Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Смерть не была тишиной. Она была перезагрузкой. Сознание Винсента вспыхнуло в шипящем статическом белом шуме, боли от отсутствующего тела и всепоглощающего чувства стыда. Да, стыда, не ужаса, не смятения. Острого, жгучего стыда за то последнее, мокрое, размазанное по динамику действие. За ту финальную слабость. Потом материя – или ее адская имитация – сгустилась вокруг него. Он обрел форму не сразу. Сперва это были вспышки: отражение не лица, а экрана. Потом боль, тупая и давящая, в том месте, где должна быть голова. И наконец – он увидел. Не глазами. Каким-то периферийным, панорамным зрением, исходящим от... от корпуса старого лампового телевизора. Он был демоном. Теле-демоном. Его тело, мускулистое и обтянутое теперь темно-синей, почти черной кожей, было увенчано этой хрупкой на вид коробкой. Его голос больше не вырывался из горла – он звучал из встроенных динамиков, искаженный, с цифровыми задержками, но все еще его. Первые дни были кошмаром дезориентации. Он, Винсент, бог эфира, теперь прятался в вонючих подворотнях Пентограмма-сити, шарахался от крикливых демонов и испуганно гасил экран, когда на него обращали внимание. Его тщеславие – было разбито вдребезги вместе с черепом. Путь от никого до кого то в аду прокладывался не по красной дорожке, а по залитым гнилью и спермой полам бесчисленных баров. Винсент, с его телевизором вместо головы, был фриком даже для этого мира уродцев. И это давило. Первые вылазки были пыткой. Каждый взгляд, брошенный на его экран, заставлял внутренности съеживаться. Его голос из динамиков звучал слишком громко, слишком резко, выдавая нервозность. Он был богом эфира в прошлой жизни и нервным подростком в этой. – Я не могу так показаться на глаза Аластора.. Вонь дешевого адского пойла и пота. Он сидел в углу, экран настроен на приглушенное статическое свечение, пил не для удовольствия, а для храбрости. Мускулы его нового тела дрожали. Он заговорил первым с тощим демоном, торгующим крадеными передатчиками. Купил хлам за обещание "раскрутить" воображаемый канал. Демон посмеялся, но взял обещание. Первая, никчемная сделка. Первая ложь. Секс пришел позже и был актом агрессии, а не страсти. Суккуб в баре, увидев его, сначала фыркнул. Но в его цифровом голосе прозвучала хриплая угроза, а из кошелька (сшитого из кожи кого то знакомого) деньги. Его плоть была податливой, холодной. Винсент прижал его к стене. Он не видел его лица, только отражение своего экрана в грязном зеркале. Он трахал его, чтобы доказать, что может. Чтобы почувствовать хоть какую то капельку власти. Чтобы заглушить на секунду голос в голове, твердивший – тебе не рады, тебя не хотят. Кончил молча, экран на миг заполнился белым шумом. Убийства было логичным шагом. Для практики. Для послания. Он выследил в трущобах мелкого демона, заманил в ловушку под вышкой. Бой был коротким и грязным. Винсент был сильнее, но неуклюж. Он забил того насмерть обломком решетки, с диким, истеричным ревом. В ту ночь его экран впервые показал нечто четкое: кадр с камеры наблюдения с места убийства, зацикленный раз за разом. Он смотрел на это, дышал тяжело, и чувствовал, как страх понемногу отступает, замещаясь чем то твердым и темным. Опытом. Сделки с суккубами и импами пошли легче. Он понял их язык – язык пороков, невыполненных обещаний и сиюминутной выгоды. В очередном баре, он нашел глупую, пьяную суккубу. Она мечтала о славе, о том, чтобы ее "шоу" (примитивные танцы на столе) показывали на всех экранах. –Я могу это устроить, – голос Вокса гремел, уже с меньшими помехами. Он научился модулировать его, добавлять металлический отзвук уверенности. – у меня есть... технологии. Связи. – Какие связи, телевизор? – фыркнула она, облизывая бокал. – Те, что я создам. Отдай мне свою душу. А я дам тебе экран. На час. В самом поганом квартале. Но это будет начало. Он продавал воздух. Будущее. Но он продавал его убедительно. Его экран показывал ей промокадры несуществующих передач с ее силуэтом. Она, пьяная и наивная, купилась. Он заключил с ней сделку, пожав руки. Сила, влившаяся в него, была крошечной, но реальной. Он почувствовал, как изображение на его экране стало чуть четче, звук – чуть громче. Это было как наркотик. Идея с телевизорами пришла сама собой. Он видел, как демоны тупеют перед случайными, дырявыми экранами в тавернах, показывающими кровавые гладиаторские бои. Контроль над вниманием. Это он умел. У него не было заводов. Но у него были руки, воровские навыки и растущая репутация чудака, который, что то знает о "волшебных ящиках". Он собирал разбитые телевизоры со свалок, похищал их из покинутых логовищ. Чинил кое как, впаивая в них украденные детали. Получались дерганные, шипящие аппараты, показывающие лишь несколько каналов - хаотичный микс из украденных им образов: насилие, порно, абстрактные вспышки цвета, иногда – его собственная, пиксельная физиономия, рявкающая, что то о "силе Вокса". Это был мусор. Но в аду и это был товар. Продавал их мелким бандитам, владельцам самых отчаянных баров, таким же отбросам, как он сам. "Поставка" означала, что он тащил трещащий ящик через полгорода, получал за него деньги или обещание услуги. Но с каждым таким ящиком его "сеть" росла. Его влияние – нет, не влияние, присутствие – расползалось по самым гнилым уголкам Пентограмма-сити. Он был вирусом, медленным, назойливым, цифровым. Чувство стыда и неловкости никуда не делось. Оно просто стало топливом. Каждый унизительный секс, каждая грошовая сделка, каждый проданный хрипящий телевизор – это был кирпичик. Кирпичик в стене, которую он возводил между собой и тем чувством "никто". И в башне, которую он однажды воздвигнет, чтобы достать до своего личного, недосягаемого бога. Он ложился на матрас, экран гас, оставляя только слабое свечение. И в тишине, перед сном, он мысленно повторял не имя "Аластор", а новую мантру: "Я Вокс. И ты будешь смотреть на меня. Даже если мне придется выжечь свое изображение на каждом ебучем экране в этом аду". Ему было стыдно, стыдно за то кем он являлся в аду. Он не хотел, чтобы Аластор в нем разочаровался. Если он "никто" в глазах Аластора, он станет "кем то" для всего ада. Он заставит того увидеть. Не как жалкого поклонника, а как силу. Как угрозу. Как равного.