Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Годы, прошедшие с той ночи в лесу, не залечили рану в душе Винсента. Они лишь покрыли ее блестящей, твердой коркой амбиций. Он больше не был мальчиком. Он был человеком, который знал, что мир реагирует только на громкость, яркость, силу. Он начал с радио, как и Аластор. Но его голос был иным - не сладкой, ядовитой статикой, а пронзительным, требовательным ревом. Он подминал под себя частоты, скупал станции, устранял конкурентов изящными методами: компромат, финансовым давлением, взломанными трансляциями, которые разрушали репутацию в прямом эфире. Но эфира стало мало. Он жаждал картинки. Телевидение. VoxTek родился не из стремления к инновациям, а из жажды тотального контроля над тем, что люди видят и слышат. была еще одна нить, которую он тянул из прошлого. Пока Винсент строил медиаимперию при свете дня, по ночам он спускался в мир вуду. Не из суеверия, а из отчаяния и холодного расчета. Если современные технологии не могли вернуть ему то, что он когда то потерял, возможно, это сделают блядские древние силы?.. Он находил старых унганов и мамбо, платил золотом за знания о ритуалах связи с мертвыми. Винсент искал один, конкретный, застрявший в ином мире сигнал. Он практиковал темные аспекты культа - не для власти над другими (это он и так имел), а для усиления своей связи с темной сущностью, которую он однажды обожествил. Его голос, отточенный до лезвия,диктовал моду, политику, правду. Его последователи смотрели на него со священным трепетом и животным страхом. Но все же он был пуст. Алкоголь, наркотики, власть, тела молодых мужчин и женщин, которых он использовал и выбрасывал, ничто не заполняло пустоту. Только ритуал. Только надежда на голос из прошлого. Он вошел в свой кабинет на этот раз абсолютно трезвым. Трезвость для Винсента была хуже любого похмелья, она обнажала всю чудовищную пустоту. Запястье под манжетой было перетянуто шелковым шарфом, под ним скрывался не старый шрам, а свежий, глубокий порез от прошлой недели, еще одна неудавшаяся попытка призвать. Винсент не стал готовить сложных ритуалов. Все было уже давно подготовлено. Антенна из меди, была подключена. На столе лежало только два предмета: охотничий нож Аластора и компактный, пистолет Smith & Wesson .38 Special. Последнее приобретение. На всякий случай. Винсент сел в кресло, не включая динамик. Он просто смотрел на него. – Ладно, – его голос прозвучал в гробовой тишине устало, без привычной театральности. – Ладно.., ладно, блять! Шоу закончилось. Я устал. – Я все сделал. Я стал богом для этих идиотов. – Он засмеялся, и смех превратился в надсадный кашель. – Я трахался, убивал, пил кровь конкурентов на фондовой бирже. И знаешь что? – АХАХАХАХА.. – НИЧЕГО. Все так же тихо. Все так же пусто. Он резко встал, схватил нож. Подошел к динамику. Приложил лезвие к груди, прямо над сердцем. – Душа, последнее, что у меня есть. Возьми сейчас. Возьми и явись. прошу.. – Винсент провел лезвием. Кровь выступила тонкой линией. Вин не замечал боли. Наклонился, прижал рану к холодной металлической решетке динамика. – АЛАСТОР! – его крик был немыслим в этих стенах. Крик не бога, а затравленного, одинокого зверя. – Я ТРЕБУЮ ОТВЕТА! ВЫЙДИ И СКАЖИ, ЧТО Я НЕ СОШЕЛ С УМА! СКАЖИ, ЧТО ТЫ РЕАЛЕН! Всегда..был..реален.. Тишина. Затем, щелчок, будто кто то включил микрофон на той стороне. И снова шорохи. Медленные,преднамеренные. Скрежет иглы по пластинке. Это был он. Не призрак. Не воспоминание. Это была сущность. Та же, что убила слугу в хижине. Только теперь... сильнее. Насыщеннее тьмой и силой, которую Вин даже не мог себе представить. Винсент, упал на колени. Не от страха, а от торжества. От окончательной, всепоглощающей победы. Слезы, которых не было с четырнадцати лет, потекли по его щекам. – Я нашел тебя, – прошептал он. – я вернул тебя… Тень проступила на стене. Высокая, изящная, с микрофоном-тростью, улыбка была шире, чем когда либо. Тень засмеялась. Звук был похож на скрежет иглы по винилу, смешанный с радиопомехами. – Ты... ты здесь! – В некотором смысле. Твоя настойчивость... стала раздражающе постоянной частотой в эфире. Пришлось ответить. – Ты видел? Все, что я сделал? – Видел. Громко. Крикливо. Предсказуемо. – Голос звучал снисходительно. – О, милый мальчик... – голос Аластора был ласковым, как поглаживание лезвием по горлу. – Ты не вернул меня. Ты... пробил дыру. И я просто заглянул посмотреть, кто там так настойчиво стучится. И вижу... старую игрушку, которая выросла в такого шумного, амбициозного щенка. Это... трогательно. Слова были не теми, которых жаждал Винсент. В них не было благодарности, не было признания его жертв. Было любопытство. Интерес коллекционера к неожиданно ожившему экспонату. Винсент всхлипнул, по детски, унизительно. – Я все это делал для тебя! Чтобы ты вернулся! Чтобы мы... – Чтобы мы что, Вин? – Аластор перебил его, и в его голосе впервые прозвучала ледяная сталь. Чтобы правили вместе? О, мой дорогой. Я не делю трон. Я наблюдаю за спектаклем. А твой... стал повторяться. Один и тот же мотив: власть, отчаяние, жалкие попытки достучаться. Слова били как плеть. Вин плакал, трясясь всем телом, его богемная поза развалилась, оставив голого, истерзанного человека. – Так чего ты хочешь? Чего?! Моей души? Бери! Забирай ее… – Я уже сказал. Мне интересна она... целая. А ты... ты ее постоянно растрачиваешь. На этот шум. На эту игру в божество. Ты стал скучным, Вин. – Тень сделала шаг вперед, казалось, выходя из стены. – Не говори так... – простонал Винсент. – Не говори... Я все ради тебя... – Нет. Ты все ради того, чтобы заполнить дыру, которую я оставил. И потерпел неудачу. Жалко. – Голос смягчился, став почти ласковым. Но твоя преданность... все еще трогательна. Как верный щенок, который даже не понимает, что хозяин давно умер. Это было последней каплей. Последним, страшным осознанием. Все его жертвы, вся его боль, вся его жизнь - всего лишь "занятно" и "трогательно" для того, кого он обожествил. Он не был партнером. Не был равным. Он был развлечением. И теперь даже это развлечение наскучило. Винсент перестал плакать. Слезы высохли. Внутри воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Та самая, которую он всегда боялся. Но теперь она была желанной, потому что в ней был только один выход. Он медленно поднял голову. Его лицо, размытое слезами, было пустым. – Целая душа, – тихо повторил он. – Ты хочешь ее целой.. Он наклонился, взял со стола пистолет. Вес холодного металла в руке был удивительно успокаивающим. Тень Аластора замерла. В статичном воздухе, что то дрогнуло – не тревога, а любопытство. Живое, острое. – Винсент. Что ты задумал? – Ты говоришь, я растратил ее, – голос Вина был ровным, безжизненным. – Разменял на этот шум. – Значит, целой она может быть только в одном месте. – Он поднес дуло пистолета к виску. Металл был холодным на горячей коже. – Остановись идиот! Это... неинтересный финал твоей человеческой жизни. – В голосе Аластора впервые прозвучало, что то, кроме насмешки. Легкая нотка... раздражения? Винсент слабо улыбнулся. Это была улыбка полного, окончательного понимания. – Он покачал головой. – Нет. Я устал ждать. Ты хочешь целую душу? Получай. Сразу. Без промедлений. Возьми ее, ты имеешь абсолютные права на нее. – Я иду к тебе, Аластор. Не как бог, не как магнат. Как тот мальчишка из леса. И на этот раз... ты не сможешь просто от меня отвернуться. – ВИНСЕНТ БЛЯДЬ Выстрел в маленькой, звукоизолированной комнате прозвучал как хлопок пробки от шампанского. Гулкое эхо. Тихий стук тела об пол. Кровь и мозговая ткань брызнули на черный металл динамика. На стене тень Аластора дернулась, исказилась. Статический треск взорвался яростной, пронзительной какофонией, полной ярости и... шока. На миг силуэт стал четче, почти осязаемым, пальцы в перчатке сжали микрофон так, что казалось, он треснет. А потом, уже не для чьих либо ушей, лишь как последняя нота длиною в жизнь, из испачканного динамика донесся едва слышный, искаженный звук. Не смех. Не песня. Несвязный, полный чистой, немой статики звук, в котором, возможно, было все: и признание, и досада, и осознание, что самое интересное шоу только, что –нагло, бесцеремонно закончилось по собственному сценарию. На полу, лежало тело бога, который предпочел стать мертвым, лишь бы наконец то быть замеченным своим кумиром.