У зверюшек нет фиговых днюшек

      Сейчас он счастлив… в какой-то мере. Но нет-нет да и поднимают иногда голову печальные мысли. Мысли о прошлом, мысли о себе, мысли об отцовских словах.       Слова Милтона Рысевича говорили сами за себя — Пуберт никогда не был образцом идеального сына. Почти всегда гнал от себя подальше, оставляя рядом с собой либо Китти, либо Кэттрика, либо обоих. Вокруг прошлого и вращаются неприятные мысли, горечью овеянные.       — Перестань, — вздыхая, говорит себе Пуберт, смотря на семейную фотографию.       Семья предполагает наличие обоих родителей. А на фото только они четверо. Отец и трое детей. И без матери, которая накануне седьмого дня рождения Пуберта оставила Милтона и детей. В жизни Пуберта она появилась совсем недавно. И он надеется, что только в его. Не гром среди ясного неба — солнце посреди густых облаков. Фотография теперь — как простор неба без солнца.       В первые дни возвращения в свой дом Пуберт невольно натыкался взглядом на фото с отцом и застывал на пару минут. Не мог заставить себя шевелить лапами, не мог заставить себя пройти мимо. А после возвращения начала стремительно разматываться пряжа дней, пропитанная тоской и одиночеством. Дни переплетались с ночами, ночи перерастали в дни, и вновь по кругу. Дни сплетались в недели, недели — моргнуть не успеешь — обращались в месяцы. И за это время Пуберт всего три или четыре — он не помнил — раза поднимал трубку, набирал номер тюрьмы Дип-Призон. Там с неохотой сообщали о положении Рысевичей. Раньше Зверополисом, смело можно сказать, правили они, но уже третий год от их правления осталось только эхо.       Брат и сестра из тюрьмы выйдут нескоро. Милтон Рысевич всю жизнь жил в двух домах — сначала в построенном Эбенезером Рысевичем элитном особняке, теперь в тюрьме. Но в свой дом ему уже не вернуться — за все преступления и угрозы, обманы и манипуляции старший Рысевич получил пожизненное заключение. Прошлое влияние рухнуло, обратилось в пепел. Никто не приходил в трепет, слыша фамилию Рысевич. Она обратилась в простые буквы. Падение величия затронуло и Пуберта, но он стойко сносил насмешки и угрозы. Но это с виду. Переживания его видели только стены дома. Нового дома, в разы меньше родительского. Старый дом Милтон — из налоговых соображений — оформил на жену. Гелайена перед исчезновением составила завещание в пользу младшего сына.       Ни дом, ни звучное эхо от шагов по огромным помещениям Пуберту не нужны. При помощи объявившейся матери, смогшей вытащить сына из тюрьмы и пользующейся таким влиянием, что самому Милтону не снилось, — Пуберт выставляет место, где был счастливым четверть своей жизни, на продажу. Завещание Гелайены действует, оформленное законно — поместьем Рысевичей полноправно теперь распоряжается Пуберт. А что делать не столь большой рыси в громадном особняке, в котором можно разместить всех студентов его университета?       — Ты уверен? — спрашивает его Гелайена перед продажей.       — Абсолютно, — сглотнув ком в горле, отвечает Пуберт. — На меня всё здесь давит.       — Даже это? — Гелайена с улыбкой кладёт лапы на плечи сыну. Пуберт закрывает глаза и прижимает мать к себе.       — Нет, — облегчает, — шепчет Пуберт. — Но я не смогу жить здесь, мам.       — Мой мальчик… — слышит он в ответ. — Столько на тебя свалилось…       — Больше не уходи от меня, — под тяжесть сжимающегося в груди кома выдавливает слова Пуберт. — Лучше долго жить заново родившимся, чем быстро умереть прежним…       — Не думай об этом, — заявляет Гелайена. — Я сделаю всё, чтобы твоя жизнь наладилась!       Словам матери Пуберт верит. Гелайена Рысевич не просто говорит — она действует. И спустя год после ареста семьи Пуберт оказывается в новом доме — достаточно просторном и красивом. Намного меньшем, чем фамильный особняк. В подростковом возрасте Пуберт сказал бы, пренебрежительно махнув лапой: «Стильная дыра!» На пухлой и мохнатой мордочке рыси появляется усмешка — что бы сказал, увидев этот дом, Кэттрик? Или Китти?       Из прошлой жизни в новом доме оказывается только одна семейная фотография — Милтон с маленькими детьми, а рядом с ним сужает глаза в улыбке Гелайена. Пуберт иногда смотрит на отца и не верит этому блеску — ему всегда казалось, что суровая морда Милтона, будто из камня высеченная, не способна на улыбку. На фото он совсем иной. И чаще смотрит на мать. Гелайена вновь далеко, но всё равно поддерживает с ним связь.       Так проходит несколько месяцев, и с этим временем одиночество Пуберта начинает распадаться. У него вновь появляются друзья, настоящие друзья, те, которые не ведутся на звучную фамилию, а видят в Пуберте Пуберта. Просто имя. Пуберту остаётся только широко улыбаться, когда Джуди, сама убеждавшая его, что он может быть другим, шутливо толкает его в плечо. А в душе пробуждается тоска, вызванная не только тем, что Джуди — единственная из полиции, что смогла принять Пуберта. И тоску он не смог побороть даже в свой день рождения.       — Привет, Джуд! — весело восклицает Пуберт, ставя в микроволновую печь рыбный стейк.       — С днём рождения, Бублик! — поздравляет его Джуди.       А Пуберт только смеётся. От «публик» образовалось «Бублик», от «Пуберт» — «Пуби» и даже «Кубик-Пубик». Интересно, как она называет своего Ника? Так же креативно?       — Спасибо, моя пушистая подруга, — сияет Пуберт. — Буду считать бесценным подарком твоё новое прозвище!       — Как будешь отмечать свой праздник? — спрашивает Джуди. — Двадцать пять лет — прекрасный возраст для веселья. О, мы с тобой почти ровесники!       — Я останусь дома, — вздыхает Пуберт. — Кое-кто до сих пор меня фотографирует на улицах, кто-то — просто кулаком грозит. Мне не хватает полицейской защиты! — И коротко смеётся.       Вдруг раздаются одновременно два звонка — микроволновая печь недовольно пищит, сообщая о том, что стейк разогрет, и заходится в истерике дверной звонок. Пуберт вздрагивает от неожиданности и чуть не роняет телефон.       — Прости, Джуд, перезвоню позже, — говорит Пуберт. — Кто-то поздравляет, приходя домой.       — Пока! В день рождения — уши кисточками держи! — желает Джуди.       Пуберт кладёт телефон в карман и спешит к двери — уже не пользуются звонком, а барабанят латунным молоточком в виде Брайана Ржевальски.       — Терпение! — недовольно ворчит Пуберт и распахивает дверь. И замирает от неожиданности.       Он смотрит в одинаковые глаза, на одинаковые уши с кисточками. На пороге стоит Кэттрик, одетый в дорожный костюм.       — Ты что здесь делаешь, Рики? — изумляется Пуберт.       Старший брат вздыхает и протягивает младшему лапу.       — С днём рождения, Пуберт, — охрипшим голосом произносит Кэттрик. Не дожидаясь ответа, он стискивает лапу Пуберта в своих.       — Ты — здесь? — От удивления Пуберт не произносит ни слова. Но видит знакомую машину возле ворот. И знакомую рысь за рулём.       — У тебя проблемы с памятью, братишка, — усмехается Кэттрик. — Разве не ты говорил маме, что скучаешь по мне и Китти? Дом у тебя прекрасный. Я зайду?