Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

–Шериф..я пошел... мы хотели погулять, – голос Винсента срывался. Он шел впереди... и тут хлопок. И он упал. Я... Я подбежал. Он... – Винсент сделал страшное, детское лицо, глотая воздух. – У него на лбу... дыра. Я испугался. Подумал, что убийца еще здесь…! Попытался его оттащить..., но он тяжелый. Я только до тропы... и потом побежал за помощью. Он указал примерное место - достаточно близко к опушке, но далеко от той проклятой канавы, куда он сбросил слугу. Он умолчал о втором трупе, умолчал о хижине, полной улик. Его история была историей испуганного ребенка, нашедшего мертвого друга. Ему поверили. Пришлось поверить. Зачем четырнадцатилетнему отпрыску богатой семьи врать? Шериф с мужиками нашли Аластора на тропе, именно там, где указал Винсент. Обследовали место, нашли гильзу. Решили – несчастный случай, браконьер. Кого волновал сирота-радиолюбитель со странными манерами? Волновало другое: сын влиятельного магната в шоке. Тело Аластора лежало в морге. История – зафиксирована. Отец Винсента выслушал шерифа, посмотрел на бледного, замкнувшегося сына и вздохнул. Проблема. Неприятная, но решаемая. Закатить скандал? Бессмысленно. Лучше – показать благородство. – Мы оплатим достойные похороны, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Мальчик был... другом Винсента. И погиб, находясь в его компании. Мы обязаны. Конечно, это был жест для общества. Для газет. "Известный землевладелец проявляет милосердие к погибшему сироте, другу его сына". Гроб был хорошим, дубовым. Могила - на приличном кладбище, не на участке для нищих. Священник сказал несколько слов о трагической случайности. На похоронах присутствовало человек шесть, включая самого Винсента, в слишком большом черном костюме. Он не плакал. Он смотрел на гроб, и его разные по цвету глаза были сухими и жесткими, как сталь. А потом отец сделал еще один "прагматичный" жест. Хижина Аластора, ничейная, стоявшая на клочке муниципальной земли, теперь была проблемой. Местом трагедии. Пристанищем для бродяг. – Мы выкупим этот "барак", – сказал отец управляющему. – Снесем. Расчистим место. Узнав об этом, Винсент почувствовал, как лед сковывает его внутренности. Снести? Сровнять с землей его храм? – Нет! – вырвалось в кабинете отца, что было дерзостью. Отец поднял на него усталый взгляд. – Винсент, это гнилое место. Оно напоминает о несчастье. – Это его место! – голос Винсента дрогнул, но не от страха, а от ярости. –Я... я хочу это сохранить. В память о нем. Он видел, как в глазах отца мелькнуло раздражение, но также и расчет. Сентиментальность сына. Глупо, но не опасно. Лучше уступить в мелочи, чем иметь истерики. – Хорошо, – вздохнул отец, мы выкупим. Но не для того, чтобы ты там околачивался. Мы законсервируем его. Заберем его вещи. А само строение закроем. Навсегда. Это была сделка. Дом не снесли. Его выкупили, опечатали, объявив частной собственностью. Под предлогом разбора имущества, Винсент под присмотром управляющего несколько раз заходил внутрь. Он забрал несколько коробок с книгами, бумагами, атрибутикой. Родители думали, что замок на двери дома и отдаленность места оградят сына от болезненных воспоминаний. Они не понимали, что это лишь возвело стену вокруг его одержимости. По ночам, когда все затихало, он не спал. Он сидел у своего нового, дорогого радиоприемника, подаренного отцом в утешение, и искал в эфире... ничего. Только шум…. Но в этом шуме ему иногда чудился тот самый, знакомый статический голос, который больше никогда не зазвучит вживую. Он больше не плакал. Он злился. На охотника. На отца, с его холодным прагматизмом. На весь мир, который так легко принял удобную ложь. И эта злость была топливом. Он учился. Не просто ради учебы. Он поглощал знания о радио, об электричестве, о том, как заставить голос быть услышанным. Он будет сильным. Он будет громким. Настолько громким, чтобы заглушить тот тихий, сухой хлопок, что навсегда отозвался эхом в его душе. А пока он строил свое будущее – кирпичик за кирпичиком, для того, кого он любил с безумием, ДОСТОЙНЫМ ТОЛЬКО ИХ ДВОИХ.