал. Он попытался оторвать руки, но они прилипли. Чёрная масса обвила его запястья, потянула внутрь. Она хотела нового носителя. Образы захлёстывали: мокрый асфальт, синие огни, тишина в машине, и своё лицо в зеркале заднего вида — невредимое, живое, предательское. — Джисон! Сквозь рёв в ушах он услышал голос. Не монотонный, не пустой, а настоящий. Он из последних сил повернул голову. Минхо стоял в нескольких метрах, лицо его было искажено ужасом. — Отпусти! — крикнул он. — Прекрати! Но Хан не мог. Его затягивало. Тёмные щупальца уже поднимались к плечам. В его собственной серебристой ауре появились чёрные трещины. Тогда Ли бросился вперёд. Не к следам, а к нему. Он врезался в стоящего рядом парня, схватив его за плечи, пытаясь оттащить. Их ауры — бледная, израненная Минхо и трескающаяся Джисона — столкнулись. Слияние. В точке касания произошёл всплеск. Чёрные следы с моста, агония Минхо и панический ужас Джисона — всё смешалось. Их ауры переплелись, как две разноцветные нити в клубке. Тёмные шрамы Минхо протянулись к трещинам на ауре Хана и срослись с ними. Образовался гибридный след, мерцающий то серебром, то чёрной синью, пронизанный алыми прожилками. Он был уродливым, болезненным, но невероятно прочным, как шрам, сшивший края двух разных ран. Давление резко ослабло, чёрные щупальца отступили. Джисон рухнул на колени, его тело била дрожь. Минхо отпрянул и упал рядом. Парк вокруг них был тих. Следы на мосту никуда не делись, но они больше не пульсировали той агрессивной, жаждущей силой. Они как будто затаились, наблюдая. Чистильщик первым пришёл в себя. Он сел, опираясь о дерево, посмотрел на руки. На запястьях, где чёрная масса обвивала его, теперь были энергетические отметины — тёмно-серебристые полосы. Они светились. Он попытался мысленно стереть их, но ничего не получилось. Они теперь были его частью. Как и частью Минхо. Он повернул голову. Минхо лежал на спине, уставившись в небо. По его щеке катилась слеза. — Что это было? — прошептал парень. — Ты вытянул меня, — хрипло сказал Джисон. — Наши следы слились. — Я чувствую, — тихо сказал Минхо. Он поднял руку, повертел её. Для Джисона она была окружена той же гибридной аурой. — Здесь. Болит, но иначе. Он медленно сел, посмотрел на Хана. В его глазах было ошеломлённое понимание. — Ты теперь часть этого, часть моей боли. Джисон кивнул. — И ты — часть моей, часть моего страха. Они молча смотрели друг на друга. Между ними висела невидимая нить — тот самый гибридный след. Мост из взаимного страдания. — Я хотел, чтобы ты всё стёр, — сказал Минхо с горькой иронией. — А ты допустил слияние. — Ты тоже этому посодействовал. Минхо поднялся, пошатываясь, и подошёл к Джисону, всё ещё сидящему на земле. Не протянул руку, просто стоял над ним, глядя вниз. Его лицо было бледным, в глазах — буря смятения, боли и чего-то ещё. Чего-то невыносимо живого. — Ты чувствуешь это? — тихо спросил Минхо. — Связь? Она жжёт. — Да, — выдохнул Джисон. Он тоже чувствовал как гибридный след тянется между ними словно натянутая струна, готовая зазвенеть от любого движения. — Я ненавижу это, — прошептал Минхо, но не отходил. — Я ненавижу, что ты теперь здесь, внутри. Что ты видишь меня насквозь. — Мне жаль. — Не надо, — резко сказал тот. — Не надо жалеть. Жалость — это тоже чувство, а я слишком устал чувствовать. Он опустился на колени перед Джисоном и их лица оказались на одном уровне. Джисон видел каждую ресницу, каждую тонкую трещинку на его пересохших губах. Видел, как в глубине тёмных глаз бушует ураган — гнев, отчаяние, одиночество и та невыносимая, животная потребность в чём-то настоящем. В чём-то, что не является болью или её отсутствием. Гибридный след между ними вспыхнул ярче, будто отозвавшись на эту близость. — Ты знаешь, что самое ужасное? — Минхо говорил так тихо, что слова почти терялись в шелесте листьев. — Что теперь, когда ты часть этого, ты стал самой реальной вещью в моей жизни. Джисон не нашёл, что ответить. Его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал жар от гибридного следа, странное притяжение, которое было не только магическим, но и чисто человеческим, физическим. Минхо медленно поднял руку, не ту, что была отмечена следом, и осторожно, почти не касаясь, провёл кончиками пальцев по щеке Джисона. По тому месту, где, должно быть, отражалась его собственная, серебристая тревога. — Ты тоже носишь шрамы, — констатировал Ли. — Не такие, как мои, но они также кровоточат. — Да, — согласился Джисон, его голос сорвался. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий, опасный момент. — Я не хочу причинять тебе ещё больше боли, — сказал Минхо, но его пальцы продолжали двигаться, теперь касаясь линии челюсти Джисона. — Но, кажется, уже поздно. Мы уже причинили. И тогда Минхо наклонился. Первый контакт был просто прикосновением. Стремлением найти хоть какую-то точку опоры в этом водовороте. Его губы нашли губы Джисона — холодные, дрожащие, неуверенные. Гибридный след между ними вспыхнул ослепительным светом. Это было похоже на короткое замыкание, которое на мгновение соединило все разорванные цепи. Боль, страх, одиночество — всё это по-прежнему было там, но в этот миг оно текло. Не застаивалось, а двигалось по кругу, от одного к другому и обратно, теряя свою ядовитость. Минхо глухо вскрикнул в поцелуй — звук, полный отчаяния и облегчения. Его руки вцепились в плечи парня напротив, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться и окончательно не потерять голову. Джисон ответил на поцелуй не сразу, но вскоре, его руки поднялись, обняли Минхо за спину и притянули ближе. Он целовал его так, как будто это был единственный способ вдохнуть воздух после долгого утопления. Это был не поцелуй любви, это был поцелуй двух тонущих во благо спасения. Поцелуй-признание: «я вижу твою боль, вот моя, теперь она наша, и пока мы держимся друг за друга, она нас не утопит». Они разорвали контакт одновременно. Дыхание спуталось, смешалось. След теперь пульсировал ровнее, спокойнее, найдя новое, устойчивое состояние. — Вот и всё, — прошептал Минхо, его губы были красными, глаза блестели неестественным блеском. — Теперь ты действительно не сможешь уйти. — Я и не собирался, — сказал Джисон, и сам удивился тому, насколько это прозвучало правдиво. Он помог парню подняться. Они стояли, всё ещё держась друг за друга, не в силах разомкнуть это новое, необходимое чувство. — Что теперь? — спросил Ли, и в его голосе снова прозвучала эта детская потерянность. — Не знаю, — честно признался Джисон. Он посмотрел на мост, на их сплетённые ауры, на губы Минхо, которые он только что целовал. — Но теперь мы вместе должны разбираться в этом. Они молча пошли обратно, не отпуская рук. Шли близко, прижимаясь друг к другу, как будто холод проникал не снаружи, а изнутри, и только это прикосновение могло его остановить. У выхода Минхо остановился, повернулся к Хану. — Завтра? — спросил он. И в этом слове был уже не только вопрос о работе или боли. Был вопрос о них, о том, что началось там, на холодной земле, под пустым небом. Джисон посмотрел на серебристо-чёрные полосы на своих запястьях. На живую связь, которая теперь тянулась от него к этому человеку. Он поднял руку, осторожно коснулся пальцами щеки Минхо. — Завтра, — сказал он. Он повернулся и пошёл, чувствуя, как гибридный след натягивается, но не рвётся. Он нёс в себе теперь часть Минхо — его боль, его тепло, вкус его отчаяния на своих губах. Это был далеко не конец, а начало чего-то нового, страшного и неизбежного.