Желание согреться

      Альдо обманчиво ласковым движением, движением из прошлой жизни, обхватил голову Робера ладонями, обнял, чуть не прижался лбом ко лбу. Прошептал с какой-то горькой страстностью: — Ты же понимаешь, что я все равно узнаю, кого ещё ты впутал в заговор? — потянул голову бывшего друга на себя, так что разом заныли все мышцы спины и плечей, прикованных к стене за запястья короткими цепями. Робер сглотнул пересохшим горлом: — Альдо… ты тоже должен понимать, что я не сказал бы, даже если бы кого-то знал. Нельзя предавать людей, которым ты должен… Альдо мягко закрыл его губы ладонью. — Очень верные слова. Я облегчу твой выбор. Он ударил несколько раз в дверь камеры и сказал заглянувшему из коридора стражнику: — Тащите. Роберу остро захотелось проснуться, развеять этот дурной кошмар или оказаться снова во вчерашнем дне, когда его ещё не арестовали, когда все было изматывающе ужасно, но не было полного бессилия. А сейчас было именно оно. Потому что стражники резкими рывками, точно двигали мебель, втащили в камеру Алву. Он пытался перебирать ногами и идти сам, но для стражи эти движения были слишком слабыми и медленными — проще было тащить сановного узника, как мешок муки, обивая им все углы и пороги. Пока Рокэ приковывали к противоположной стене камеры, Роберу удалось бросить на него взгляд. И увиденное испугало Иноходца больше, чем он ожидал. Рокэ был, похоже, болен и измучен сильнее, чем в камере над пекарней в их прошлую встречу — обветренные высохшие губы, шелушащийся нос и исхудавшие щеки, лихорадочный румянец, темные впадины под воспаленными глазами, тяжелое хриплое дыхание, спутанные волосы только что разбуженного от тяжелой лихорадки человека. Некогда белая рубашка и черная шевелюра Ворона были в воде — похоже, именно так его разбудили только что. От этого или от промозглого воздуха камеры Рокэ ощутимо трясло, и только сжатые до остроты скул челюсти мешали его зубам отстукивать рваный ознобный ритм. А главное — глаза. Робер увидел в них не столько высокомерное безразличие актера, которого вынуждают играть в глупой пьесе, привычное ему в Рокэ, сколько бессилие и безнадежную усталость человека, потерявшего надежду бороться. Робер постарался пересечься с Вороном взглядами, чтобы передать… он сам не знал что… возможно, в нем сейчас было чуть больше сил и надежды, чем в Рокэ, возможно, он мог бы поделиться ими, если бы только Алва был согласен их принять… Губы Робера сжались, а глаза чуть расширились и моргнули в приветствии. Рокэ лишь остановил на Робере пустой измученный взгляд, подержал его мгновение и вновь опустил. Альдо хлопнул в ладоши, словно уличный актер, созывающий публику к своему фургону и предвкушающий действие, которое начнётся с минуты на минуту. Его подернутый масляной дымкой взгляд остановился на Робере. Сюзерен приблизился и проговорил ему в лицо тихо и раздельно: — Вот тебе выбор. Вот человек, которому ты должен жизнь, не так ли? Ты так хотел проведать его в Багерлее. Вот вам и счастливый случай. Видишь, с ним неплохо обращаются, — Альдо прошел через камеру, приближаясь к Рокэ, но как будто не решаясь встать вплотную. — Вдосталь тепла, воды и музыки. Впрочем, ты сам все видел. Робер собрал все свои жалкие навыки лжеца и интригана, чтобы презрительно усмехнуться, глядя в лицо Альдо. — Правда думаешь, что меня тревожит жизнь этого ызарга? Альдо остро улыбнулся в ответ, так что отчего-то в желудке стало холодно, как будто туда протолкнули кусок льда. — Правда. Я неплохо знаю тебя, Робер. В тебе есть эта глупейшая черта — ты постоянно кому-то что-то должен. А Ричард в деталях рассказал мне, что было в Сагранне. Он правда не знает, о чем вы говорили ночью накануне твоего отъезда, когда твой кровник, кроме жизни, подарил тебе ещё и коня вместе с кошельком. Он подарил, а ты взял. Робер почувствовал, как против воли лицо обдает жаром стыда. Да, он помнил свои мысли тогда. Они были очень похожи на вкрадчивые слова Альдо сейчас. А он взял… От убийцы отца, Мишеля, Арсена и Сержа. От убийцы Эгмонта Окделла. Альдо ласково провел по слипшимся от крови волосам Робера, а потом больно сжал их у корней. — Может, он предложил тебе тогда легкий и прямой путь — как вернуться в Талиг, ко двору, как предать своего нищего короля и его безнадежное дело, а? Робер выдавил сквозь зубы: — Несусветная чушь… Альдо отпустил его голову и вновь отошёл к двери, подзывая из коридора писца и палача с подмастерьями. — Вот и проверим. Пишите, любезный. Начинаем дознание Повелителя Ветра, герцога Рокэ Алва, обвиняемого в организации заговора против государства и королевской семьи, и Повелителя Молний, маркиза Эр-При, герцога Робера Эпине, сей заговор по его наущению осуществлявшего. Проводится допрос с целью выявления пособников, сообщников и всех причастных к оному заговору. Начинайте, мэтр, — кивнул он палачу. Робер даже не понял сперва, зачем Рокэ распластали на истоптанном полу камеры, почему один здоровяк подмастерье сел ему на спину, а другой споро распустил завязки штанов. Вспомнились розги, коими потчевал их с братьями по особым поводам дед. А после Робер против воли взглянул и все понял. И увидел засохшую кровь на тощих бедрах Алвы и развороченное, разорванное срамное место, и как против воли вздрагивало тело Рокэ от каждого движения палачей, и как в привычном бессилии он прижался лбом к каменному полу, сжав зубы. Робер рванулся к сюзерену, забыв на мгновение об оковах — тут же напомнили о них остро стрельнувшие болью запястья и плечи: — Альдо, нет! Нет, ты не мо… — А ты можешь? — сюзерен оказался рядом неожиданно быстро. — Можешь допустить, чтобы они это сделали? — Альдо всмотрелся в душу острым масляным взглядом. Он же наслаждается, — вдруг с ужасом понял Робер. — Он не просто допрашивает меня, ему в радость то, что делают с Алвой… Как бывает дикарю в радость ломать инструменты сьентификов и скульптуры, смысла которых он не понимает… или просто не желает признать достоинства того, что доставляет радость его врагам… О, Лэйе Астрапэ, как я раньше не видел этого… Или раньше он таким не был? Алва взвыл рядом хрипло, задавленно, в пол. Робер бросил взгляд на творящееся бесчестье и тут же в ужасе отвел взгляд. То, с каким привычным проворством крепкие подмастерья ввинчивали во внутренности Рокэ какой-то железный инструмент с расширяющимся наконечником было поистине противоестественным зрелищем, схожим с какой-то лекарской хирургической операцией. К горлу Робера подкатила желчь, он с силой проглотил обжигающий ком, закашлялся, прохрипел: — Останови это, Альдо. Останови, прошу! — Ты знаешь, что мне нужно. — Я знаю. Дай мне сказать! Останови их! Альдо взмахнул рукой, и подмастерья замерли, а палач как-то сложил этот ужасающий инструмент и извлек его из своей жертвы. Алва хрипло, на одной ноте, взвыл ещё раз. Его тело дрожало, как в судорогах, пытаясь инстинктивно уйти от удерживающих его кандалов и палачей. Но потуги были бессмысленны. Будь даже он в полной своей силе, железо и потные молодчики удержали бы его, а сейчас, измученный уже явно не первым допросом и болезнью, он понимал бессмысленность сопротивления. Только тело его ещё не до конца сдалось. Альдо энергичным живым движением перешагнул через раздавленного на полу Ворона, вновь готовясь слушать Робера: — Имена, герцог. Мы ждем. Робер рвано выдохнул. — Я знаю их только по условленным прозвищам… мы встречались в предместье в оговоренные ночи и не видели лиц друг друга, но я смогу описать… Лицо Адьдо дернулось в гневе и также дернулась рука с зажатой перчаткой, приказывая возобновить пытку. Он бросил палачу сквозь зубы, будто недовольный блюдом аристократ повару: — Добавьте перца, мэтр. И тут же снова, в лицо Роберу, сжав его подбородок железными пальцами: — Не смей. Мне. Врать, — почти змеиное шипение в такт с ударами головой о стену. И крик Алвы, сорванный, оглушающе громкий в маленькой камере, захлебывающий в нехватке воздуха, когда палач щедро полил разверстую рану перед собой чем-то буро-красным из большого флакона. Робер не мог не смотреть на ужас, происходящий прямо у его ног, но старался не смотреть хотя бы в лицо Рокэ. Быть может, так ему будет проще пережить это бесчестье. Впрочем, Алва тяжело дышал в пол, не поднимая взгляда. Во вдохах слышны были короткие инстинктивные всхлипы. Альдо с каждым ударом бил об стену затылком все сильнее: — Иначе. Мы. Придумаем. Что. Ещё. С. Ним. Сделать! В глазах у Робера полыхнули белые и красные вспышки. Но он понимал, что это не боль. Это совсем не боль по сравнению с тем, что делали с Рокэ. Из-за него. Всё это из-за него… Альдо, словно вторя его мыслям, вцепился в спутанные мокрые волосы Ворона, с силой поднял его лицо от пола, заставив хрустко выгнуть шею в сторону Робера. Против воли Робер смотрел и видел — как с каждым толчком палачей выдавливались из зажмуренных глаз невольные, позорные слезы, как стекали по губам и подбородку вязкие капли крови из разбитого, раздавленного о камни носа, как при каждом усилии смолчать обнажались и скрипели окровавленные зубы. И вместе с ними раздавались рваные, похожие на всхлипы судорожные вдохи, перемежаемые коротким, почти звериным рычанием. Роберу было гадко от самого себя до тошноты и вместе с тем стыдно, словно он наблюдал за тем, что никогда и никому не должно было стать известно. Если Рокэ выживет в этом каменном мешке, он убьет всех, кто здесь был, — пронеслась глупая посторонняя мысль. — И меня — первым. Я не помешал, хотя мог. И вновь Альдо стало мало происходящего. Он с силой встряхнул Алву за волосы, заставляя взвыть от очередного разрыва и открыть полные неконтролируемых слез глаза. — Скажи ему Робер, не мне. Скажи ему, что тебе плевать, что с ним делают. Или назови заговорщика. Имя! Одно имя! Робер судорожно прокрутил мысленно имена придворных аристократов. Те негодяи, кого он не прочь был подставить, были верны Альдо до гробовой доски и тупы как бараны… Сюзерен не поверил бы этой лжи. Быть может, все же попробовать?.. В ушах снова встал вой Алвы. Если так с ним будут поступать за каждую ложь Робера… Нет… Нет! На мгновение перед Робером пролетела мысль… тень мысли назвать одно из настоящих имен, но его тут же продрало ледяным ужасом — представилась маленькая, хрупкая, смелая Айрис, растоптанная, смятая и обесчещенная палачами на его глазах… толстый умный отважный Наль, превращающийся в кусок обезумевшего от боли мяса под щипцами и клеймами палача… прекрасная, сильная, несломленная Марианна с выколотыми глазами и седыми волосами… полный отважных выдумок и острот Марсель, захлебывающийся не смехом, а кровью… и тонкая, полупрозрачная, беременная Катари, которую тоже притащат в этот закуток и будут вынуждать смотреть на то, что делают с ее любовником, отцом ее нерожденного ребёнка… Нет, он не имеет права. И Рокэ тоже не пошёл бы на это. Альдо вновь потряс Алву за волосы, выгибая его над полом: — Скажи же своему спасителю хоть что-то, Робер. Иначе мне снова покажется, что в мясе маловато перца… — Нет! — Робер дернулся, звеня цепями и торопливо выдавил из себя: — Мне плевать… мне плевать на него, слышишь! Я ничего не скажу… что бы ты с ним не сделал! Альдо ухмыльнулся страшно, словно Закатная тварь. — Что бы ни? А это вызов, Робер. И снова палачам: — Хватит трахать его этой железкой, займитесь делом сами! В следующие полчаса Робер срывал голос от крика, сначала прося и приказывая, а потом и умоляя прекратить бесчестить Ворона. Альдо больше не верил его словам и ждал только конкретных имен. Рокэ оставался молчаливым и безразличным, будто палачи сношали труп. Впрочем, по грубости их движений и слов — только с трупом так и можно было бы поступать. Когда кому-то особенно резким болезненным движением удавалось вырвать из Ворона стон или крик, остальные встречали это возбужденным гвалтом и воем одобрения. Порой Роберу казалось, что окровавленное нагое тело облепили какие-то обезьяны или шакалы, но точно не люди… Через полчаса, которые ощущались как нескончаемая ночь, палач и подмастерья окончили свое позорное дело по несколько раз, залив Ворона семенем. Альдо ещё раз уточнил у Робера не надумал ли он заговорить. Тот молча покачал головой. Ему уже было все равно. Он видел только бесчувственное обезображенное тело на полу. Ему нужно было коснуться жилки на шее Рокэ и увериться, что… Что? Что он жив и, значит, над ним и дальше будут измываться? Он страшным сипом прохрипел вслед стражникам, чтобы его открепили от стены. Они переговорили с палачом и действительно сделали это. И даже принесли вскоре в камеру ведро ледяной воды и большой кусок необметанной холстины. Как саван… — медленно и отстраненно подумал Робер. Он долго и как мог бережно обмывал тело Ворона от грязи и крови, молясь всем богам, чтобы тот не очнулся раньше времени, а после по капле напоил его, вновь дрожащего в лихорадке, с края намоченного платка, и, завернув в холстину, устроил его плечи на своих коленях, пытаясь передать измученному телу Алвы все тепло, которое было в Робере. Хотя бы это он мог для него сделать. Вина скреблась и жгла внутри, заставляя трястись руки, убеждая, что он может сделать много, много больше… если только не будет упрямится и назовет Альдо Леворуковы имена… Но разум раз за разом заставлял молчать вину. Робер краем сознания понимал, что Алву и дальше будут мучать просто потому, что Альдо нравится это видеть… И потому что в Багерлее, если он заговорит, появятся новые зрители, которым можно показать этот отвратительный спектакль. Через несколько часов, когда Робер наконец начал задремывать, Алва резко дернулся в коконе из ткани и рук Робера, зашипел, замычал от боли. Робер прошептал успокаивающе, ослабляя невольное объятие: — Это я, Рокэ. Я отодвинусь, если пожелаете. Так просто… теплее для вас… Рокэ замер, больше не дергаясь и почти обмякнув в спине и плечах. Хрипло просипел на грани слышимости: — Вы вовсе не должны… Робер покачал головой. — Не вздумайте слушать Альдо! — жарко прошептал он в то место покрывала, где виднелись волосы Алвы. — Я вам помогаю не потому что вы подарили мне жизнь, Дракко и кошелек… — Почему же? Робер шумно вдохнул воздух, точно налетел на стену. Что ему сказать? Что он Роберу больше не враг? Что Робер понимает его лучше, чем Альдо и всех его прихвостней? Что, если бы Ворон позволил, он назвал бы его другом… Или что Алва нужен Талигу? Нет… это уж совсем подлость, так говорить… — Да потому что… вы… вас… вы не заслужили этого… никто никогда не заслужил этого… Рокэ издал какой-то звук — то ли смешок, то ли всхлип. — Какая разница… я сам вернулся в Олларию… и сам изводил вашего Альдо на допросах… вот он и… потерял веру в слова… и вам нет нужды… хлопотать вокруг меня… изображать, что все в порядке… будто я просто ранен… Робер дотронулся до его лба — кожа была сухой и горела в лихорадке. — Вы и ранены. Телесно и душевно… И это я позволил этому случиться… Рокэ стиснул бледными изодранными о камни руками холстину. Прохрипел, царапая ткань большими пальцами, словно вбивая слова под кожу Робера: — Глупость, Эпине, полная глупость! Эти господа… допрашивали меня… не меньше раза в неделю… ещё до вашего ареста… Запомните! Ваш белоштанный юноша врет вам! Ничего… почти ничего не изменилось! Он просто… вошёл во вкус… Нет на вас никакой вины… Рокэ крупно вздрогнул и попробовал замотаться в ткань сильнее. Робер помог ему. Рокэ хрипло сонно повторил: — Нет на вас никакой вины… вы неплохо держались, Эпине… продолжайте в том же духе… Робер нашел его ледяные руки, взял в свои, горячие, согревая. — Тогда и вы бросьте винить себя, Рокэ. Что за глупости, при вашем-то самомнении? Рана есть рана… где бы… она ни была. Все эти бредни про осквернение оставьте дикарям и священникам… кажется, вы их всегда не очень-то почитали. Рокэ издал что-то, больше похожее на смешок, чем на хрип. — Договорились… никаких разговоров о вине… только если о Крови и Слезах…