Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Клуб "Ад 666" был пристанищем для самого дна. Сюда приходили те, у кого не было даже намека на славу. Винсент, вернее, просто "парень с телевизором вместо головы", сидел в самом темном углу, экран потушен, чтобы не привлекать внимания. Он потягивал дешевое пойло, пытаясь заглушить стыд и страх. В кармане – жалкие гроши от продажи последнего телевизора. Его "империя" пока была грудой ржавого хлама на заброшенной вышке. Именно тогда в бар ввалился он. Демон в потрепанном, но отчаянно кричащем розовом пиджачке на голое тело. Он был тощ, глаза метались по залу с голодной, хищной оценкой. Не красавец, а так... вылитый голодный шакал. Он заметил Винсента и его потухший экран. В глазах блеснул не интерес, а расчет. Кто то новый. Кто то столь же отчаянный. Он подсел без приглашения, плюхнувшись на диван. – Эй, коробка. Не видел тут новых... талантов? Свеженьких мордашек? Голос Винсента, еще полный помех, выдавил: – Я не справочное бюро. – А жаль, – демон щелкнул языком, заказывая у бармена самую дешевую дрянь. – Мне нужны лица, тела, хоть, что то, что можно продать. А тут одни уроды, – он широко обвел зал жестом. – Я, между прочим, Валентино. Будущая звезда шоу бизнеса в этом дерьме. У меня... есть видение. Винсент медленно повернул к нему экран. – Какое видение? – Видение красоты, страсти, насилия! – Валентино разгорячился, его жесты стали шире. – Грешникам, даже здесь, скучно. Им нужно зрелище, нужны эмоции, а я могу их дать. Устроить самое отвязное, грешное шоу в этом кольце! Вот только... – он понизил голос, внезапно смутившись. – Никто не хочет сниматься. Говорят, у меня нет оборудования, нет аудитории. Одни пустые обещания… Винсент смотрел на него. На этого тощего, амбициозного сутенера с блестящими глазами. Он видел в нем отражение себя. Такую же жгучую, голодную потребность быть кем то. – А если бы аудитория была? – тихо спросил Винсент. – Если бы твое... шоу... могли бы увидеть, в других таких же норах. Валентино замер, его взгляд стал пристальным, острым. – Ты можешь такое сделать? – Могу попробовать, – Винсент указал на потолок, где висел разбитый, никому не нужный экран. – Я кое-что понимаю в этих штуках, но мне нужен контент. То, что будут хотеть смотреть. Глаза Валентино загорелись, это была вспышка делового азарта. – О, милый, контент – это моя специализация! Я найду самых отчаянных, самых голодных ублюдков в этих трущобах! Они будут делать, что угодно за глоток славы и пару монет! – Он протянул худую, костлявую руку. – Давай работать вместе. Ты – эфир. Я – плоть. Мы завоюем этот ебанный ад, и выебем его!! Винсент медленно протянул свою руку. Рукопожатие было холодным, металлическим, но в нем была сила нового союза. Союза двух отбросов, которые решили, что им нечего терять. Их первый студийный комплекс был рядом с вышкой Винсента. Валентино, на удивление, оказался чертовски убедительным вербовщиком. Он находил в тавернах демонш с потухшими глазами и демонов с нереализованной агрессией, и его сладкий, ядовитый шепот творил чудеса: "Хочешь, чтобы тебя увидели? Хочешь, чтобы тебя желали?". А Винсент тем временем колдовал над аппаратурой. Он сварил из украденных деталей примитивный передатчик и подключил к нему три жалких, кособоких телевизора, которые установили в соседних ночлежках. Первая трансляция была плохого качества, с помехами. Но на ней были они – первые "звезды" Валентино, неумело разыгрывающие порнодраму. И это увидели. Не тысячи, не сотни – несколько десятков пар глаз. Но это было начало. Деньги потекли. Сначала медленно, потом быстрее. Валентино, получив первые монеты, не "просадил" их, а вложил в новый, чуть менее потрепанный пиджак и пару бутылок чего то покрепче для перспективных кадров. Он учился быть не просто сутенером, а продюсером. Однажды, после особенно удачной сделки по продаже рекламы в их "эфир" (рекламы подпольной бойни), Валентино, слегка навеселе, обнял Винсента за торс. – Мы молодцы, Вокси. Мы команда. Лучшая в этом дерьме. Винсент резко вывернулся, экран мигнул красным предупреждением. – ВАЛ. – Ой, недотрога! – засмеялся Валентино, но в его глазах не было обиды, лишь азарт. – Ладно, ладно, но знаешь, я тебе больше, чем партнер по бизнесу. Я твой... ангел хранитель! Их рост был стремительным. VoxTek обрел имя. Телевизоры Винсента, теперь уже более сложные, с его фирменным логотипом, стали появляться в более престижных злачных заведениях. А контент Валентино становился все изощреннее. Он нашел свою нишу: дешевый, но заряженный животными инстинктами порок, упакованный в кричащую, вульгарную эстетику. И с ростом влияния росли и амбиции Валентино. И не только деловые… Он стал чаще задерживать на Винсенте свой взгляд, чаще говорить двусмысленности. – Вокси, а давай снимемся вместе? – предложил он однажды, когда Винсент настраивал новую камеру. – Фанаты с ума сойдут! – Блять Вал, у меня нет желания участвовать в твоих фантазиях. Мы деловые партнеры, и точка. Но Валентино не унимался. Его "любовные" атаки были такими же настырными и лишенными такта, как и его бизнес методы. Он мог прислать в логово Винсента букет адских, шипящих роз или заказать на их общий офис торт в виде двух сплетенных сердец. Винсент обычно выбрасывал это в мусоросжигатель, а Валентино лишь хихикал, как будто это была милая шутка. Однако Винсент терпел. Потому что Валентино, со всеми его нелепыми ухаживаниями, был гениален в своем деле. Он проникал в те слои ада, куда Винсент со своей техникой никогда бы не сунулся. Он договаривался, шантажировал, соблазнял. Благодаря ему, VoxTek становился не просто брендом, а необходимостью. Привратником в мир самого доступного и самого грязного развлечения, и Винсент использовал это. Он строил не просто медиа-империю. Он строил трамплин. Чтобы однажды оттолкнуться от этой липкой, вонючей массы похоти и низменных инстинктов и взлететь туда, где в гордом одиночестве парил его безупречный, невозмутимый демон в красно-черном костюме. А пока ему приходилось делить трон с розовым мотыльком, который видел в их союзе нечто большее. Это была цена роста. И Винсент был готов ее платить. И сила эта росла. VoxTek теперь был не просто сетью, это была система. Их с Валентино империя греха опутала целые районы. Телевизоры с логотипом буквы «V» были везде: в борделях, в пивных, в притонах, даже в приемных мелких криминальных боссов. Транслировали они в основном политические сплетни, пропаганду, заказные скандалы, которые Винсент мастерски фабриковал. Его лицо на экране стало символом новой, грубой, цифровой власти. Его начинали бояться. Валентино, раздувшийся от успеха и облачившийся теперь в невообразимо дорогие и кричащие костюмы, все еще позволял себе фамильярности, но уже с опаской. Он видел перемены в своем партнере, тот больше не просто отстранялся от прикосновений, в его голосе появилась сталь, способная прорезать любую глотку. Инцидент произошел в их новой штаб-квартире – переоборудованной под медиа-центр. В главном зале, где раньше был экран, теперь стояла гигантская панель управления с десятками мониторов. Здесь Винсент принимал отчеты. Демон по имени Скрич – низкорослый, имп с антеннами вместо ушей – отвечал за чистоту эфира в одном из районов. Его задача – глушить попытки конкурентов вещать на их частотах. Но в этот день конкурирующая банда провела удачную диверсию. На целых пятнадцать минут их похабный, самодеятельный канал вклинился в трансляцию флагманского шоу Валентино, заменив отточенный разврат на любительское видео с поеданием живых тараканов. Рейтинги, что важно, не упали, но принцип был нарушен, был нарушен контроль. Винсент внимательно слушал отчет Скрича, Скрич дрожал, запинаясь, оправдываясь сбоем в оборудовании. – ...и я, босс, я сразу все поправил! Никто даже не заметил! – Я заметил, – голос Винсента, настолько чистый и громкий, что задрожали стекла в мониторах. Он медленно поднялся с кресла. Его шаги, тяжелые, механические, отдавались эхом в тишине зала. Вокруг, застыв, стояли другие подчиненные, и сам сутенер, наблюдавший с любопытством, прищурившись. – Ты допустил, чтобы чужой сигнал перебил мой, – Винсент говорил тише, но от этого было только страшнее, его лицо на экране приблизилось, заполнив собой все поле зрения Скрича. – Ты позволил им усомниться, усомниться в том, что мой эфир – это закон, что я контролирую каждый пиксель, каждый герц. – Босс, простите, я... – Молчи. Винсент двинулся быстро, не по человечески быстро. Его рука схватила Скрича за шиворот и подняла в воздух. Имп забился, запищав. – Вы все! – Винсент повернул свой экран к замершей публике, его лицо исказилось демонической, яростью. – Смотрите и запоминайте! За проеб такого уровня – отвечают не деньгами, не выговором! За проеб такого уровня – отвечают болью…. Чтобы впредь ни у кого даже мысли не возникло, что можно быть небрежным со моим делом! И он начал избивать. Раз за разом с размаху вколачивал его телом в ближайшую металлическую стойку с аппаратурой. Удары, треск ломающихся антенн, приглушенные визги. Никто не шелохнулся, даже Валентино замер, его сладкая улыбка застыла на лице, в глазах мелькнул не страх, а...восхищение? И понимание, понимание новой иерархии. Через минуту Винсент бросил бесформенную массу, которая когда то была Скричем, на пол. Он повернулся к остальным, его дыхание было ровным. – Убрать это, и найти тех, кто это сделал, привести их ко мне. Живыми. Я хочу лично объяснить им правила вещания. Когда все закончилось и зал опустел, Валентино осторожно подошел. - Жестко, но эффектно. Мне понравился этот... перформанс. Винсент не повернулся к нему, глядя на пятно на полу, которое уже убирали приспешники. – Это не перформанс, это управление. Страх - самый четкий сигнал. Он не лагает и не дает сбоев. – О, я знаю, знаю, – Валентино томно вздохнул, проводя пальцем по краю экрана Вокса. На этот раз Винсент не отстранился. Он просто медленно повернул к нему свой экран, и на нем не было ничего. Ни ярости, ни отвращения. Пустота, холоднее любой агрессии. Валентино отдернул руку, как от огня. В его глазах промелькнула досада и... уважение. Он понял, что игра в "ухаживания" кончилась. Перед ним был не просто бизнес партнер. Перед ним был будущий Оверлорд. И с этим надо было считаться. По новому. А Винсент смотрел на исчезающее пятно. Он чувствовал не отвращение, а удовлетворение. Он не просто контролировал эфир, он контролировал поведение. И с каждым таким актом устрашения его образ становился страшнее, весомее, реальнее.