Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Винсент сидел в своей комнате в полной темноте. Единственным источником света было слабое свечение его собственного экрана, отбрасывающее синеватые блики. Технически, он достиг вершины, он был Оверлордом. Его империя, VoxTek, пульсировала вокруг него, гигантский цифровой организм, пронизывающий все. Он мог одним сигналом обрушить рынки, смешать с грязью репутацию конкурента. И от этого было невыносимо одиноко. Легионы подчиненных, дрожащий страх в глазах тех, кто его видел – было просто громким, крикливым эхом в пустом зале. Его хрупкое, вечно голодное эго било об одну и ту же каменную стену: сколько бы он ни работал, сколько бы времени ни прошло, он не получил самого главного. Одобрения. Того самого, ради которого он выстрелил себе в голову, ради которого вскарабкался из самого дна ада. Одобрения Аластора. Все его величие превращалось в ничто перед лицом этой невысказанной, неполученной оценки. Он был как ребенок, построивший песочный замок и отчаянно желавший, чтобы проходивший мимо строгий взрослый наконец кивнул и сказал: "Неплохо". Мысли его, обычно острые и расчетливые, теперь крутились вокруг одной оси: он достаточно продвинулся? Достаточно ли велика его империя, достаточно ли громок его голос, достаточно ли он страшен, чтобы... чтобы просто иметь право на разговор? Не на унижение, не на отмашку, а на разговор? Он ловил себя на том, что прокручивает в голове возможные сценарии, репетирует фразы, анализирует каждый мимолетный взгляд Аластора из прошлого. Он знал, что Аластор помнит. Конечно, блять он помнит! Как иначе? Но помнит ли он с тем же навязчивым трепетом, что и Винсент? Или это всего лишь давно закрытая папка в бесконечном архиве его бессмертной памяти? Он провел следующую неделю в режиме полного сталкинга. Отложил все дела. Валентино бесился, но Винсент его игнорировал. Он бросил все ресурсы VoxTek на одну цель: понять распорядок Аластора. Камеры, дроны, подкупленные информаторы из числа мелкой нечисти - все было пущено в ход. Винсент сам просиживал ночи напролет, вглядываясь в мозаику из уличных камер, вылавливая мельчайшие детали: тень, промелькнувшую в переулке, всплеск статики на определенной частоте в районах, которые Аластор посещал. И он выяснил. С ледяной, математической точностью. При всей своей кажущейся театральной непредсказуемости, Аластор, был демоном привычки. И среди множества ритуалов была одна, самая уязвимая, самая человечная. Каждый четверг, ровно в 23:00, он посещал тихий бар на самой окраине своих владений. Место было нарочито старомодным, без громкой музыки и кричащей публики. Он приходил один. Никакой свиты, никаких приспешников. Заказывал один и тот же напиток и сидел в одном и том же углу. Иногда, что-то помечал в кожаный блокнот. Иногда просто сидел, глядя в пространство над бокалом, его лицо не теряло привычную улыбку, но становилось задумчивым, почти усталым. Это было его личное время. Его слабость в безупречном расписании. Узнав это, Винсент не почувствовал триумфа. Он почувствовал желчность. Вся его империя, весь посеянный им страх, вся накопленная власть - в этот миг превратилась в ничто, в пыль, развеянную ветром. Потому что все это не смогло дать ему того, что имел Аластор в этом простом ритуале: подлинного уединения, спокойной уверенности, не нуждающейся в постоянной демонстрации. Аластор мог позволить себе быть одиноким по выбору. Винсент же был одинок от безысходности. Он нервничал. Его экран, мерцал, выдавая внутреннюю дрожь. Он думал только об одном: как подойти? Как встроиться в этот ритуал, не разрушив его, не вызвав немедленного отторжения? "Невзначай навестить" - это была иллюзия. Аластор знал бы, что это не случайность. Вопрос был в том, сочтет ли он эту наглость достаточно интересной, чтобы не стереть на месте. – В пизду, будет как будет…. – Пожимая плюшевую акулу в своих широких ладонях, промолвил Винсент. Вид был сюрреалистичным. На нем была мягкая пижама из темно-синего плюша, сшитая в виде акулы. Капюшон с оскаленной пастью и плавниками свисал у него на спине. Рядом на прикроватной тумбе стоял высокий стакан с розовым молочным коктейлем, украшенный взбитыми сливками и крошечным бумажным зонтиком. Он грустно сделал через тонкую трубочку маленький глоток. Комната вокруг него была воплощением минимализма и власти - холодный металл, стекло. И посреди этого царства - он, гигантский теле-демон в детской пижаме, съежившийся и неуверенный. Он погладил плюшевую акулу по голове. – Завтра четверг, – произнес он вслух, обращаясь к игрушке, как к единственному понимающему существу. – Он будет там. Сидеть. Писать, что то в блокноте или смотреть в никуда. А я... я подойду. Он сделал еще один глоток коктейля, сладкий вкус клубники и сливок на миг отвлек от горечи в душе. – Что я скажу? "Привет, я тут мимо проходил"? Он же не дурак… все знает. Знает, что я следил. Знает, что я... – Винсент замолчал, его экран на секунду заполнился хаотичным мельтешением пикселей. – Он знает, что я до сих пор не могу дышать, когда думаю о нем. Он прижал акулу к груди. – Я всем говорю, что мне плевать. Валентино, всем этим подхалимам... Я строю империю, я всем заправляю. А сам сижу тут, в этой дурацкой пижаме, которую заказал втайне ото всех, и трясусь от страха, что завтра он опять посмотрит на меня, как на... на назойливого таракана. И в этот момент, говоря о своем страхе, о своей нелепой уязвимости, Винсент становился настоящим. Не Воксом.. А Винсентом. Все слои брони – спадали, обнажая ту самую, незащищенную рану, которая никогда не закрывалась. Его голос терял все эффекты, становясь просто человеческим, бесконечно усталым. – А что, если он улыбнется? – прошептал он почти неслышно. – По настоящему? Не той своей ядовитой ухмылкой. А... просто. Скажет: "Привет, Винсент. Рад тебя видеть". – Он зажмурился, экран на миг потемнел. – Я, наверное, тут же расплачусь. Или взорвусь. Или и то, и другое. Он поставил пустой стакан, обнял плюшевую акулу двумя руками и лег на бок, уткнувшись экраном в мягкую подушку. И в этой детской, нелепой, отчаянно грустной позе, обняв игрушку в акульей пижаме, Винсент засыпал. Завтра ему предстояло снова стать Воксом – грозным, уверенным, неумолимым. Но Перед тем как погрузиться в сон, в уютной темноте своей спальни, Винсент позволил себе роскошь самой запретной, самой сладкой глупости. На его экране, обычно столь строгом, проступила мягкая, смущенная улыбка. Он прижал плюшевую акулу к "щеке" и закрыл глаза, отдавшись потоку розовых, нелепых фантазий. Он представлял себе не ад, а какое-то другое, параллельное место. Может, ту самую хижину, но не темную и пахнущую кровью, а теплую, залитую солнцем, сквозь окна которой падает пыль. И там, за старым деревянным столом, сидит не демон, а просто... Ал. Без микрофона, без оскала. В простой белой рубашке с закатанными рукавами, читает газету. И смотрит через стол на Винсента – не на Вокса с экраном, а на него самого, живого, с горящими щеками - и качает головой с легкой, незлой усмешкой: "Ну и что ты там опять натворил?" А еще он представлял, как они вместе. Не в битвах за власть, не в мрачных застольях с каннибалами. А в каком-нибудь глупом, человеческом месте. В кинотеатре. Винсент крадет попкорн из его ведерка, а Аластор делает вид, что не замечает, но уголок его губ подергивается. Или они едут на машине (почему-то кабриолете 50-х годов) по ночной трассе, радио играет тот самый джаз, и они не говорят ни о чем важном. Просто едут. И Винсенту не нужно ничего доказывать. Он может просто молчать и смотреть, как свет фонарей скользит по профилю Аластора. Самой жестоко-милой фантазией была та, где Аластор... трогал его. Не с жестокостью, не с похотью, а с простой, бытовой нежностью. Клал руку ему на плечо, поправлял воротник, вытирал пальцем пятнышко от коктейля с угла его губ. Винсент в этих мыслях замирал, сердце заходилось, и он чувствовал жар по всему телу. – А что, если бы... – думал он, уткнувшись экраном в мягкий плюш капюшона. – ... если бы он просто позвал меня "Винсентом" не в баре, а тут? Сказал бы: "Винсент, хватит маяться, иди сюда". И в его воображении он подходил. И Аластор обнимал его. Не как любовник, а как... как кто-то очень старый и очень уставший, кто наконец-то перестал сопротивляться. И в этом объятии не было страсти, только тишина. Тишина и покой, которых Винсент не знал никогда - ни в жизни, ни в смерти. На экране в темноте дрожала глупая, счастливая улыбка. По его пиксельным щекам катились одна за другой светящиеся слезинки – не от боли, а от этой невыносимой, прекрасной выдумки. Он знал, что это ерунда. Детские грезы. Утром он проснется, наденет свою маску власти, и пойдет на реальную встречу, где его, скорее всего, ждет ледяная вежливость или откровенное презрение. Но сейчас, в теплой пижаме, с мятой игрушкой в руках, он позволял себе эту слабость. Позволял мечтать, о том, где его любовь - не больная одержимость, а просто любовь. И где тот, кого он любит, смотрит на него не как на помеху в эфире, а как на... свою тихую, личную радиостанцию, которую он включает, когда хочет почувствовать себя не Оверлордом, а просто Алом. С этой нелепой, розовой мыслью и с дурацкой улыбкой на экране Винсент наконец уснул, все еще крепко обнимая плюшевую акулу. Завтра будет дипломатия, нервы и боль. Но эта ночь принадлежала ему и его самым сокровенным, самым наивным грезам.